Жанр: Любовные романы
Барабаны осени.
...л факел к потолку, отыскивая место,
где просочилась вода.
— А? — Ян, спавший на низенькой кровати, которая на день
задвигалась под нашу, перевернулся с боку на бок и вопросительно замычал.
Ролло, настоявший на том, чтобы спать вместе с Яном, издал короткое
уфф!
и
снова громко захрапел.
— Протечка, — объяснила я племяннику, щурясь на свет факела. Мне
вовсе не хотелось, чтобы моя драгоценная пуховая постель вспыхнула от какой-
нибудь случайной искры.
— Ох, — Ян потянулся и прикрыл лицо ладонями. — Снова дождик,
да?
— Должно быть.
Окна у нас были затянуты кусками промасленной оленьей кожи, сшитой на скорую
руку; звук они пропускали отлично, но сейчас снаружи ничего не было слышно.
Однако в воздухе висела та особая тишина, что приходит вместе со снегопадом.
Снег валил неслышно, на крыше образовывались целые сугробы, а потом они
начинали таять от тепла, поднимавшегося снизу, и ползли вниз по скатам
крыши, оставляя за собой ледяные дорожки и сосульки на карнизах. Но время от
времени талая вода находила щель в дранке, или же от тяжести снега щепы
расходились в стороны, и тогда на нас сыпался ледяной дождик.
Джейми воспринимал подобные проникновения воды в дом как личное оскорбление
и тут же бросался латать дыру, не откладывая дела ни на минуту.
— Вон, смотри! — воскликнул он. — Вон где. Видишь?
Я перевела взгляд от волосатых ног, красовавшихся прямо передо мной, к
потолку. И в самом деле, факел высветил черную линию разошедшейся щепы,
причем по обе стороны дыры уже расползались темные пятна влаги. Пока я все
это рассматривала, на потолке медленно набухла капля прозрачной воды,
блеснувшая красным и желтым, — и упала прямо на подушку рядом со мной.
— Мы можем немножко передвинуть кровать, — предложила я, хотя и
без особой надежды. Это ведь было не в первый раз. Бесполезно было
доказывать Джейми, что ремонт может прекрасно подождать до утра; Джейми
только фыркал в ответ и заявлял, что ни один уважающий себя мужчина не
потерпит подобного безобразия.
Джейми отошел от кровати и бесцеремонно пнул Яна голой пяткой.
— Вставай, будешь мне показывать изнутри, где дыра, а я залезу на
крышу. — Схватив несколько кусков кровельной щепы, молоток, резак и
горсть гвоздей, он пошел к двери.
— Эй, ты что, полезешь на крышу в таком виде? — спохватилась я,
подскакивая на кровати. — На тебе же новая шерстяная рубашка!
Джейми остановился у порога, бросил на меня короткий взгляд и потом, с видом
одного из первых христианских мучеников, положил на пол инструменты, снял
рубашку, отшвырнул ее в сторону — и величественно вышел наружу, воевать с
течью, и даже его ягодицы выражали решимость.
Я крепко потерла ладонями заспанное лицо и застонала.
— Да ничего с ним не случится, тетя! — заверил меня Ян. Он широко
зевнул и неохотно выбрался из теплой постели.
Топот ног по крыше возвестил нам, что Джейми уже на месте. Мне пришлось тоже
вылезти из-под одеяла, как это ни было неприятно, — и Ян взобрался на
нашу кровать и просунул обгорелую веточку между отсыревшими щепами, а потом
еще и постучал по стропилу, давая наводку.
Далее последовали треск и стук, пока Джейми выдирал пришедший в негодность
кусок кровли и заменял его новым, и течь соответственно на время усилилась,
но потом от нее только и осталось, что ком снега, успевший провалиться
внутрь в тот момент, когда Джейми сдирал дефектную щепу.
Вернувшись в постель, Джейми прижался ко мне всем своим замерзшим телом,
притиснул меня к ледяной груди и благополучно заснул, осознавая свою правоту
и будучи весьма довольным тем, что он в очередной раз защитил свой дом от
страшной угрозы.
Наш плацдарм на склоне горы был хрупким и не слишком устойчивым — но тем не
менее это был плацдарм, где готовилось будущее наступление. У нас было не
слишком много мяса, потому что на серьезную охоту у мужчин не хватало
времени, так что добывали они в основном белок и кроликов, которые теперь,
как большинство грызунов, устроились на зимних квартирах, — но зато у
нас было в достатке сушеных овощей, от батата до тыкв, а заодно куча дикого
лука и чеснока, да еще пара бушелей орехов и небольшой запас целебных трав,
которые я умудрилась собрать и высушить. Конечно, диета у нас была довольно
скудной, но до весны мы вполне могли дотянуть.
Поскольку вне дома теперь мало что можно было сделать, у нас появилось
время, чтобы просто поговорить, рассказать друг другу какую-нибудь сказку,
помечтать. Джейми нашел время, чтобы помимо таких полезных вещей, как ложки
и миски, вырезать из дерева еще и набор шахматных фигур, и теперь постоянно
уговаривал то меня, то Яна сыграть с ним.
Ян и Ролло, отчаянно страдавшие от необходимости сидеть в закрытом помещении
(я называла это состояние
домашней лихорадкой
), частенько отправлялись в
Аннэ Оока, и иной раз участвовали в охоте вместе с молодыми индейцами из
деревни, — и тем явно нравилось общество Яна, а в особенности Ролло.
— Парень говорит на языке индейцев куда лучше, чем говорил когда-то на
греческом и латыни, — весьма кисло заметил однажды Джейми, наблюдая за
тем, как Ян обменивается ругательствами с одним из индейцев, когда те
отправлялись в очередной поход.
— Ну, если бы Марк Аврелий писал о том, как выслеживать дикобраза,
думаю, он нашел бы в Яне искреннего почитателя, — сказала я, стараясь
утешить Джейми.
Я, конечно же, всей душой любила Яна, однако ничего не имела против его
частых отлучек. В такой тесноте, в таком маленьком доме трое — это уже целая
толпа.
Ничто в мире не может быть лучше пуховой постели и открытого огня в очаге...
разве что пуховая постель, в которой рядом с тобой лежит нежный и пылкий
любовник. Когда Ян отсутствовал, мы могли не беспокоиться о том, чтобы
зажигать вечером сальные свечи, — мы просто заваливались в постель с
наступлением темноты и лежали рядом, болтая заполночь о том, о сем, смеясь,
вспоминая прошлое, строя планы на будущее, и то и дело, прервав разговор,
наслаждались близостью, радуясь тому, что мы вместе.
— Расскажи мне о Брианне...
Джейми повторял это часто; он мог до бесконечности слушать истории о детстве
Брианны. Что она говорила, как ходила, что делала, во что я ее одевала. Как
она причесывалась, что любила и так далее.
— А я тебе говорила, как меня один раз пригласили в ее школу, чтобы я
рассказала о том, что это такое — быть врачом?
— Нет. — Джейми повернулся на бок, устраиваясь поудобнее, поближе
ко мне. — А зачем это было нужно?
— Ну, в школах это называют днем выбора профессии. Школьное руководство
приглашает множество разных людей, чтобы они рассказали детям о разных
занятиях, объяснили, какие перспективы дает та или иная работа, в чем она
состоит. Дети должны иметь представление, например, о том, чем занимается
адвокат, или пожарный...
— Мне казалось, с пожарным и без того все ясно.
— Ну! Или ветеринар — это врач, который лечит животных... или дантист,
который лечит только зубы...
— Лечит зубы? Да что вообще можно сделать с зубами, кроме как
выдернуть, если они заболят?
— Ну, ты бы удивился, если бы увидел, что можно с ними сделать. —
Я смахнула с лица волосы и приподнялась на локте. — Ну, в общем, они
приглашали меня в такие дни, потому что тогда это было не таким уж частым
явлением — женщина-хирург.
— Думаешь, сейчас это в порядке вещей? — Джейми расхохотался, и я
лягнула его в голень.
— Ну, вообще-то женщин-врачей много, вот только хирурги... Ладно,
неважно. И вот я туда пришла, рассказала им о себе и ответила на вопросы, и
один маленький мальчик вдруг встал и сказал, что его мама говорит, что
вообще все женщины, которые работают, не лучше проституток, потому что они
должны сидеть дома и заботиться о семье, а не крутиться целыми днями среди
посторонних мужчин.
— Не думаю, чтобы его мама видела так уж много проституток.
— Да, пожалуй. Во всяком случае, не среди работающих женщин. Но когда
он это сказал, Брианна вскочила и во все горло заявила:
Ну, тебе лучше
порадоваться тому, что моя мама — доктор, потому что сейчас она тебе
понадобится!
И тут же изо всех сил стукнула его по голове своим учебником
арифметики, а когда он свалился на пол, она прыгнула на него и дала ему
кулаком в зубы.
Я почувствовала, как затряслись грудь и живот Джейми, прижимавшиеся к моей
спине.
— Ай да храбрая малышка! Надеюсь, учитель ее не выпорол за это?
— В школах не бьют детей. Ей пришлось просто написать письменное
извинение этому мальчику, но и ему пришлось письменно извиниться передо
мной, и Бри решила, что это честный обмен. Но тут обнаружился еще один
скандальный момент. Отец этого мальчика оказался врачом, да не просто
врачом, — это был один из моих коллег в госпитале!
— А тебе, наверное, дали то место, которого он сам добивался?
— Эй, как это ты угадал?
— Ммм... — Дыхание Джейми согревало и щекотало мою шею. Я потянулась
назад и погладила длинное волосатое бедро, мои пальцы просто наслаждались,
ощущая мощные выпуклые мускулы.
— Ты говорила, что она учится в университете, изучает историю, как
Фрэнк Рэндэлл. А она никогда не хотела стать доктором, как ты? —
Большая ладонь накрыла мою ягодицу и принялась мягко массировать ее.
— Хотела, пока была совсем маленькой... я часто брала ее с собой в
госпиталь, и она просто глаз не могла отвести от тамошнего оборудования; и
ей нравилось играть с моим стетоскопом и отоскопом... это такая штука, при
помощи которой осматривают глаза, но потом ее планы изменились. Впрочем, они
менялись раз десять, по меньшей мере, как у любого ребенка.
— Вот как? — Похоже, для Джейми это была новая идея. Большинство
детей в его время просто-напросто учились тому делу, которым занимались их
отцы, или, может быть, брались за ту профессию, которую выбирали для них
родители.
— Да, конечно. Дай-ка подумать... ну да, сначала ей хотелось стать
балериной, ну, этого многим маленьким девочкам хочется. Это такие
танцовщицы, которые танцуют, поднимаясь на цыпочки, — пояснила я, и
Джейми удивленно засмеялся. — Потом она хотела стать мусорщиком... это
после того, как наш мусорщик прокатил ее на своем грузовике. Потом —
водолазом, потом — почтальоном, потом...
— Черт побери, что такое водолаз? А мусорщик, это что за хреновина?
К тому времени, когда я закончила краткий перечень основных профессий людей
двадцатого века, мы уже лежали лицом друг к другу, наши ноги тесно
переплелись, и я замирала от счастья, чувствуя, как соски Джейми твердеют
под моими пальцами.
— Я так и не смогла понять, то ли ее действительно так интересует
история, то ли она просто хотела доставить удовольствие Фрэнку. Она его
очень любила... а он гордился своей девочкой. — Я умолкла, задумавшись,
а рука Джейми осторожно поглаживала мою спину. — Она ходила на занятия
в исторический класс при университете, еще когда училась в школе... я ведь
рассказывала тебе, как устроена вся эта школьная система? А потом Фрэнк
умер... знаешь, я даже думаю, что она занялась историей только потому, что
думала: ему этого хотелось.
— Такая преданность — это неплохо.
— Да. — Я запустила пальцы в его волосы, чтобы ощутить мощный,
крепкий овал черепа. — Понятия не имею, от кого у нее эта черта
характера.
Джейми весело фыркнул и обнял меня покрепче.
— Не имеешь? — Не дожидаясь моего ответа, он продолжил: — Если она
всерьез занимается историей... ты не думаешь, что она отыщет нас? Я хочу
сказать, где-нибудь в книгах.
Если честно, такая мысль никогда не приходила мне в голову, и на мгновение я
замерла, ошеломленная. Потом подтянулась немного выше и положила голову на
плечо Джейми.
— Вообще-то нет, не думаю. Разве что мы совершим нечто достойное
упоминания. — Я коротким жестом обвела стены домика и то, что лежало за
ними, — бесконечные необжитые просторы первобытной земли. — Но
здесь нам это вряд ли удастся. Да и в любом случае, ей бы пришлось тогда
вести узконаправленный поиск.
— А если она этим займется?
Я снова замолчала, вдыхая его сильный, мужской запах.
— Надеюсь, не займется, — сказала я наконец. — У нее должна
быть своя собственная жизнь... ей незачем тратить время, копаясь в прошлом.
Он не ответил словами, а просто взял мою руку и покачал ее, то ли утешая, то
ли недоумевая.
— Ты очень умная женщина, Сасснек, но уж извини — видишь не дальше
своего носа. Впрочем, это, может быть, просто скромность?
— О чем это ты? — спросила я, слегка задетая.
— Наша девочка отличается преданностью, ты сама это сказала. Она любила
своего отца настолько, что решила заняться его делом, потому что он этого
хотел, пусть и после его смерти. Но ты ведь не думаешь, что тебя она любит
меньше?
Я отвернулась в сторону, постаравшись, чтобы при этом волосы упали мне на
лицо.
— Нет, — выговорила я наконец, хотя и с трудом, уткнувшись носом в
подушку.
— Ну так вот, в этом и дело. — Джейми перевернул меня на спину и
тут же очутился сверху. Больше мы не разговаривали, и все границы,
разделявшие наши тела, растаяли, испарились.
Это было чудесное и фантастическое ощущение, и оно приносило покой... его
тело стало моим, а мое стало частью его собственного, и я обхватила ногами
его бедра и чувствовала пятками курчавые волосы, и по моей коже бродили
мозолистые ладони, и его плоть ласкала меня, одновременно и острая, и
мягкая, как шелк, и ритм нашего движения совпадал с ритмом биения наших
сердец.
Огонь в очаге негромко шипел и потрескивал, бросая красные и желтые блики на
деревянные стены нашего тесного убежища, и мы долго лежали молча, не слишком
различая, какие из ног или рук принадлежат ему, а какие — мне. И когда я уже
засыпала, я почувствовала дыхание Джейми у своего уха.
— Она найдет, — уверенно шепнул он.
Два дня спустя началась короткая оттепель, и Джейми, тоже страдавший легкой
формой
домашней лихорадки
, решил воспользоваться переменой погоды и
немного поохотиться.
Конечно, земля все также была покрыта снегом, но снег был неглубокий и
местами подтаял. Джейми решил, что будет совсем нетрудно ходить по склонам
гор.
Я вовсе не была в этом так уверена, когда тем утром набирала снег в корзину,
чтобы растопить его. Под кустами снежный покров был толстым, хотя на
открытых местах он и в самом деле почти весь растаял. Но я надеялась, что
Джейми прав, — наши продуктовые запасы были слишком скудными, и мяса у
нас оставалось в лучшем случае на неделю; а те силки и ловушки, что Джейми
расставил поблизости от нашей поляны, завалило снегом.
Я внесла корзину в дом и вывалила снег в большой котел, чувствуя себя чем-то
вроде ведьмы, — впрочем, эта процедура всегда вызывала у меня подобные
ощущения.
— Терпенье и труд все перетрут, — пробормотала я, наблюдая, как
белые комья тихонько шипят, тая в уже кипящей воде.
У меня был только один большой котел, полный воды, постоянно кипевшей над
огнем. Горячая вода была нужна не только для мытья, но и для того, чтобы
сварить все то, что нельзя зажарить или запечь. Предназначенные для варки
продукты укладывались в выдолбленную тыкву или в кувшин из обожженной глины,
запечатывались и на веревке опускались в кипящую глубину; время от времени
нужно было их извлекать наружу и проверять, как там обстоят дела. При такой
системе я могла разом и сварить мясо, и иметь достаточно горячей воды, чтобы
после помыть посуду.
Вторую порцию снега я набила в большую деревянную миску, чтобы он таял не
спеша; эта вода предназначалась для питья. Потом, поскольку у меня не было
неотложных дел, я поудобнее уселась у очага, чтобы немного почитать записи
доктора Даниэля Роулингса и заштопать носки.
Поначалу я не встревожилась, когда Джейми не вернулся вовремя. То есть я
всегда беспокоилась, если он уходил надолго, но только в глубине души, даже
втайне от самой себя. Но потом солнце начало опускаться все ниже и ниже, и
тени на снегу стали темно-фиолетовыми, и я начала прислушиваться, все более
и более напряженно, — когда же наконец раздадутся его шаги?
Я продолжала заниматься своими делами, но ежесекундно ждала, что вот-вот
захрустит снег под его ногами, готовая вскочить и броситься ему навстречу, и
сразу же приняться за работу, если он, например, принесет дикого индюка или
еще что-нибудь съедобное, что нужно ощипывать или обдирать. Я накормила и
напоила лошадей и мулов, то и дело поглядывая вверх, на гребень горы. Когда
же дневной свет начал решительно угасать вокруг меня, ожидание превратилось
в отчаянную надежду.
В доме становилось все холоднее, и я вышла наружу, чтобы принести дров. На
самом-то деле был не вечер, было чуть больше четырех часов дня, подумала я,
просто в горах темнеет раньше... и тени под высокими замерзшими кустами
черники сгустились, как будто до ночи оставались считанные минуты. Впрочем,
еще два часа — и наступит полная тьма.
Поленница дров была припорошена снегом, и то дерево, что лежало снаружи,
отсырело. Но, забравшись на колоду, стоявшую рядом, я могла дотянуться до
тех поленьев, что лежали уже под навесом сарая, — и, как всегда, я при
этом боялась, что где-то там прячется змея или еще кто-нибудь, решивший, что
наш дровяной сарай — самое подходящее для него убежище.
Я сначала постучала палкой по поленнице, потом всмотрелась в полутьму, а
потом, чтобы окончательно успокоить себя, потыкала палкой в промежутки между
обрубками стволов. Не услышав ни визга, ни шороха, ни каких-либо других
звуков, которые мог бы издавать затаившийся враг, я уже более уверенно
принялась нашаривать подходящие поленья. Толстый сосновый чурбак — это как
раз то, что надо, он будет гореть долго и даст много тепла.
А мне очень хотелось, чтобы сегодня в доме было не просто тепло, а жарко;
ведь после целого дня охоты на морозе Джейми наверняка и сам будет как
ледышка.
Итак, сосновый чурбак для жара, и еще — три тонких обрезка ствола гикори, он
не горит, а медленно тлеет... тем более, что я возьму ореховые поленья с
наружной стороны, влажные. Да и вообще лучше натаскать всего побольше, и
сложить пока у очага, пусть дрова просыхают, пока я заканчиваю готовить
ужин; а уж потом, ложась спать, я положу поверх огня ореховые стволы, и они
будут тлеть до самого утра.
Тени приобрели уже индиговый оттенок, стали черно-синими, наступили унылые
зимние сумерки. Но небо над вершинами было еще темно-лавандовым там, где его
не закрывали плотные облака... снежные облака. В воздухе ощущалась сырость;
ночью температура воздуха упадет, и тогда повалит снег.
— Чертов мужик, — вслух выругалась я. — Какого черта ты там
делаешь, лося выслеживаешь, что ли?
Мой голос прозвучал глухо и мрачно в сыром, прижавшемся к земле воздухе; но
все равно мне стало немного легче. Если Джейми и впрямь добыл какого-то
крупного зверя уже к вечеру, он вполне мог решить остаться рядом с тушей на
ночь; разделывать большую тушу — дело утомительное и долгое, а мясо вряд ли
пролежит в лесу долго, если его не охранять, — желающих поживиться тут
хватает.
Мое овощное рагу все еще варилось, и дом был насквозь пропитан запахами лука
и дикого чеснока; но мне совершенно не хотелось есть. Я передвинула котел в
глубь очага — когда Джейми вернется, я снова сдвину его к огню, и все сразу
закипит. Уголком глаза я заметила какую-то зеленую вспышку и повернулась,
чтобы посмотреть. Это была крошечная зеленая саламандра, напуганная до
полусмерти, — она выскочила из расщелины в чурбаке, куда спряталась на
зиму.
Да, она была зеленая с черным, похожая на маленький драгоценный камень; я
поспешила поймать ее, пока она с перепугу не прыгнула в огонь, и вынесла
глупое существо из дома, причем саламандра панически вертелась и жутко
щекотала мои ладони. Я сунула ее назад в дровяную кучу, в самый низ.
— Будь повнимательнее, — сказала я. — В следующий раз тебе
может не так повезти.
Я постояла немного перед дверью, прежде чем вернуться в дом. Уже было темно,
но я могла еще различить стволы деревьев, окружавших нашу поляну, меловые
стволы платанов слабо вырисовывались на фоне нависшей над ними горы. Ни
малейшего признака движения вокруг... но с темного неба уже начали медленно
падать крупные ленивые снежинки, сразу таявшие на голом пятне земли перед
нашим порогом.
Я заперла дверь, съела немного овощного супа, совершенно не чувствуя его
вкуса, убавила огонь в очаге при помощи нескольких влажных ореховых
поленьев, и улеглась в постель. В конце концов, он мог встретить какого-
нибудь индейца из Аннэ Оока и задержаться из-за этого...
Аромат тлеющего орехового дерева расползся по комнате, клочки белого дыма
плавали в очаге. Потолочные балки уже почернели от копоти, хотя огонь
непрерывно горел всего около двух месяцев. Из досок изголовья кровати все
еще понемногу сочилась смола, и ее крошечные капельки светились золотом, как
мед, и пахли чисто и сильно. В косом свете на досках были заметны следы
топора, и я вдруг очень ярко вспомнила, как Джейми сооружал для нас это
ложе, как его широкая спина блестела от пота, как он взмахивал топором,
снова и снова, с ритмичностью часового маятника, и лезвие топора отсвечивало
металлической синевой, проходя в паре дюймов от ступни Джейми, когда он
снимал кору с очередного обрубка ствола...
Но ведь это же чертовски легко — промахнуться, без устали работая топором
или большим тесаком. Джейми мог начать рубить деревца, чтобы разжечь костер,
и пораниться... мог угодить себе по руке или ноге. Мое воображение, всегда
готовое создать самую кошмарную картину, тут же услужливо изобразило передо
мной отчетливое видение чудовищного артериального кровотечения... фонтан
алой крови, бьющий из лежащего в снегу недвижного тела...
Я перевернулась с боку на бок. Джейми не мальчик, он умеет жить в лесу. Он
семь лет провел в пещере, черт побери!
Но это было в Шотландии, тут же язвительно напомнил мне внутренний голос.
Там, где самый страшный из хищников, — лесной кот, ростом с домашнюю
кошку. Где самое страшное, что грозит человеку, — это английские
солдаты.
— Чушь все это! — сказала я вслух и повернулась на спину. —
Он взрослый мужчина, и он вооружен до зубов, и он прекрасно знает, что
делать, если начнется снегопад!
Да, но что именно он будет делать? Наверное, поищет какое-нибудь убежище,
или сам его соорудит. Я вспомнила примитивный шалаш, который Джейми соорудил
для нас, когда мы только еще начали устраиваться на этом склоне, и мне стало
чуть спокойнее. Если он не поранился, то уж точно не замерзнет насмерть.
А если все-таки поранился? Или его кто-то ранил? Медведи, конечно, должны
уже завалиться спать, но волки-то и зимой рыщут по лесам, и эти чертовы
горные рыси... Я вспомнила того гигантского кота, с которым встретилась у
ручья, и вздрогнула, хотя мне и было тепло в пуховой постели.
Я перевернулась на живот, меня охватил озноб. Да, в доме было тепло, а под
одеялом еще теплее, но руки и ноги у меня просто заледенели. Мне ужасно не
хватало Джейми, это было некое утробное чувство, не имеющее никакого
отношения к рассудку. Остаться с Джейми наедине — это всегда было для меня
счастьем, приключением, я растворялась в блаженстве... Остаться одной, без
него, — это было... это было настоящее одиночество.
Я слышала, как шуршал снег по промасленным шкурам, закрывавшим оконный проем
рядом с моей головой. Если снегопад будет долгим, следы Джейми к утру
исчезнут... И если с ним действительно что-то случилось...
Я отшвырнула одеяло и встала Быстро оделась, не особо раздумывая над тем,
что, собственно, я собираюсь делать; я и без того уже слишком долго думала.
Я надела шерстяную нижнюю рубашку, заправив ее под кожаные брюки, и две пары
носков. Я мимоходом порадовалась тому, что мои башмаки были совсем недавно
тщательно смазаны салом выдры; они, правда, воняли рыбой, но зато не должны
были пропускать влагу.
Джейми забрал с собой большой тесак; мне пришлось воспользоваться молотком и
клином, чтобы отделить от соснового чурбака достаточное количество щепок; я
проклинала себя за медлительность, пока занималась этим. Теперь, когда
...Поділитися у соцмережах
