Жанр: Любовные романы
Барабаны осени.
...х камней.
Клэр вернулась — как он надеялся — из тысяча девятьсот шестьдесят восьмого
года в тысяча семьсот шестьдесят шестой. А потом умерла в тысяча семьсот
семьдесят шестом. Сейчас был 1970 год. И тот, кто отправился бы в прошлое
сейчас... ну да, он мог бы очутиться в самом конце тысяча семьсот шестьдесят
восьмого года. Тогда времени бы хватило. В этом, черт побери, все и крылось;
времени бы хватило...
Но даже если бы Брианна разделяла его убеждение — или если бы он сумел
доказать, внушить ей, — что прошлое нельзя изменить, как бы она жила
следующие семь лет, зная, что приближается последняя возможность, зная, что
у нее остается единственный шанс не только узнать собственного отца и снова
увидеть свою мать, но и спасти их, — и что эта возможность тает с
каждым днем? Одно дело — просто позволить им исчезнуть, не зная, где они
находятся или что с ними происходит; и совсем другое — знать все в точности,
и не предпринять ничего.
Он знал Брианну уже более двух лет, но рядом с ней находился лишь несколько
месяцев из этого периода. И тем не менее в определенном смысле они знали
друг друга очень хорошо. Да и как им было не понять друг друга, если им
пришлось вместе пережить подобное? А потом были письма... десятки писем, по
два, по три, по четыре в неделю... и редкие дни отдыха, проведенные вместе,
и вызывавшие чувства очарованности и разочарования... и он все сильнее желал
эту девушку.
Да, он ее хорошо знал. Она была тихой и спокойной, но обладала беспощадной
решимостью, и эта решимость — он был уверен — не уступит вот так просто даже
перед большой печалью. И как только Брианна получит предупреждение — ее
острый ум мгновенно начнет работать, собирая детали в целое. А если она
решит рискнуть и попытаться войти во временной туннель — ему уж точно ее не
остановить.
Его пальцы невольно стиснули влажное полотенце, а желудок упал куда-то вниз,
когда он вспомнил глубокую трещину в одном из камней круга и ту безумную
пустоту, что чуть не поглотила их обоих. И только одно казалось ему страшнее
этой картины: мысль, что он может потерять Брианну, так и дождавшись
подлинного обладания ею.
Он никогда ей не лгал. И не собирался лгать. Но когда последствия шока и
внезапно нахлынувшего горя стали понемногу отступать, в его уме начали
медленно складываться наметки некоего плана. Он встал и обернул полотенце
вокруг бедер.
Одним письмом тут не обойдешься. Это должен быть медленный, неторопливый
процесс предположений, мягких отговоров. Он подумал, что тут не должно
возникнуть особых трудностей; он ведь почти ничего не нашел за целый год
поисков в Шотландии, кроме сообщения о том, что в Эдинбурге сгорело здание,
где находилась типография Фрезера... Роджер содрогнулся, подумав о том, что
и здесь их преследовало пламя... Но теперь, конечно, он понял, почему его
поиски не принесли результатов; они должны были эмигрировать вскоре после
этого события, и потому он должен проследить их путь по корабельным спискам
того времени.
Пора оставить бесплодные поиски, вот что он будет внушать Брианне. Оставьте
прошлое в покое... и пусть мертвые хоронят своих мертвых. Он будет
осторожно, очень осторожно доказывать ей, что продолжение поисков при полном
отсутствии каких-либо свидетельств — это уже похоже на навязчивую идею. Он
будет исподволь внедрять в ее сознание мысль, что такая сосредоточенность на
прошлом выглядит нездоровой, и что пришло время посмотреть вперед, в
будущее, и ни к чему тратить свою жизнь на бесплодный поиск. Ее родителям
это вряд ли могло бы понравиться.
В комнате было довольно холодно, но Роджер почти не замечал этого.
Я позабочусь о тебе
, — сказал он тогда, и он действительно имел в
виду именно это — заботу. Если он просто скроет от нее опасную правду —
будет ли это ложью? Если ты соглашаешься сделать что-то неправильное — это
грех, такому его учили с самого детства. Ну и пусть, ладно, он готов
рискнуть ради Брианны спасением собственной души, и рискнет охотно.
Он порылся в ящиках стола, ища авторучку. Потом вдруг бросил это занятие,
наклонился, запустил два пальца в карман влажных джинсов, валявшихся на
полу. Страница из книги смялась и отсырела, превратившись в нечто
непонятное. Роджер решительно разорвал ее на мелкие кусочки, не обращая
внимания на холодный пот, вдруг покрывший его лицо.
Глава 23
Череп Я давно уже объясняла Джейми, что вовсе не намерена вечно сидеть без работы;
там, где вообще есть люди, всегда найдется дело для целителя.
Дункан сдержал слово и сдержал его с блеском; весной 1768 года он вернулся и
привез с собой восьмерых бывших узников Ардсмура с семьями, готовых начать
новую жизнь в Фрезер Ридж, как теперь называлось это место. И теперь у меня
на руках оказалось почти тридцать душ, то и дело взывавших к моему несколько
заржавевшему искусству врачевания; мне приходилось зашивать сильные порезы и
лечить лихорадки, вскрывать абсцессы и чистить инфицированные десны. Две
женщины оказались беременными, и с моей помощью произвели на свет двоих
здоровеньких ребятишек — мальчика и девочку; оба родились в самом начале
весны.
Моя слава (если можно так выразиться) как целителя вскоре разнеслась по всем
окрестным деревушкам, и я вдруг обнаружила, что меня просят поехать к
больным во все более и более дальние поселения, — к фермерам, чьи
маленькие поля, укрывшиеся в горных долинках, были разбросаны на протяжении
тридцати, а то и более миль в этих первозданных горах. К тому же я еще
изредка вместе с Яном посещала Аннэ Оока, чтобы встретиться с Наявенне, и
возвращалась от нее с корзинами и кувшинами, полными разнообразных полезных
трав.
Поначалу Джейми настаивал, чтобы он сам или Ян сопровождали меня в дальних
поездках, но вскоре стало ясно, что ни у одного из них нет такого количества
свободного времени. Нужно было высаживать рассаду, вспахивать и боронить
первые поля, сеять кукурузу и ячмень, а заодно выполнять множество мелких
рутинных работ, чего не избежать ни одному фермеру, у нас теперь, кроме
лошадей и мулов, была еще и небольшая стайка курочек, был и жутко
развратного вида черный хряк, привезенный специально ради удовлетворения
общественных нужд в свинине и старавшийся изо всех сил, производя новых
поросят. И еще — предел всяческой роскоши — у нас имелась молочная коза. Но
эта компания требовала, чтобы ее кормили и поили, а заодно необходимо было
присматривать, чтобы этот зоопарк не убился, не покалечился и не был съеден
медведями или ягуарами.
И потому я все чаще и чаще отправлялась в путь одна, если вдруг у нашей
двери появлялся какой-то чужак и спрашивал целительницу или акушерку. В
тетради доктора Даниэля Роулингса появлялись все новые и новые записи, а
наша кладовая обогащалась за счет даров — это были свиные окорока и оленьи
ляжки, мешки зерна и корзины яблок, — благодарные пациенты не
скупились.
Пациенты являлись ко мне из самых разных уголков колонии, и многие из них
вообще не говорили ни по-английски, ни по-французски. В колонии жили
немецкие лютеране, квакеры, шотландцы и ирландцы, возле Салема располагалось
большое поселение моравских братьев, и они говорили на некоем весьма
специфическом наречии, которое мне казалось чешским языком. Но обычно я все-
таки умудрялась их понимать; в большинстве случаев находился кто-то,
способный перевести хотя бы часть фраз, а при худшем варианте приходилось
пользоваться языком жестов и тела. В конце концов, вопрос:
Где болит?
задать не так уж трудно.
Август 1768 года. Я промерзла до самых костей. Несмотря на все мои усилия удерживать плащ как
можно ближе к телу, ветер то и дело сносил его в сторону и заставлял
полоскаться, как небольшой парус. Заодно плащ колотил по голове мальчишки,
шедшего рядом со мной, а ветер еще и пытался выбросить меня из седла с
энергией самого настоящего урагана. Дождь без труда проникал под мою одежду,
его струи казались мне ледяными иглами, и мои платье и белье промокли
насквозь задолго до того, как мы добрались наконец до берега Мюллер-Крика,
или Ручья Мюллера.
В данный момент этот ручей представлял собой нечто вроде кипящего супа из
вырванных с корнем молодых деревьев, камней и обломанных веток, на мгновение-
другое всплывавших на его поверхность.
Томми Мюллер стоял, пристально вглядываясь в стремительный поток, подняв
плечи почти до обвисших полей шляпы, которую он натянул до ушей. Во всей его
фигуре читалось глубокое сомнение. Я спрыгнула на землю, наклонилась к нему
и крикнула в самое ухо:
— Не стойте здесь!
Он покачал головой и крикнул что-то в ответ, но я не расслышала. Я тоже
отчаянно затрясла головой и показала на берег; с края невысокого обрыва
сыпались в воду комочки влажной земли, и несколько упали прямо в тот момент,
когда я на них показывала.
— Вернитесь! — закричала я.
Он, в свою очередь, выразительно махнул рукой в сторону фермерского дома и
потянулся к поводьям моей лошадки. Конечно же, он думал, что переправляться
через ручей сейчас слишком опасно; он хотел, чтобы я вернулась вместе с ним
в дом и переждала бурю.
Безусловно, он был прав. Но, с другой стороны, я видела, как прямо на моих
глазах набухает поток, и яростно ревущая вода пожирает мягкий берег,
откусывая от него понемножку. Еще немного — и никому уже не перебраться на
другую сторону, и не только сегодня, а и еще несколько дней; такие ручьи
могли бушевать и неделю подряд, пока не пройдут дожди выше в горах, питающие
их воды.
Но мне хватило одной мысли о том, что если я не рискну сейчас, то окажусь на
неделю запертой в четырехкомнатном домике вместе со всеми десятью Мюллерами.
Отобрав у Томми поводья, я развернула лошадь навстречу дождю и осторожно
повела ее по скользкой грязи.
Мы добрались до верхней части склона, где толстый слой прошлогодних листьев
давал более надежную опору ногам. Я развернула лошадь, вскочила в седло и
махнула рукой Томми, предлагая ему убраться с дороги. Я наклонилась вперед,
как жокей на стипль-чезе, уткнув локти в мешок с ячменем, привязанный к
седлу впереди меня (это была плата за мою медицинскую помощь).
Мой вес переместился в седле, и для лошади этого оказалось достаточно; ей
точно так же не хотелось задерживаться здесь, как и мне. Я ощутила внезапный
толчок, когда она присела на задние ноги и сгруппировалась, а в следующую
секунду мы уже летели вниз по склону, как разогнавшиеся сани. Потом
последовал рывок, потом короткий головокружительный полет, потом громкий
всплеск, — и я оказалась по задницу в ледяной воде.
Руки у меня были настолько холодными, что, казалось, примерзли к поводьям,
но помочь лошади выбраться из ручья мне было не под силу. Я просто
предоставила ей решать все самой и перестала натягивать поводья. Я
чувствовала, как мощные мускулы ритмично движутся подо мной, — лошадь
поплыла, и тут, как назло, какой-то корявый обломок ствола зацепился за мою
юбку, грозя стянуть меня с седла и увлечь за собой, в бешеный поток.
Но тут копыта лошади ударились о камни и заскребли по ним, — ноги моего
верного друга достали наконец до дна, и мы выбрались на берег, и вода лилась
с нас, как из дуршлага. Я повернулась в седле, чтобы посмотреть на Томми
Мюллера, стоявшего на противоположном берегу, — рот у него был широко
разинут, глаза вытаращены. Я не могла помахать ему рукой, поскольку не
рисковала выпустить поводья, а просто весьма церемонно поклонилась, а потом
толкнула лошадь пятками и повернула к дому.
В доме Мюллера я провела три дня, принимая первые роды у его
восемнадцатилетней дочери Петронеллы. Первые и последние, так заявила мне
сама роженица. Ее семнадцатилетний супруг, который топтался в соседней
комнаты и время от времени со страдающим видом заглядывал к нам, в середине
вторых суток мучительного процесса получил от Петронеллы длинную очередь
энергичных немецких ругательств и поспешил сбежать в обычное мужское
прибежище — бар, причем уши у него были красными, как помидоры, от
оскорбления.
Однако несколько часов спустя я уже увидела Фредди — выглядевшего намного
моложе своих семнадцати, — стоявшим на коленях возле постели жены, и он
был, пожалуй, бледнее роженицы, и очень осторожно, одним пальцем пытался
отодвинуть в сторону край одеяльца, чтобы увидеть свою дочку.
Он, онемев от пережитого, долго смотрел на круглую головку, покрытую нежным
темным пушком, потом посмотрел на жену, как будто нуждался в некоей
подсказке.
— Ну что, правда, она хорошенькая? — мягко спросила Петронелла по-
немецки.
Парень медленно кивнул, потом вдруг опустил голову на колени жены и
заплакал. Присутствовавшие при сцене женщины все разом добродушно улыбнулись
и отправились готовить обед.
Обед был, кстати, весьма неплохой; к еде в доме Мюллера относились более чем
серьезно. Даже теперь, хотя прошло уже немало времени, мой желудок ощущал
приятную сытость, поскольку я основательно набила его пышными клецками и
кровяной колбасой, а язык все еще чувствовал вкус яичницы, поджаренной на
свежем коровьем масле, — и это слегка отвлекало меня от ветра, дождя,
плохой дороги и так далее.
Я надеялась, что Ян и Джейми сумели в мое отсутствие соорудить что-нибудь
достаточно съедобное. Лето уже подходило к концу, но время сбора урожая еще
не настало, так что на полках кладовой не было пока что ничего, что хотя бы
отдаленно походило на щедрые дары осени, на которые я не шутя
рассчитывала, — но все же там еще оставалось несколько голов сыра,
огромный керамический чан с соленой рыбой на полу, кукуруза, рис, бобы,
ячмень и овсяная мука.
Джейми вообще-то умел готовить, — по крайней мере, мог ощипать и
выпотрошить дичь и зажарить ее на огне, а я потратила немало усилий, чтобы
посвятить Яна в тайны приготовления овсяной каши, но они все-таки были
мужчинами, и я подозревала, что они скорее всего не стали тратить время на
всякую ерунду, а предпочли обойтись сырым луком и вяленым мясом.
Я вообще-то так и не смогла разобраться, в чем тут дело. То ли они
действительно слишком уставали, дни напролет валя деревья, вспахивая поля и
таская через горные перевалы оленьи туши, чтобы думать еще и о правильном
приготовлении пищи, — то ли просто нарочно оставляли это мне, чтобы я
чувствовала себя необходимой.
Теперь мы с лошадью уже спускались вниз, и я находилась под защитой горного
хребта, так что ветер меня почти перестал беспокоить, но дождь лил все так
же упорно, и продвигаться по склону было опасно, поскольку верхний слой
почвы местами превратился в жидкую грязь, укрывшуюся под слоем сухих
листьев, плававших в ней, — и все это было обманчивым, как зыбучие
пески. Я ощущала, как нервничает моя лошадь, а точнее, мой конь, —
каждый раз, когда его копыта оскальзываются, а это теперь случалось чуть ли
не на каждом шагу.
— Хороший мальчик, — ласково сказала я. — Держись, ты же у
меня молодец! — Уши коня слегка дернулись, но он продолжал держать
голову низко наклоненной, осторожно ступая по склону.
— Победитель Трясин, — сказала я. — Как тебе, нравится?
У этого коня пока что не было имени — или, точнее, было, просто я его не
знала. Тот человек, у которого Джейми купил конягу, назвал его неким
немецким словечком, но Джейми заявил, что так нельзя именовать лошадь, на
которой будет ездить леди. Когда я попросила его перевести это заковыристое
слово, Джейми в ответ просто сжал губы и посмотрел на меня с чисто
шотландской хитростью и упрямством, из чего я сделала вывод, что слово
представляет собой крепкое ругательство. Я запомнила его и даже хотела
спросить у старой миссис Мюллер, что оно значит, но как-то забыла за суетой.
Но в любом случае, по теории Джейми эта лошадь должна была со временем сама
своими манерами продемонстрировать, как ее следует называть, и это и будет
правильным именем (или, по крайней мере, произносимым вслух), а потому мне
нужно просто наблюдать за животным и оценить его характер. На основании
пробной поездки Ян предложил назвать его Кроликом, но Джейми просто покачал
головой и сказал, что нет, это не подходит.
— Парнокопытное? — предположила я. — Легконогий? Ч-черт!
Конь резко остановился, и к тому у него были причины. Небольшой поток весело
несся вниз по склону, беспечно прыгая с камня на камень. Зрелище было просто
удивительным, — вода была чистой, как кристалл, и камни и трава под ней
казались яркими, нарядными. К несчастью, поток выбрал себе не слишком
подходящую дорогу — он выскочил прямо на тропу, и без того слишком узкую и
сложную, и несся в долину впереди нас.
Мокрая насквозь, я выпрямилась в седле, оглядываясь. Обходного пути здесь не
было. Справа от меня поднималась отвесная скала, из трещин на ее поверхности
торчали кусты и пучки травы, а слева был склон настолько крутой, что
пытаться спуститься по нему было равносильно самоубийству, тем более что он
почти сплошь зарос всякой колючей гадостью. Негромко выругавшись, я
развернула безымянного коня назад.
Если бы не разлившийся ручей, я бы просто вернулась к Мюллерам и
предоставила Джейми и Яну кормиться самостоятельно еще некоторое время. Но
теперь мне оставалось либо поискать другую дорогу к дому, либо просто стоять
под проливным дождем и ждать, когда все это кончится.
Утомленные, мы потащились обратно по тропе. Однако меньше чем в четверти
мили от залитого участка я увидела место, где склон горы образовывал
небольшую седловину, углубление между двумя гранитными
рогами
. Подобные
геологические образования были делом обычным; на одной из соседних гор я
видела такую же седловину, только куда больших размеров, ее называли Пиком
Дьявола. Я прикинула, что если я проеду через расщелину на другую сторону
склона, а потом двинусь немного наискось, то через некоторое время снова
окажусь на своей тропе, там, где она уже поднимается к южной стороне гребня.
Поднявшись на стременах, я быстро осмотрела склоны горы и голубоватую
впадину долины внизу. Но по другую сторону тучи окутали вершины гор —
черные, напитанные дождем, изредка прорезаемые вспышками молний.
Однако ветер утих, а значит, первая волна бури миновала. Но дождь все шел и
шел, и вроде бы даже усилился, хотя такое вряд ли было возможно, как я
думала, — и я простояла на месте ровно столько, чтобы оторвать холодные
пальцы от поводьев и накинуть на голову капюшон.
Спуск на этой стороне был ровным, почва каменистая, но без крутых перепадов
по высоте. Мы миновали несколько маленьких рощиц горного ясеня, усыпанного
красными ягодами, потом добрались до более солидной купы дубов. Я отметила
для себя местоположение зарослей гигантской черной ежевики, чтобы несколько
позже вернуться к ней, но останавливаться не стала. При сложившихся
обстоятельствах мне здорово повезет, если я сумею добраться домой до
темноты.
Чтобы отвлечься от холодных струек воды, резво стекавших с шеи мне на спину
(неприятное ощущение!), я стала мысленно исследовать кладовую. Что бы я
могла приготовить на обед, когда вернусь?
Что-нибудь такое, что не требует много времени, подумала я, содрогаясь всем
телом, и обязательно горячее. Жарить мясо — это слишком долго; скорее это
будет суп. Если в запасах обнаружатся белка или кролик, то их, конечно,
можно и зажарить, обваляв в яйцах и кукурузной муке. А если их там нет, то,
может быть, я заправлю суп небольшим количеством бекона, для вкуса, и
добавлю к этому яичницу-болтунью с зеленым луком.
Я наклонила голову пониже, морщась. Несмотря на капюшон и на плотную шапку
собственных волос, дождевые капли колотили по моей голове с такой силой, как
будто это был крупный град.
Потом я сообразила, что это и в самом деле был град. Крошечные белые шарики
отскакивали от лошадиной спины и громко стучали по дубовым листьям. Через
несколько секунд градины увеличились в размерах, и шум стал таким, как будто
где-то неподалеку в листве затаился пулемет; а может, пулеметов было
несколько, и они стояли на каждой поляне по соседству.
Лошадь вскинула голову, энергично встряхнула гривой, пытаясь смахнуть
жалящие ледяные шарики. Я поспешно натянула поводья и отвела коня под
укрытие ветвей огромного старого каштана. Шум здесь стоял точно такой же, но
градины соскальзывали по густым листьям, и нам почти ничего не доставалось.
— Вот и хорошо, — сказала я. С некоторым усилием я разжала пальцы,
выпустила повод и похлопала конягу по шее. — Немножко отдохнем. Ничего,
все будет в порядке, если, конечно, в нас не шарахнет молния.
Похоже, мои слова кому-то о чем-то напомнили; бесшумный ослепительный зигзаг
расколол черное небо над Овечьей горой. Через несколько мгновений глухой
раскат грома пронесся над нами, заглушив стук градин по листве каштана.
Молнии одна за другой вспыхивали вдали, за вершинами гор. Потом последовали
несколько более ярких и близких вспышек, сопровождаемых куда более громкой
небесной канонадой. Град наконец иссяк, но зато дождь возобновился с прежней
силой, или даже с большей. Лежавшая внизу долина скрылась в брызгах воды и
тумане, но зато молнии высвечивали горные вершины, превращая их в некие
неясные силуэты, как будто я рассматривала рентгеновский снимок ближайшего
горного хребта.
— Один гиппопотам, два гиппопотама, три гиппопотама, четыре гиппопо...
БАБАХ!!! Лошадь дернулась, тряхнула головой, начала нервно перебирать
ногами.
— Догадываюсь, как ты должен сейчас себя чувствовать, — сказала я,
вглядываясь вниз, в долину. — Но — держись, друг, держись!
И снова сверкнула молния, настолько яркая и близкая, что осветила весь
склон, и впечатала в сетчатку моих глаз черный силуэт лошади с
настороженными ушами.
— Один гиппопотам, два гиппопо... — Я могла бы поклясться, что земля
под нами содрогнулась. Лошадь пронзительно заржала и попятилась, не обращая
внимания на натянутые поводья, ее копыта расшвыривали старую листву во все
стороны. В воздухе сильно запахло озоном.
Вспышка.
— Один, — прошипела я сквозь зубы. — Черт тебя побери, да
стой же ты! Один гиппо...
Вспышка.
— Один...
Вспышка.
— А-ай!..
Я просто не успела уловить тот момент, когда вылетела из седла; и момент
приземления я тоже не успела осознать. Просто я вот только что сидела,
отчаянно натягивая поводья, а подо мной бесновалась тысяча фунтов паникующей
конины, готовой просто взорваться от страха, — а в следующее мгновение
я уже лежала на спине, моргала, глядя в пылающее молниями черное небо, и
пыталась восстановить дыхание.
Удар был достаточно сильным, чтобы вытряхнуть душу из тела, и я отчаянно
принялась возвращать почти утраченное единство духа и плоти. Потом я наконец
воздохнула, и вздох отозвался болью во всех костях, а потом обнаружила, что
дрожу с головы до ног, мысленно воображая последствия падения.
Я довольно долго лежала не шевелясь, закрыв глаза, сосредоточившись на
дыхании, мысленно исследуя свое тело. Дождь все так же колотил по моему
лицу, причиняя заметную боль векам и стекая прямиком в уши. Подбородок и
руки у меня совершенно онемели. Но тем не менее руками я могла пошевелить. Я
вздохнула с некоторым облегчением.
Ноги! Что с моими ногами? Левая точно пострадала, но не слишком сильно; я
просто ушибла коленку. Я с трудом перевернулась набок — мне мешала тяжелая
мокрая одежда. Однако именно она уберегла меня от серьезных повреждений.
Где-то над моей головой послышалось жалобное ржание, едва различимое между
непрерывными раскатами грома. Я удивленно посмотрела вверх — и увидела
лошадиную голову, торчавшую из густого переплетения веток невысокого
кустарника футах в тридцати над моей головой. А под кустами падал вниз
крутой каменистый обрыв; длинный след показывал линию моего падения к
основанию обрыва, — а тут уже я, судя по всему, стукнулась о камень и
перевернулась пару раз, прежде чем очутилась в нынешней позиции.
Теперь мне стало ясно, что я остановила коня почти на самом краю вот этой не
слишком глубокой, но опасной пропасти; я просто не заметила ее, потому что
край обрыва прятался за плотными зарослями кустов. Лошадь, запаниковав,
метнулась в эту сторону, но явно почуяла опасность и успела вовремя
остановиться — но, конечно же, она не могла помешать мне вылететь из седла и
свалиться вниз.
— Ну, чертов содомит! — выругалась я. И тут же подумала: а что,
если и незнакомый мне немец назвал конягу как-то в этом роде? — Я же
могла шею сломать!
Я все еще дрожащей рукой стерла с лица грязь и осмотрела
...Закладка в соц.сетях
