Жанр: Любовные романы
Барабаны осени.
... деньги, занятые под
будущий урожай... и вынудили Джейми пуститься в пугающую авантюру.
Он поехал в Кросскрик, обошел там всех своих знакомых и занял у каждого
понемножку, и с этими деньгами отправился в одну прибрежную таверну, где
играл три дня и три ночи подряд, увеличив свой капитал в четыре раза... и
едва не получив в процессе игры удар ножом, о чем я узнала лишь много позже.
Я, помню, просто онемела от ужаса, уставившись на длинную рваную дыру на
груди его сюртука.
— Ч-что... — хрипло выдавила я наконец.
Он небрежно пожал плечами; вид у него в тот день был по-настоящему
утомленный.
— Да неважно, — сказал он. — Все обошлось.
Потом он побрился, умылся и снова отправился объезжать плантаторов,
возвращая каждому долг с благодарностью и с небольшим процентом, и нам тогда
осталось достаточно, чтобы купить зерно для посева и еще одного мула для
пахоты, а также козу и нескольких поросят.
Я тогда больше ни о чем его не спросила; просто заштопала его сюртук и
уложила его в постель, когда он вернулся, раздав долги. Я сидела рядом с ним
долго-долго, глядя на его изможденное, покрывшееся морщинами лицо; они
только слегка разгладились, когда он заснул.
Только слегка. Я взяла его руку, безвольную и тяжелую во сне, и стала
рассматривать линии на его покрытой мозолями ладони. Линия ума и линия
сердца, и линия жизни — длинная и глубокая. Сколько жизней держал он в своих
руках?
Мою собственную, прежде всего. Наших арендаторов. Жизни Фергуса и Марселы,
только-только прибывших с Ямайки в компании с Германом, толстощекого
очаровашки, — и счастье одуревшего от радости папаши целиком и
полностью зависело от того, будет ли счастлив его крохотный отпрыск.
При этой мысли я невольно бросила взгляд за окно. Ян и Джейми помогли
молодой семье построить маленький домик всего лишь в какой-нибудь миле от
нашего собственного, и Марсела иной раз заходила к нам вечерком, вместе с
младенцем.
Я всегда так рада была видеть его... Иной раз меня охватывала отчаянная
тоска по Брианне, и маленький Герман заменял мне тех внуков, которых мне
никогда не придется держать на своих руках.
Я вздохнула и постаралась отогнать грустные мысли.
Джейми и Дункан вернулись с бутылочкой виски; я слышала, как они
разговаривают возле загона, и их голоса звучали теперь куда более спокойно и
расслабленно, напряжение между мужчинами исчезло... на какое-то время.
Разровняв высыпанное из мокрого мешка зерно и задвинув плоскую корзину в
угол у очага, чтобы оно просохло, я подошла к письменному столу, открыла
чернильницу и открыла тетрадь. Сами по себе роды прошли без особых
осложнений; единственным необычным моментом был
чепчик
на голове младенца,
обрывок околоплодной оболочки, — в таких случая говорят
родился в
сорочке
...
Я прекратила писать и встряхнула головой. Все еще продолжая частью ума
думать о Джейми, я была не слишком сосредоточена на том, что пишу. Ребенок
Петронеллы родился без
сорочки
. Я отчетливо вспомнила макушку крохотной
головки, показавшуюся на свет, маленькое пятнышко, покрыто темными
волосиками... мышцы влагалища Петронеллы охватывали его огненно-красным
кольцом. Я прикоснулась к головке, ощутила пульс, бившийся прямо под тонкой
кожей. Я отлично помнила ощущение влаги на своих пальцах, точно такое же
ощущение возникает, если дотронуться до едва вылупившегося цыпленка...
Это был сон, подумала я. Я заснула там, в норе на берегу ручья, а теперь
перепутала картины двух рождений — ребенка Петронеллы и Брианны. Это Брианна
появилась на свет в сорочке.
Колпак дурака
, называют это шотландцы. Чепчик счастья. Благоприятное
предзнаменование, говорят они, — дескать, эта оболочка всю жизнь
защищает человека от многих бед, и он уж точно никогда не утонет. А
некоторые из детей родившихся в
чепчике
, благословлены вторым зрением...
хотя после того, как мне довелось встретиться с одним или двумя
ясновидящими, я сильно усомнилась в том, что это именно благословение, а не
проклятие.
Ну, к счастью то было или нет, но Брианна никогда не проявляла ни малейших
признаков этого странного кельтского
знания
, и я думала, что это только к
лучшему. Мне было достаточно и моего собственного дара, и я знала, насколько
это неприятно — предвидеть то, что должно произойти... и я вовсе не желала
того же другим.
Я посмотрела на страницу тетради, лежавшей перед мной. Почти бессознательно
я набросала очертания головы девочки. Волна густых вьющихся волос, едва
намеченный тонкой линией длинноватый прямой нос... Больше на листе ничего не
было.
Я вовсе не была художником. Я научилась вырисовывать аккуратные клинические
схемы, зарисовывать конечности, тела, органы... но я не умела вдыхать в свои
рисунки жизнь, как это умела Брианна, А рисунок, сделанный мной, был просто
памятной заметкой; я могла взглянуть на него и отчетливо увидеть перед собой
лицо Брианны. Но если бы я попыталась пойти дальше, попробовала перенести
свои воспоминания на бумагу, воплотить их в нечто более осязаемое, — я
просто разрушила бы все и даже рисковала потерять тот образ, который бережно
хранила в сердце.
Да если бы я и могла, — захотела бы я увидеть Брианну во плоти, здесь,
в этом мире? Нет. Совершенно точно — нет. Я уже тысячу раз думала об этом и
радовалась, что она пребывает в безопасном и удобном мире своего
собственного времени, — и нечего ей делать среди беспорядка и
опасностей этой эпохи. Но это совсем не значило, что я по ней не скучала.
Впервые я почувствовала нечто вроде легкой симпатии к Джокасте Камерон и
поняла ее желание иметь наследника; ей хотелось иметь кого-то, кто всегда
был бы рядом, кто занял бы впоследствии ее место. Ей хотелось знать, что она
живет не напрасно.
За окном уже сгущались сумерки, заливая поля, лес, реку. Обычно говорят, что
ночь
опускается
, но это на самом деле не так.
Темнота поднимается, вырастает, сначала заполняя низинки, потом вползая
вверх по склонам, она незаметно забирается под деревья, укладываясь вокруг
стволов, пристраивается возле столбиков изгородей, и наконец, по мере того
как ночь заполняет землю, выпрямляется во весь рост и сливается с великой
тьмой звездного неба.
Я сидела, глядя в окно, наблюдая, как меняется свет в паддоке; и вот настал
тот самый короткий и прекрасный миг сумерек... в этот миг все — изогнутые
конские шеи, их гладкие крупы, даже отдельные травинки — становится
удивительно ярким и прозрачным, и реальный мир вдруг на долю мгновения
освобождается от дневных иллюзий, заставляющих нас верить в свет и тени.
Сама того не замечая, я провела пальцем по начертанным мною линиям... потом
еще раз, еще... и тьма восстала вокруг меня, и подлинная реальность моего
сердца очистилась в мягких сумерках. Нет, я не хотела, чтобы Брианна
очутилась здесь. Hо это совсем не значило, что я по ней не скучала.
Я не спеша закончила свои записи и некоторое время сидела неподвижно. Мне бы
следовало встать и начать готовить ужин, я прекрасно это понимала, но
усталость после тяжких испытаний все еще не окончательно исчезла, и мне
вообще не хотелось шевелиться. Все мои мышцы ныли, синяк на колене
пульсировал болью. Все, чего мне хотелось, — это добраться до кровати и
растянуться на ней.
Но вместо того я взяла череп, стоявший на письменном столе рядом с тетрадью
для записей. Мои пальцы осторожно прошлись по выпуклому своду. Для
настольного украшения череп выглядел уж слишком мрачно, я готова была с этим
согласиться, но тем не менее я чувствовала к нему какую-то непонятную
привязанность. Я всегда считала кости прекрасными, будь они человеческими
или звериными; это были чистые и изысканные останки жизни, сведенной к своей
основе.
Я вдруг подумала о том, чего не вспоминала уже много лет; это была
маленькая, темная, пыльная кладовка в Париже, позади аптекарской лавки.
Ее стены были сплошь покрыты полками, как сотами, и на каждой из этих
полочек стоял полированный череп. Там были черепа самых разнообразных
существ — от землероек до волков, от мышей до медведей.
Положив ладонь на голову моего неведомого друга, я слышала голос мастера
Раймонда, так отчетливо звучавший в памяти, как если бы старый мастер стоял
рядом со мной.
— Сочувствие? — говорил он, в то время как я осторожно прикасалась
к высоким ветвистым рогам, венчавшим череп лося. — Симпатия? Это весьма
странно — если подобные чувства испытываются по отношению к костям, мадонна.
Но он понимал, что я имею в виду. Я знала, что он понимал, потому что когда
я спросила его, зачем он держит тут все эти черепа, он улыбнулся и ответил:
Ну, это все-таки хоть какая-то компания
.
И я тоже поняла, что он имел в виду; ведь тот джентльмен, чей череп я
держала в руках, тоже составил мне компанию в той темной, сырой норе, когда
мне было так одиноко. И не в первый уже раз я задумалась о том, не имеет ли
череп непосредственного отношения к тому призраку, что явился мне в
горах, — к индейцу с выкрашенным черной краской лицом.
Призрак — если он был призраком, — не улыбался, не говорил вслух.
Я не могла увидеть его зубы, а ведь только они могли бы дать мне материал
для сравнения с этим вот черепом, лежавшим передо мной... точнее, который я
держала в руках, потому что я вдруг обнаружила, что снова взяла его и вожу
пальцем по зазубренному краю сломанного резца. Я подняла череп, чтобы на
него упали мягкие закатные лучи солнца, и внимательно всмотрелась в него.
С одной стороны зубы были совершенно разбиты; обломаны и сплющены, как будто
его что-то с силой ударило прямо по ним... возможно, это была скала, на
которую он упал, а возможно — чья-то дубина... или ружейным приклад? С
другой стороны зубы были целыми; и, кстати говоря, были они в очень хорошем
состоянии.
Я не была специалистом в таких вопросах, но подумала, что череп, пожалуй,
принадлежал зрелому мужчине; ему могло быть от тридцати до сорока лет.
Но вообще-то у мужчины в таком возрасте зубы должны быть немного стерты,
учитывая индейскую систему питания; они ведь питались по большей части дикой
кукурузой и дикими злаками, в которых — благодаря тому, что их размалывали
между камнями, — всегда оказывалось немало земли и каменной крошки.
Но резцы и клыки на уцелевшей половине ничуть не были стерты. Я перевернула
череп, чтобы изучить поверхность коренных зубов, и вдруг меня охватило
холодом.
Мне стало жутко холодно, несмотря на то, что мою спину согревал огонь очага;
так холодно, как будто я внезапно очутилась в пустой непроглядной тьме, одна-
одинешенька далеко в горах, и в руках у меня была голова мертвеца. Закатный
луч разбросал по моей руке искры — это были отсветы моего серебряного
обручального кольца... и от серебряных пломб во рту моего покойного
приятеля.
Я несколько мгновений тупо таращилась на пломбы, потом снова перевернула
череп и осторожно положила его на стол, так осторожно, как будто он был
отлит из тончайшего стекла.
— Боже, о Боже, — прошептала я, забыв о своей усталости. —
Боже мой... — Я посмотрела в пустые глаза, посмотрела на кривобокую
улыбку. — Да кто же ты такой?!
— И как ты думаешь, кем он мог быть? — Джейми осторожно потрогал
череп. У нас было всего несколько минут: Дункан вышел в уборную, Ян кормил
свиней. Но я не могла ждать, меня просто разрывало на части от моего
открытия, — я должна была немедленно кому-то рассказать обо всем.
— Ни малейшего представления не имею. Ну, разве что он был кем-то...
вроде меня. — Я вздрогнула с головы до ног.
Джейми посмотрел на меня и нахмурился.
— Ты точно не простудилась, Сасснек?
— Нет, — я неловко улыбнулась ему. — Просто у меня мурашки по
коже от всего этого.
Джейми взял мою шаль, висевшую на крючке у двери, и набросил на меня. Его
руки задержались на моих плечах, теплые и приносящие успокоение.
— Но это может означать только одно, ведь так? — спросил он
негромко. — Это означает, что есть еще одно... место. И, возможно,
совсем рядом с нами.
Еще один каменный круг — или что-то вроде него. Я тоже подумала об этом, и
такое подозрение вновь заставило меня содрогнуться. Джейми задумчиво
посмотрел на череп, потом вытащил из рукава носовой платок и аккуратно
набросил его на пустые глаза.
— Я его похороню после ужина, — сказал он.
— Ох, ужин! — вскрикнула я, заправляя волосы за уши и пытаясь
сосредоточить растрепанные мысли на приготовлении еды. — Ага, пойду-ка
посмотрю, не найдется ли сколько-нибудь яиц. Их недолго готовить.
— Да не хлопочи ты, Сасснек, — Джейми заглянул в котелок, стоявший
на плите. — Тут есть чем поужинать.
На этот раз я передернула плечами из чистого каприза.
— Ух! — сказала я.
Джейми усмехнулся.
— Но ведь в доброй ячменной каше нет ничего вредного, правда?
— Кроме того, что она несъедобна, — заявила я, с отвращением
заглядывая в котелок. — Она же пахнет, как сусло для самогона. —
Сваренная из влажного зерна, недоваренная и оставленная на краю очага,
холодная скользкая мешанина и в самом деле уже слегка забродила, испуская
бражный запах начавшейся ферментации.
— Да, кстати о зерне, — сказала я, подталкивая носком башмака
большой открытый мешок с влажным ячменем. — Надо его рассыпать для
просушки, пока оно не заплесневело и не забродило, — если это уже не
случилось, конечно.
Джейми все еще смотрел в котелок с варевом, его брови задумчиво нахмурились.
— А? — рассеянно бросил он, потом наконец очнулся. — А, да. Я
сделаю. — Он закрутил края мешка, вскинул его на плечо. По пути к двери
он задержался, глядя на покрытый саваном череп.
— Ты говорила — ты не думаешь, чтобы он был христианином, — сказал
Джейми, с заметным недоумением посмотрев на меня. — Но почему, Сасснек?
Я замялась, но сейчас не время было рассказывать ему о моем видении — если,
конечно, это было видение. Я слышала голоса Дункана и Яна, идущих к дому.
— Да в общем без особых причин, — ответила я, пожав плечами.
— А, ну ладно, — кивнул Джейми. — Тогда истолкуем сомнения в
его пользу.
Глава 24
Письма:великое искусство любви Оксфорд, март 1971 года. Роджеру казалось, что в Инвернессе должен идти дождь, как и в Оксфорде, но
он никогда не имел ничего против северного дождя. Холодный шотландский
ветер, дувший со стороны Морей-Фир, бодрил, и вкупе с непрерывным дождем
лишь освежал ум и заставлял его работать энергичнее.
Но все это было в Шотландии, и тогда Брианна была с ним, рядом. А теперь она
находилась в Америке, он в Англии, и Оксфорд казался ему холодным и унылым,
а все его улицы и здания серыми, словно пепел умершего костра. Дождь колотил
по плечам Роджера, профессорской мантии, когда он бежал через квадратный
дворик, пряча охапку бумаг под поплиновыми полами. Добравшись до холла, где
обитал швейцар, он остановился и встряхнулся совсем по-собачьи, разбросав
капли по каменному полу.
— Письма есть? — спросил он.
— Думаю, да, мистер Уэйкфилд. Сейчас посмотрю, — и Мартин исчез во
внутреннем помещении, оставив Роджера перед каменной плитой, на которой были
начертаны имена сотрудников и студентов факультета, погибших во время
войны, — эта плита была установлена в холле сразу у входа.
— Вот они, мистер Уэйкфилд, — Мартин наклонился через стойку,
протягивая Роджеру тонкую стопку конвертов. — Одно из Штатов, —
добавил он, весело подмигнув.
Роджер почувствовал, как на его лице сама собой расплывается ответная
улыбка, и теплая волна, зародившаяся в его груди, растеклась по всему телу,
изгнав холод, рожденный дождливым днем.
— Скоро ли мы увидим вашу юную леди, мистер Уэйкфилд? — просил
Мартин, вытягивая шею и без смущения рассматривая конверт с маркой
Соединенных Штатов. Швейцар видел Брианну, когда она приходила сюда с
Роджером, как раз перед Рождеством, и тоже поддался ее очарованию.
— Надеюсь, скоро. Может быть, летом. Спасибо.
Он повернул к своей лестнице, тщательно припрятав письма в рукава своей
мантии, пока искал ключи. При мысли о лете его охватило смешанное чувство
бурной радости и уныния. Брианна сказала, что приедет в июле... но до июля
оставалось еще целых четыре месяца. А Роджеру и четырех дней ждать не
хотелось.
Роджер снова сложил письмо и засунул его во внутренний карман, поближе к
сердцу. Брианна писала каждые несколько дней, и он получал то коротенькие
сообщения, то длиннющие письма, и каждый пришедший от нее листок рождал в
нем маленькое теплое солнышко, светившее обычно до прибытия следующего
конверта.
И в то же время письма Брианны в эти дни были немножко не теми, каких ему
хотелось. Хотя, конечно, они были по-прежнему нежными, и в конце всегда было
написано:
С любовью...
, и в каждом говорилось, что она скучает по нему и
хочет, чтобы он был рядом. Но в них не было той страсти, от которой тлеют
листы почтовой бумаги.
Наверное, это было вполне естественным; это было нормальным развитием
отношений, по мере того, как они узнавали друг друга лучше. Никто не может
писать страстные послания изо дня в день, если предпочитает быть честным.
Роджер думал, что тут нет причин сомневаться, что все это лишь его
воображение — ему ведь казалось, что Брианна о чем-то умалчивает в своих
письмах.
Он, конечно, не ожидал от Брианны эксцентричных выходок, вроде той, которую
учинила подруга одного из его знакомых, — она состригла волосы со
своего лобка и вложила их в письмо, — но вообще-то он даже восхищался
сентиментальностью, лежавшей за этим жестом.
Он откусил от сэндвича и стал машинально жевать, думая о той последней
статье, которую прислала ему Фиона. Выйдя замуж, Фиона стала считать себя
большим специалистом в брачных делах, и проявляла горячий сестринский
интерес к любовным делам Роджера, шедшим, на ее взгляд, уж слишком тяжело и
неровно.
Фиона постоянно вырезала разнообразные полезные заметки из женских журналов
и отправляла их Роджеру. Последняя заметка была из журнала
Мой
Еженедельник
и называлась
Как заинтересовать мужчину
. Причем на полях
Фиона написала многозначительное:
Приманка для простаков!
Разделяйте его интересы, — рекомендовал автор статейки. — Если
вам самой футбол кажется глупой тратой времени, но он от него без ума,
сидите рядом с ним на каждом матче и расспрашивайте о шансах Арсенала
на
победу. Ему это никогда не надоест
.
Прочитав это, Роджер несколько мрачно улыбнулся. Да уж он-то точно разделял
интересы Брианны, если уж принялся разыскивать этих ее чертовых родителей
через века, и для него это было наилучшим времяпрепровождением. Но вообще-то
он чертовски мало может разделить с ней.
Всегда держись скромно, сдержанно, — советовала другая заметка из
дамского журнала. — Ничто так не подогревает интерес мужчины, как
ощущение некоторой скрытности. Не позволяй ему подходить слишком близко к
тебе, к твоей жизни, во всяком случае, не сразу
.
Тут Роджеру пришло в голову: а не читает ли Брианна подобные статейки с
умными советами в американских дамских журналах? Но он отбросил эту мысль.
Да, она не прочь была заглянуть в журнал мод, — в этом он успел
убедиться, — но Брианна Рэндэлл была так же неспособна играть в
подобные глупые игры, как и он сам.
Нет, она бы не стала что-то скрывать от него только затем, чтобы подогреть
его интерес; в этом просто не было смысла. Она ведь прекрасно знала, как он
любит ее и как тревожится за нее.
Но знала ли? Роджера охватила неуверенность, когда он вспомнил еще одну
статеечку из
Моего Еженедельника
, где говорилось о безответной любви.
Не думайте, что он прочитает ваши мысли, — говорилось там. —
Намекните ему на ваши чувства, чтобы он знал о них наверняка
.
Роджер машинально откусил еще кусок сэндвича и прожевал, совершенно не
ощущая вкуса. Ну, с этим ведь все в порядке, он вполне прозрачно намекнул...
Вывернулся перед ней наизнанку, обнажил свою кровоточащую душу. А она тут же
села в самолет и улетела в Бостон.
—
Не будь слишком агрессивной
, — пробормотал он, цитируя статью
номер четырнадцать, и фыркнул. Женщина-профессор, сидевшая рядом с ним,
слегка отодвинулась.
Роджер вздохнул и с отвращением положил недоеденный сэндвич на пластиковый
поднос. Взял чашку того, что в их университетской столовой называли
кофе
,
но пить не стал, а уставился в пространство перед собой, зажав чашку в
ладонях, впитывая кожей ее тепло.
Проблема заключалась в том, что хотя ему и казалось, что он сумел немного
отвлечь Брианну от ее излишней привязанности к прошлому, сам он избавиться
от этой привязанности не мог. Клэр и этот ее чертов шотландский горец просто
стали его навязчивой идеей; они с равным успехом могли быть и его
собственными родителями, судя по тому, как они притягивали его внимание.
Всегда будь честна
. Статья номер три. Если бы он был честен, если бы он
помог ей все узнать, тогда, возможно, призрак Джейми Фрезера уже
успокоился... а вместе с ним и сам Роджер.
— Ох, дубина, — буркнул он довольно громко.
Женщина рядом с ним со стуком поставила свою чашку на поднос и резко встала.
— Сам дубина! — нервно бросила она и ушла.
Роджер мгновение-другое озадаченно смотрел ей вслед.
— Да, пожалуй, — сказал он наконец. — Мозги у меня точно
деревянные.
Явление змия Октябрь 1768 год. В принципе я ничего не имею против змей. Змеи питаются крысами, что весьма
похвально с их стороны, некоторые из них очень красивы, большинство
достаточно мудры, чтобы держаться подальше от меня и не соваться мне под
ноги. Живи и давай жить другим, вот мое основное убеждение.
С другой стороны, это все была чистая теория. На практике же у меня возникло
множество возражений против здоровенной змеюки, свернувшейся клубком на
стульчаке в нашей уборной. Мало того, что в настоящий момент я прекрасно
обошлась бы и без нее, так ведь она еще и не занималась поеданием крыс и
вовсе не была эстетически привлекательной; это была тускло-серая тварь,
покрытая темными пятнами.
Но главным пунктом моих претензий являлось то, что это была гремучая змея.
Впрочем, похоже, это было только к лучшему: ведь только устрашающий до
потери пульса звук ее погремушек и удержал меня от того, чтобы усесться
прямо на гадкую тварь, — в предрассветной полутьме я ее бы и не
разглядела.
Когда до меня донесся звук погремушки, я встала, словно вкопанная, уже
перешагнув порог крошечной уборной. Я осторожно попыталась сделать шаг назад
и подняла ногу, придерживаясь рукой за дверной косяк. Змее это не
понравилось; я снова замерла, когда предупреждающий звук стал громче. Я
видела, как дрожал кончик змеиного хвоста, поднятый вверх, словно толстый
желтоватый палец, торчащий из кучи толстых колец. Язык и нёбо у меня стали
сухими, как песок в пустыне; я закусила щеки, пытаясь раздобыть хоть
капельку слюны.
Интересно, насколько велика эта змея? Я вроде бы вспомнила, что Брианна мне
пересказывала то, что прочитала в своем
Руководстве для скаутов
, —
гремучие змеи способны нанести удар с расстояния, равного одной трети длины
их собственного тела. Меня от мрачной серой твари отделяло не более двух
футов, — от свернутого кольцами туловища и от отвратительной плоской
головы с глазами, лишенными век.
Достигала ли эта змея шести футов? Угадать, само собой, было невозможно, но
груда колец выглядела до отвращения большой, а само туловище было толстым,
чешуйчатым, с отчетливо проступающими мышцами. Это была чертовски большая
змея, страх быть постыдно укушенной прямо в промежность, если я хоть чуть
пошевелюсь, без труда удерживал меня на месте.
Но как бы там ни было, я не могла стоять тут вечно. Даже если оставить без
внимания все прочие обстоятельства, все равно шок от встречи со змеей отнюдь
не устранил потребность моего тела избавиться от продуктов метаболизма.
Скорее наоборот. У меня зародилась некая смутная надежда, что змея, может
быть, глухая; тогда я могла бы позвать на помощь. Ну, а если она отлично
слы
...Поділитися у соцмережах
