Жанр: Любовные романы
Барабаны осени.
... обрыв в поисках
пути наверх.
Но как раз его-то и не было. Передо мной вправо и влево тянулась сплошная
каменная стена, вливавшаяся в один из гранитных рогов. Прямо передо мной
стена была абсолютно вертикальной, и внизу у ее основания была впадина.
Склон, на котором я очутилась, сплошь зарос желтокорнем и сумахом; он
начинался от этой впадины, а потом спускался к берегу небольшого ручья футах
в шестидесяти от меня.
Я долго стояла совершенно неподвижно, пытаясь обдумать ситуацию. Никто не
знал, где я. Я и сама в точности не знала, где нахожусь, если уж на то
пошло. Хуже того, никто и искать меня не станет в ближайшее время. Джейми
подумает, что я осталась у Мюллеров из-за дождя. У Мюллеров, само собой, не
будет никаких оснований для тревоги; с чего бы им вдруг заподозрить, что я
не добралась до дома? Да даже если бы им и пришло в голову такое, они все
равно не смогли бы отправиться вслед за мной, потому что их ручей слишком
разлился. А к тому времени, когда меня спохватятся, все мои следы окажутся
давным-давно смытыми этим чертовым непрерывным дождем.
Однако я осталась цела и невредима, а это что-нибудь да значило. А также я
лишилась лошади, была одна-одинешенька, без крошки еды при себе, абсолютно
не представляла, где нахожусь и насквозь промокла. Но что мне уж точно не
грозило, так это смерть от жажды.
Молнии все еще прорезали небо тут и там, как будто небожители взялись за
огненные вилы и принялись шпынять друг друга, но гром уже превратился в
глухое рычание где-то далеко-далеко. Я уже не боялась, что в меня угодит
молния, — в конце концов, наверху, над обрывом, имелось куда больше
подходящих кандидатов в виде гигантских деревьев, — но тем не менее мне
подумалось, что найти какое-нибудь укрытие от дождя было бы совсем неплохо.
Дождь все не утихал; капли стекали с кончика моего носа с удручающей
монотонностью. Прихрамывая на ушибленную ногу и ругаясь сверх всякой меры, я
пошла вниз по скользкому склону к берегу ручья.
Этот ручей тоже разбух от дождя; из воды то и дело выскакивали на
поверхность обломки ветвей, вырванные с корнем кусты, — потом их снова
затягивало под воду, и над ними бешено кружились листья. О береге как
таковом говорить не приходилось; я с треском продиралась сквозь сплошные
колючие заросли падуба и можжевельника к небольшому голому утесу к югу от
меня; я надеялась, что там отыщется какая-нибудь пещера, в которой я смогла
бы укрыться от дождя.
Но я ничего там не обнаружила кроме обломков скалы, черных от дождя и
слишком крупных, чтобы их могло унести водой. Но в отдалении я все же
заметила кое-что такое, что могло хотя бы отчасти послужить мне прикрытием
от холодных струй.
Огромный кедр свалился прямо поперек ручья, и его корни обнажились, потому
что вода вымыла ту почву, в которой они прежде держались. Упало дерево с
моей стороны ручья на противоположную, и его пышная крона отчасти попала в
воду, но при этом оно надежно зацепилось верхушкой за камни на другой
стороне, а ствол повис над течением под небольшим углом; с моей же стороны
оказался огромный комель, и сверху на торчащих во все стороны корнях повисло
несколько кустов, вылетевших из земли при падении гиганта. Да и земля
наверху сохранилась, ее не успело смыть дождями. Конечно, под корнями я вряд
ли могла по-настоящему спрятаться от дождя, но все равно это было лучше, чем
стоять на открытом месте или сидеть, скрючившись, под каким-нибудь кустиком.
Мне и в голову не пришло, что уютное гнездышко может быть уже кем-то занято
— медведем, например, или рысью, или еще каким-нибудь представителем местной
недружелюбной фауны. Но, к счастью, там никого не оказалось.
Зато под корнями действительно нашлось замечательное углубление, футов пяти
в глубину и примерно такой же ширины, — темное, сырое и осклизлое.
Потолок
помещения
образовывали огромные кривые корни дерева, между
которыми набилась песчаная почва, — точь-в-точь как в барсучьей норе.
Но при всем при том это была надежная крыша; пол же представлял собой
сплошные земляные бугры, влажные, но не размокшие до жидкого состояния. И
вот наконец-то после нескольких часов непрерывной пытки дождь перестал
молотить меня по голове.
Измученная вконец, я пробралась в самый дальний угол, сняла мокрые башмаки,
поставила их рядом с собой и провалилась в сон. Мокрая одежда холодила тело,
и я спала неглубоко, то и дело просыпаясь, и мне грезились кровь и роды,
деревья и камни, и бесконечный дождь, — и в этом полубессознательном
состоянии я ощущала отчаянную усталость, но снова и снова засыпала и видела
странные сны.
Мне снилось, что я рожаю. Я не ощущала боли, но видела, как появилась
головка ребенка, — как будто я сама стояла между собственными ногами,
принимая ребенка у самой себя. Я взяла на руки нагое тельце, все еще
пахнувшее кровью, которой мы обе истекали. Я протянула младенца Фрэнку, но
это оказался Джейми, и он снял с личика ребенка обрывок околоплодной
оболочки и сказал:
Да она красавица!
Тут я снова проснулась, а потом в очередной раз заснула, и на этот раз
пробиралась во сне между гигантскими валунами и водопадами, упорно пытаясь
найти нечто потерянное. Снова проснулась и заснула, и очутилась в лесу, и за
мной гнался кто-то страшный и непонятный. Проснулась, заснула — и в руке у
меня оказался нож, красный от крови... но я не знала, чья это кровь.
Потом я проснулась окончательно и сразу почуяла запах огня и дыма, и
мгновенно села. Дождь прекратился; я подумала, что именно внезапно
наступившая тишина разбудила меня. Но запах дыма ощущался все так же сильно
— он был реальным, он мне не приснился.
Я высунула голову из своей норы так же осторожно, как выглядывает из
расщелины между камнями змея. Небо окрасилось в бледный сероватый пурпур, и
над самыми вершинами гор его прорезали огненно-оранжевые полосы. Ветви
ближайших деревьев были неподвижны, и с них капало. Близился закат, и в
низинках уже скапливалась темнота.
Я выбралась наружу и огляделась по сторонам. Ручей за моей спиной все так же
бурлил и бесновался, но никаких других звуков, кроме шума потока, я не
услышала, как ни старалась. Передо мной обрыв уходил наверх, а на одном из
широких выступов я увидела источник дыма, — это тлел высокий тополь.
Должно быть, в дерево ударила молния; половина его кроны сохранила листву, и
она вырисовывалась на форе бледного неба кружевным балдахином. Но вторая
половина ветвей почернела и скрючилась, и мощный ствол был обожжен с одной
стороны. Струйки белесого дыма поднимались от тополя, как привидения,
спешащие удрать от страшных заклинаний, и время от времени откуда-то
вырывались красные языки огня, а потом снова прятались под почерневшую кору.
Я поискала свои башмаки, но в глубине норы было слишком темно, и я их не
нашла. Не особенно огорчившись из-за этого, я принялась карабкаться по
камням к подожженному дереву, сопя от напряжения. Все мои мышцы закостенели
от холода и долгого сна; я чувствовала себя так, будто я сама была деревом,
с трудом пробуждающимся к жизни, — но продолжала ползти вверх, цепляясь
за кусты и торчащие из земли корни.
Рядом с тополем было тепло. Это было божественное, восхитительное тепло. В
воздухе пахло золой и горячей сажей, но — здесь не было холода! Я подошла к
дереву настолько близко, насколько осмелилась, распахнула плащ и замерла,
исходя паром.
Некоторое время я даже не пыталась ни о чем думать; я просто стояла там,
чувствуя, как оттаивает и размягчается моя плоть, как к ней возвращается
нечто похожее на человеческую сущность. Но по мере того, как кровь начинала
быстрее бежать по венам, мои ушибы начали болеть, и с каждой минутой я все
сильнее ощущала и боль, и голод. И в самом деле, после завтрака прошло уже
немало времени.
Но, пожалуй, мне еще долго придется дожидаться ужина, мрачно подумала я.
Темнота поднималась ко мне снизу, от ручья, — а я ведь еще не знала,
где мой дом. Я посмотрела направо, налево, на противоположный берег
ручья, — нет, никаких признаков этого чертова коня.
— Предатель, — пробормотала я. — Наверное, удрал, чтобы стать
лосем или кем-нибудь в этом роде.
Я потерла ладонь о ладонь; моя одежда почти просохла, но температура воздуха
падала. Похоже было на то, что ночью будет холодно. Я не знала, как
поступить; то ли остаться здесь, на открытом месте, возле тлеющего дерева,
то ли лучше вернуться в нору, пока еще не стемнело окончательно и я могу
отыскать ее?
Треск ветки за моей спиной решил дело. Тополь уже угасал; хотя на ощупь
дерево было еще горячим, языков пламени больше не было видно. Дерево уже не
могло отпугнуть ночных охотников. А поскольку у меня не было оружия и огня,
мне просто необходимо было спрятаться; я буду всю ночь лежать тихо-тихо, как
мышь или кролик. А заодно найду свои башмаки.
С неохотой отойдя от источника пусть уже слабого, но все-таки тепла, я
спустилась назад, к упавшему стволу. Вползая в свою нору, я заметила в
дальнем углу какое-то бледное пятно, едва выделявшееся на фоне темной почвы.
Я потянулась к нему, но нащупала не мягкую оленью кожу своих мокасин, а
нечто твердое и гладкое.
Врачебный инстинкт определил сущность предмета еще до того, как в уме
вспыхнуло обозначавшее его слово, и я резко отдернула руку. Несколько
мгновений я сидела неподвижно, и мое сердце отчаянно колотилось. Потом
любопытство преобладало над атавистическим страхом, и я принялась
раскапывать суглинок и перегной вокруг предмета.
Это и в самом деле был череп, совершенно целый, с нижней челюстью, хотя она
едва держалась на жалких остатка сухих связок... Фрагмент сломанного
позвонка побрякивал внутри.
— Долго ли надо лежать в земле человеку, прежде чем он полностью
сгниет? — пробормотала я, вертя череп в руках. Кость была холодной и
влажной, немного скользкой от сырости. Мне не хватало света, чтобы
рассмотреть детали, но я ощущала выступы тяжелых надбровных дуг, скользкость
гладких клыков. Скорее это был мужчина, причем не старый; большая часть
зубов пребывала на своих местах, и даже не были испорченными, — ну, по
крайней мере, ощупав их, я не нашла дупел.
Как долго он тут пролежал? Лет восемь или девять, так могильщик сказал
Гамлету. Не знаю, насколько Шекспир был силен в судебной медицине, но мне
такой подсчет показался вполне приемлемым. Не меньше этого. Или даже
побольше.
Как он очутился здесь? Его могли убить, тут же услужливо подсказал мне
инстинкт, — ведь я и сама была недалеко от того, чтобы быть съеденной
каким-нибудь зверем. Впрочем, владелец черепа мог погибнуть и от болезни, от
голода или от несчастного случая...
Я решительно остановила этот поток предположений, стараясь не обращать
внимания на бурчащий желудок и сыроватую одежду... но вряд ли его могли
похоронить в таком случае вот так, под деревом...
Чероки и тускара хоронили своих мертвых, да, — но не таким же образом,
не в какой-то норе, вдали от деревни. И не по частям, кстати говоря.
Сломанный позвонок сразу же как бы рассказал мне всю историю; его края были
словно спрессованы, поверхность была гладкой, срезанной, а не раздробленной.
— Кому-то ты здорово не понравился, а? — сказала я. — Им
недостаточно оказалось снять с тебя скальп; они отрубили тебе и всю голову.
Отсюда последовал еще один вопрос: а где все остальное? Тоже где-то тут? Я
потерла лицо ладонью, размышляя, — но в конце концов, мне же все равно
нечем было заняться. Я не могла уйти отсюда до рассвета, а всю сонливость с
меня как ветром сдуло, когда я обнаружила в норе такого соседа. Я осторожно
отложила череп в сторону и принялась копать.
К этому времени уже наступила ночь, но даже в самые темные ночи редко
случается абсолютный мрак. И теперь небо покрывали облака, отражавшие
достаточно света, так что в моей норе можно было все-таки кое-что
разглядеть.
Суглинок был мягким, копать было совсем нетрудно, но через несколько минут
костяшки и подушечки моих пальцев оказались здорово исцарапанными о песок, и
я отползла в сторону, чтобы поискать какое-нибудь орудие труда — палку,
щепку. Дальнейшие раскопки привели к тому, что я натолкнулась на что-то
твердое; но это кость, подумала я, и не металлический предмет.
Камень, решила я наконец, ощупав темный овал. Просто речной камень? Нет, это
вряд ли; поверхность была очень гладкой, но на ней было что-то вырезано;
некий рельеф, картинка, — однако мои пальцы оказались не настолько
чувствительными, чтобы я могла понять, что там изображено.
Больше я ничего не нашла, сколько ни рылась в земле. Или скелета Йорика
здесь просто не было, или же он был захоронен настолько глубоко, что мне до
него было не добраться. Я спрятала камень в карман, присела на корточки и
вытерла перепачканные песком и глиной пальцы об юбку. Ну, по крайней мере
эти упражнения согрели меня.
Я снова уселась более основательно, взяла череп и положила его на колени.
Несмотря на то, что это был довольно мрачный предмет, он все-таки
представлял собой некую видимость компании, отвлекал меня от мыслей о моем
бедственном положении.
Впрочем, и все мои действия в течение последнего часа или даже более тоже
были ничем иным, как попыткой отвлечься; они должны были просто-напросто
подавить панику, готовую вот-вот прорваться сквозь поверхностное спокойствие
моего ума, как выскакивали на поверхность речного потока острые обломки
унесенных водой веток. Мне ведь предстояла долгая, очень долгая ночь.
— Ладно, — сказала я вслух, обращаясь к черепу. — Ты в
последнее время читал что-нибудь интересное? Нет, думаю, в этих краях ты
вряд ли мог раздобыть что-то путное. Стихи тебя интересуют? — Я
откашлялась и решила начать с нескольких строк Китса, которые вроде бы
помнила достаточно хорошо... как называется то стихотворение? А!
Ода
греческой урне
. —
...навек любовь моя с тобой, тверда, как камень!
—
продекламировала я. — Вообще-то оно длинное, только я его забыла. Но
вообще-то такое было бы весьма кстати, тебе не кажется? Ну, может,
попытаться вспомнить что-нибудь из Шелли?
Ода западному ветру
— думаю,
тебе понравится.
Тут вдруг у меня в уме возник вопрос: а почему, собственно, я решила, что
черепу надо объяснять, что такое европейская поэзия? У меня ведь не было
особых причин думать, что бедный Йорик родился именно здесь, на американском
континенте, а не в Европе... но я думала о нем именно как об индейце.
Может быть, из-за камня, который лежал рядом с ним? Пожал плечами, я решила
в конце концов, что отпугивающий эффект европейской поэзии должен быть
ничуть не меньше, чем у костра, — насколько это касалось местных
медведей и ягуаров.
И тут слова замерли на моих губах. Наверху, над обрывом, появился свет.
Сначала это была слабая искра, потом она разгорелась...
Первым делом я подумала, что это вновь вспыхнуло пораженное молнией дерево —
огонь мог долго тлеть в глубине ствола, а потом вырваться наружу... но нет,
это не было дерево. Деревья не движутся. А этот огонь медленно спускался по
склону, прямиком ко мне, освещая верхушки кустов.
Я вскочила на ноги, и только тут сообразила, что до сих пор не обулась. Я в
отчаянии принялась шарить руками по земляному полу норы, бросаясь из стороны
в сторону. Но все было тщетно. Мои мокасины исчезли.
Тогда я схватила череп и гордо выпрямилась, босая, повернувшись лицом к
свету.
Я следила взглядом за огнем, все приближавшимся ко мне, плывшим вниз вдоль
склона, как облачко млечного сока. И в моем парализованном страхом уме
крутились черт знает откуда взявшиеся слова:
Демоны, я не боюсь вас! Мой ум
спокоен и не подвержен страсти
. Не могу исключить того, что и эти строки
принадлежали Шелли. Где-то в глухих уголках моего сознания сидел сторонний
наблюдатель, и он пришел к выводу, что у автора цитаты нервы были куда как
покрепче моих. Я прижала к себе череп.
Конечно, вряд ли он мог выступить в роли серьезного оружия, — но что-то
мне не верилось, что тот, кто приближался ко мне, — кем бы он ни
был, — весь сплошь ощетинился ножами и пистолетами.
Но не только царившая вокруг сырость породила у меня сомнения в том, что какой-
то человек мог вот так быстро шагать сквозь заросли с пылающим факелом. Нет,
просто сам огонь ничуть не был похож на факел или фонарь. Он не мигал, а
светил ровным мягким светом.
Он плыл в нескольких футах над землей, как раз на такой высоте, на какой
следовало бы находиться факелу, держи его кто-то перед собой. И приближался
он с такой скоростью, с какой мог бы двигаться человек. Я даже видела, как
он чуть-чуть подпрыгивает в такт уверенным шагам.
Я съежилась в своем убежище, наполовину скрывшись за большим комом земли и
растопыренными корнями. Я похолодела, но при этом по моей спине и бокам
ручьями стекал пот, и я сама чувствовала запах собственного страха. Пальцы
моих ног, совершенно онемевшие, скрючились, упираясь в сырую землю и ожидая
приказа бежать.
Мне уже приходилось видеть огни святого Эльма, в море. Они, безусловно,
выглядели жутко зловещими, но их подвижные голубые искры ничуть не были
похожи на тот бледный свет, что приближался ко мне. В этом огне вовсе не
было цвета, он не разбрасывал искр; это было просто абстрактное свечение.
Болотный газ, говорили люди в Кросскрике, когда вспоминали о горных огнях.
Ха, сказала я себе, хотя и беззвучно, вот уж чушь собачья! Болотный газ на
ножках!
Свет двинулся сквозь заросли молодой ольхи, прямо к открытому пространству
передо мной. Да уж, это был совсем не болотный газ.
Он был высок, и он был наг. Кроме штанов, на нем была только краска; длинные
красные полосы сбегали по его рукам, ногам и торсу, а лицо плотно замазано
черным, от лба до подбородка. Его волосы были густо смазаны жиром и уложены
в гребень, из которого торчали два индюшачьих пера.
Меня нельзя было увидеть, меня полностью скрывала тьма моей норы, а его
освещал факел, который он держал в руке, освещая грудь и плечи, затеняя
орбиты глаз. Но он знал, что я здесь.
Я не осмеливалась даже пальцем шевельнуть. И мое собственное дыхание
казалось мне невообразимо громким, оно меня просто оглушало. А он просто
стоял там, чуть больше, чем в десятке футов от меня, и смотрел прямо в
темноту, где я пряталась, — как будто вокруг был ясный день. И его
факел горел ровно и беззвучно, и огонь был бледным, как огонь газовой
горелки, и он не пожирал древесину.
Не знаю, как долго я там крючилась, не дыша, пока мне наконец не пришло в
голову, что теперь уже незачем бояться. Меня все так же пробирал холод, но
сердце вернулось к своему обычному ритму, а поджатые пальцы ног
распрямились.
— Чего тебе надо? — сказала я, и только тогда до меня дошло, что
мы уже некоторое время как бы разговаривали мысленно. Между нами возникло
что-то такое, что не требовало слов. Ничего связного, разборчивого, —
но тем не менее это было нечто ощутимое.
Облака поднялись выше, рассеялись еще до того, как поднялся легкий ветер, и
темные пятна усыпанного звездами неба показались сквозь разрывы в их
поредевшей массе. В лесу было тихо, но это была обычная ночная тишина,
насыщенная разнообразными звуками: то потрескивали ветви высоких деревьев,
то шуршала листва кустарника, отзываясь на едва заметный ветерок, и где-то
вдали слышался ровный шум воды, отзывавшийся в скалах.
Я глубоко вздохнула и вдруг ощутила прилив энергии. Воздух был свежим и
чистым, насыщенным дыханием зеленых растений, пряным запахом трав и
мускусным духом увядших листьев, и надо всем этим плыли ароматы пролетевшей
бури — пахло мокрыми камнями, влажной землей и поднимающимся над ней легким
туманом, и в это вплетались резкие струйки озона, возникающие так же
внезапно, как молнии...
Земля и воздух, вдруг подумала я, и еще огонь и вода. Здесь рядом со мной
все эти элементы; я среди них, я под их защитой, я завишу от их
благосклонности.
— Чего тебе надо? — повторила я, чувствуя свою полную
беспомощность. — Я не наброшусь на тебя. Я знаю, что ты там, я тебя
вижу. Вот и все.
Ничто не шевельнулось вокруг, ни слова не прозвучало в ответ. Но в моем уме
возникла совершенно отчетливая мысль, не принадлежавшая мне, прозвучал
голос, который не был моим!
Этого достаточно
, — вот что он сказал.
Фигура неторопливо повернулась и пошла прочь. Гигант прошел пару десятков
шагов — и за это время свет его факела исчез, растворившись в пустоте, как
растворяется в ночи последний проблеск дня.
— Ох, — выдохнула я, чувствуя себя изрядно отупевшей. —
Господи... — Ноги у меня дрожали, и я тяжело опустилась на землю, и череп —
о котором я совершенно забыла, — скатился мне на колени.
Я сидела так очень долго, прислушиваясь и приглядываясь, но ничего больше не
произошло. Меня окружали одни только горы, темные, таинственные,
непостижимые. Может быть, утром мне и удастся найти дорогу домой, подумала
я, но сейчас нечего было и пытаться уйти отсюда; блуждать в темноте — значит
наверняка навлечь на себя беду.
Впрочем, теперь я уже ничего не боялась; весь мой страх иссяк за время
встречи с... ну, с чем бы там ни было. Мне по-прежнему было холодно и я
ужасно, просто ужасно хотела есть.
Я положила череп на землю и свернулась клубочком рядом с ним, завернувшись в
почти сухой плащ. Но я довольно долго не могла уснуть, а просто лежала в
промозглой норе, глядя на звезды, выглядывавшие между несущимися невесть
куда облаками.
Я пыталась осмыслить события последнего получаса, но в этом явно не было
никакого смысла; ведь на самом-то деле ничего не произошло. И все же кое-что
случилось: некто был здесь. И ощущение его присутствия не оставляло меня, и
почему-то это меня утешало, и наконец я заснула, положив голову на кучку
прошлогодних листьев.
Спала я неглубоко, меня мучил холод и голод; и еще передо мной мелькали
разрозненные картины. Деревья, пораженные молниями, пылающие, словно
гигантские факелы. Деревья, вырванные из земли, шагающие по горам, волоча за
собой корни, — они пошатывались и стонали на ходу...
А потом я увидела саму себя лежащей под дождем с перерезанным горлом, и
теплая кровь толчками вылетала мне на грудь, и согревала мою остывающую
плоть... Мои пальцы онемели, не в силах шевельнуться. Дождь колотил по моей
коже, как град, и удар каждой из холодных капель был словно удар молота, а
потом дождь потеплел и мягко омыл мое лицо. А потом меня похоронили заживо,
и черная земля закрыла мои распахнутые глаза.
Я проснулась с бешено колотящимся сердцем. Была уже глубокая ночь; небо
окончательно очистилось и висело надо мной, бесконечное и глубокое, и я
словно очутилась на дне чаши, полной тьмы. Через некоторое время я снова
задремала, и снова на меня навалились видения.
Где-то вдали завывали волки. Я в панике мчалась через белый, холодный,
заснеженный лес, и красные потеки живицы сверкали, словно кровавые
драгоценности, на белых, как бумага, стволах.
Среди истекающих кровью деревьев стоял человек, его голова была наголо
острижена с боков, и только поверху торчала щетка черных волос, густо
смазанных жиром. У него были глубоко сидящие глаза, он улыбался разбитым
ртом, а кровь на его груди выглядела куда ярче древесной крови.
Волчий вой стал громче. Вой и лай, и запах крови, горячей крови в моем
собственном носу, текущей ручьями. Заливающей меня. Я быстронога, белозуба,
в моем рту привкус крови, она в моем носу, пощипывает... Голод. Погоня и
схватка, убийство и кровь. Сердце колотится, кровь мчится по венам, мне
страшно, что меня догонят.
Я почувствовала, как треснула кость моей руки — с таким звуком, словно это
была сухая ветка, — и почувствовала на лице что-то теплое, влажное...
Что-то и в самом деле елозило по моему лицу, когда я открыла глаза. Большие
желтые глаза уставились прямо на меня из темной густой шерсти, покрывавшей
морду белозубого волка. Я завизжала и двинула его в нос, и тварь попятилась
с изумленным воем.
Я с трудом поднялась на колени и съежилась, невнятно ругаясь. Уже начинался
новый день. Свет еще был слабым и неуверенным, но он помог мне отчетливо
увидеть огромный черный силуэт... Ролло!
— Ох, Господь наш всемилостивый, какого черта ты здесь делаешь,
сволочная вонючая зверюга, тварь проклятая! — Наверное, я бы постепенно
опомнилась и вылезла из норы, но Джейми опередил меня.
Большие руки вытащили меня из норы, поставили на ноги, встревоженно охлопали
со всех сторон в поисках ран. Я уткнулась лицом в мягкий шерстяной плед;
...Поділитися у соцмережах
