Жанр: Любовные романы
Барабаны осени.
...ы продолжали
шевелиться, подыскивая нужные слова. — Я ее не виню... нет, в самом
деле, не виню, особенно после того, как хорошенько подумала. Она ничего не
могла изменить... я же видела, да... когда она рассказывала о нем, я видела,
как сильно она его любит, но разве ты не понимаешь, Роджер? Она ведь и моего
отца тоже любила, а потом что-то случилось. Она ничего такого не ожидала, и
ее вины в том нет... но это заставило ее нарушить данное слово. Я такого не
хочу. Просто не хочу.
Она шмыгнула носом, и Роджер снова протянул ей платок, не сказав ни слова.
Брианна смахнула слезы и посмотрела на Роджера.
— Все равно пройдет больше года, прежде чем мы сможем быть вместе. Ты
не можешь бросить Оксфорд, я не могу уехать из Бостона, пока не закончу
учебу.
Роджер хотел сказать, что готов оставить должность, чтобы она спокойно
продолжала учиться, — но промолчал. Она была права; ни один из них не
станет от этого счастливым.
— Вот и подумай: а если я сейчас скажу тебе
да
, а потом что-то
случится? Что, если... если я встречу кого-то еще, или ты кого-то
встретишь? — Слезы снова хлынули из ее глаз и потекли по щекам. —
Я не хочу причинять тебе боль. Я просто не хочу.
— Но сейчас-то ты меня любишь? — Роджер осторожно коснулся пальцем
ее губ. — Бри, ты любишь меня?
Она сделала шаг вперед и, не говоря ни слова, принялась расстегивать
пуговицы своего пальто.
— Какого черта ты делаешь? — К крайнему удивлению примешалось еще
и множество других, самых разнообразных чувств, сопровождаемых неким
специфическим ощущением, когда ее длинные бледные пальцы вцепились в
молнию
его куртки и рывком расстегнули ее.
Волна холода, ворвавшаяся под куртку, отступила перед теплом тела Брианны,
прижавшейся к нему изо всех сил, всем телом.
Его руки сами собой обхватили девушку поверх пальто, оберегая; а она
отчаянно вцепилась в него под курткой. Ее волосы пахли холодом и слабостью,
и еще от них исходил слабый, едва заметный запах ладана, впитавшийся в
густые пряди, и все это смешивалось с запахами травы и жасмина. Роджер
заметил, как блеснула заколка, — темная бронза среди медных волн.
Ни Брианна, ни Роджер не сказали ни слова. Он ощущал тело девушки сквозь
тонкую преграду одежды между ними, и волна безумного желания затопила его,
вызвав дрожь в ногах, как будто бы он встал на обнаженный электрический
провод. Роджер осторожно, одним пальцем взял Брианну за подбородок, заставив
ее поднять голову, и потянулся губами к ее губам.
— ...видела же эту Джеки Мартин, и какой у нее на пальто новый
воротник?
— Ох, и где только она добывает деньги на такие вещи, при таком-то
муже, он ведь уже с полгода, наверное, нигде не работает! Говорю тебе,
Джесси, эта женщина... ох!
Стук каблуков по тротуару умолк, и вместо него послышалось некое
демонстративное покашливание, — такое громкое, словно кто-то желал
разбудить покойника.
Роджер лишь крепче прижал к себе Брианну и не шевельнулся. А она в ответ
сцепила руки за его спиной, и он почувствовал, как к уголку его рта
прижались ее нежные губы.
— Кхм... KXM!
— Ой, Крисси, — шипящий голос пресек энергичный кашель. — Да
ну их, пойдем, а? Ты что, не видишь, они празднуют обручение?
— Кхм! — раздалось снова, но на этот раз тоном ниже. — Ну...
они вполне могут праздновать и кое-что другое, и вообще, что-то все это
слишком уж затянулось... Впрочем... — Последовал долгий вздох, исполненный
глубокой тоски. — А, ладно, пойдем... как хорошо быть молодым, правда?
Две пары каблуков снова зацокали по тротуару, несколько медленнее, чем до
того, миновали застывшую парочку и наконец все звуки поглотил туман.
Роджер еще какое-то время стоял неподвижно, пытаясь оторваться от Брианны.
Но ведь если уж человеку довелось коснуться гривы волшебной озерной лошадки,
ему не так-то просто оторваться от нее... и старый стишок о коне-келпи
вспомнился ему:
— Я подожду, — сказал Роджер и отпустил наконец Брианну. Он взял
девушку за руки и заглянул ей в глаза, теперь чистые и прозрачные, как
дождевые лужицы. — Послушай меня, счастье мое. Ты будешь моей вся,
целиком и навеки... или не будешь принадлежать мне вовсе.
Позволь мне любить ее вечно, — безмолвно взмолился
он. Но разве миссис Грэхэм не повторяла ему в юности снова и снова:
Будь
поосторожнее в своих просьбах, парень, а то ведь Бог может и в самом деле
дать тебе то, о чем ты твердишь
.
Он обхватил ладонями ее груди, такие мягкие под джемпером.
— Мне нужно не только твое тело... хотя, видит Бог, я страстно его
желаю. Но я хочу, чтобы ты стала моей женой... на меньшее я не согласен.
Тебе решать.
Брианна подняла руку и коснулась его волос, отвела их со лба — и ее пальцы
были такими холодными, что обжигали, словно льдинки.
— Я понимаю, — прошептала она.
С реки донесся порыв холодного ветра, и Роджер застегнул
молнию
куртки.
При этом его рука задела карман, и он вспомнил о маленьком пакете, лежавшем
внутри. Роджер хотел преподнести его за ужином...
— Вот, — сказал он, доставая пакетик и протягивая его
Брианне. — Счастливого Рождества. Я купил его прошлым летом, —
добавил он, глядя, как застывшие пальцы Брианны сражаются с упаковочной
бумагой, изукрашенной праздничным орнаментом. — Как будто предвидел, а?
Брианна положила на ладонь серебряный браслет — это была плоская лента
серебра с выгравированными на ней словами. Роджер взял браслет и надел на
руку девушки, на тонкое запястье. Брианна медленно повернула ленту,
всматриваясь в слова.
—
Je t'aime... un peu... beaucoup... passionn?ment... pas du
tout. Я люблю тебя... немножко... сильно... страстно... вовсе не
люблю.
Роджер сам повернул браслет еще немножко, завершая круг.
—
Je t'aime, — сказал он, и резким поворотом
пальцев заставил браслет закружиться вокруг запястья. Брианна положила на
него ладонь, остановив вращение.
—
Moi aussi, — мягко сказала она, глядя не на
серебряную ленту, а в глаза Роджера. —
Joyeux
No?l.
ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ
НА СКЛОНЕ ГОРЫБлагословенный очаг Сентябрь 1767 года. Заснуть под открытым небом в объятиях обнаженного любовника, на пышном ложе
из листьев, когда над головой ярко сияют луна и звезды, а вы оба закутаны в
меха и вас убаюкивает далекий шум огромного водопада — это чертовски
романтично. Но спать в лесу в наскоро сооруженном шалаше из зеленых ветвей,
будучи сплющенной до почти плоского состояния, зажатой между огромным
промокшим мужем и не менее огромным и мокрым племянником, и слушать, как
дождь шумит в кронах деревьев наверху, — это, знаете ли, совсем другое
дело; в особенности если еще и приходится то и дело отпихивать здоровенного
и жутко вонючего пса, который пытается влезть под одеяло, потому что ему
скучно.
— Воздуха! — потребовала я, безуспешно пытаясь принять сидячее
положение и в сотый раз сбрасывая со своего лица хвост Ролло. — Я
задыхаюсь! — Запах отсыревшего кобеля в небольшом пространстве домика
из веток был просто одуряющим; он представлял собой безумную смесь мускуса и
тухлятины, приправленную вонью мокрой собачьей шерсти и рыбы.
Я перевернулась на живот, встала на четвереньки и поползла к выходу,
стараясь ни на кого не наступить. Джейми что-то проворчал сквозь сон и,
ощутив, что тепло моего тела куда-то подевалось, свернулся под пледом в
плотный ком. Ян и Ролло представляли собой некую единую массу, состоявшую из
клочьев шерсти и лоскутов одежды, и от их дыхания в холодном предрассветном
воздухе поднимались легкие туманные облачка. Снаружи было по-настоящему
холодно, но зато там был свежий воздух; настолько свежий, что я чуть не
раскашлялась, когда хватанула его открытым ртом. Дождь уже прекратился и
окружающая атмосфера состояла наполовину из водяных паров, а наполовину из
чистого кислорода, слегка приправленного острым духом зелени, испускаемым
каждым из растения на склоне горы.
Я спала, натянув на себя запасную рубашку Джейми, спрятав свои кожаные брюки
в седельную сумку, чтобы за ночь не превратились в слякоть. К тому времени,
когда я отыскала их и натянула на себя, я уже с головы до ног покрылась
мурашками и стучала зубами от холода. Но довольно толстая кожа штанов,
плотно обхватившая нижнюю часть моего тела, согрела меня за несколько минут.
Босиком, с зазябшими ступнями, я, прихватив с собой котелок, осторожно
спустилась к ручью, чтобы умыться. Светать еще не начало, и лес вокруг был
полон тумана и серовато-голубого света; это были сумерки, таинственный час,
наступающий равно в конце и в начале дня, час, когда всякие мелкие твари,
прячущиеся в другое время, выползают из своих убежищ, чтобы подхарчиться.
В кронах деревьев наверху время от времени кто-то неуверенно чирикал, но это
совсем не было похоже на обычный утренний хор, оглушительный и нестройный.
Птицы не спешили начинать свой трудовой день из-за дождя; небо все еще
висело низко-низко, а закрывавшие его тучи меняли свой цвет от черного на
западе до светло-синего со стальным оттенком на востоке. Я почувствовала
некоторое удовлетворение при мысли, что я теперь знаю, когда обычно птицы
начинают концерт, и оказалась способна заметить его отсутствие.
Я подумала также, что Джейми был прав, когда предложил остаться в горах
вместо того, чтобы возвращаться в Кросскрик. Стояло начало сентября, и по
предсказанию Майерса впереди была еще пара месяцев хорошей погоды —
относительно хорошей погоды, мысленно уточнила я, посмотрев вверх, на
тучи, — и можно было провести их на открытом воздухе, прежде чем холода
загонят нас в более надежное убежище. И у нас, возможно, было достаточно
времени, чтобы построить небольшую хижину и поохотиться, создав некоторые
запасы на предстоящую зиму.
— Это будет чертовски тяжелая работа, — сказал тогда Джейми. Он
сидел на верхушке здоровенного обломка скалы, а я стояла рядом, чуть ниже,
прислонившись спиной к его коленям, и мы смотрели на лежавшую под нами
долину. — И это может быть даже опасно; снег может, к примеру выпасть
раньте обычного, или я не найду достаточно дичи. Я не стану за это браться,
если ты скажешь
нет
, Сасснек. Ты не боишься?
Ну,
боишься
— это, пожалуй, было слишком мягкое слово. От дикой паники у
меня просто кишки сводило. Когда я соглашалась поселиться на склоне горного
хребта, я вообще-то предполагала, что зиму мы проведем в Кросскрике.
Мы ведь могли не спеша заготовить все необходимые припасы и дождаться людей,
которые готовы были осваивать дикие края, а весной вернуться сюда целым
караваном, чтобы начать расчищать землю и строить дома. А вместо того мы
могли оказаться тут совершенно одни, в нескольких днях пути от ближайшего
крошечного поселения европейцев. Одни в девственном лесу, наедине с суровой
зимой.
У нас в сущности ничего и не было с собой в смысле инструментов или
припасов, кроме топора, каким орудуют лесорубы, пары ножей, довольно
большого котелка и жестяного листа, да еще моей маленькой медицинской сумки.
А что, если вдруг произойдет какое-нибудь несчастье, а если Ян или Джейми
заболеют, или пострадают на охоте, или при рубке деревьев? А если мы начнем
тут помирать с голоду или от мороза? Да и почему Джейми был так уверен, что
наши знакомые индейцы не имеют каких-нибудь особых намерений на наш счет? Я
вовсе не была так оптимистично настроена; да и кроме знакомых, тут вполне
могли появиться и другие индейцы, незнакомые.
В общем, я не просто боялась, я боялась черт знает как! Но, с другой
стороны, я жила на свете достаточно долго, чтобы понимать: по большей части
страхи бывают не такими уж страшными, во всяком случае, сами по себе. Если
уж мы даже с медведем справились, и с краснокожими договорились...
Но поначалу я все же с некоторой тоской вспоминала Речную Излучину, горячую
ванну и теплую постель, и вкусную еду три раза в день, и порядок, и
чистоту... и чувство безопасности.
Однако я прекрасно понимала, почему Джейми не хочет извращаться туда;
проживи он еще несколько месяцев за счет Джокасты, и он оказался бы
связанным слишком большими обязательствами, и тогда стало бы гораздо труднее
отказаться от ее соблазнительного предложения.
И еще Джейми осознавал — и осознавал это куда лучше чем я, — что
Джокаста Камерон — урожденная Маккензи. Я достаточно была знакома с ее
братьями, Дугалом и Колумом, чтобы испытывать серьезное беспокойство по
поводу их наследственности; все эти Маккензи из Леоха не слишком-то легко
отказывались от своих намерений, и определенно не брезговали никакими
интригами ради достижения своих целей. А слепой паук может ничуть не хуже
зрячего плести свою паутину, ведь ему достаточно для этого иметь лапы и
ощущать клейкую нить.
Заодно у нас было немало причин держаться как можно дальше от мстительного
сержанта Марчинсона, ведь он принадлежал к тому типу людей, которые подолгу
копят свою злобу и ненависть.
И еще был Фархард Кэмпбелл, и огромная паутина, состоявшая из плантаторов и
регуляторов, рабов и политиков... Да, я вполне понимала, почему Джейми так
не хотелось возвращаться во всю эту путаницу взаимосвязей, тем более что он
знал о том, что впереди маячит война. И в то же время я была абсолютно
уверена, что на самом деле ни один из этих факторов ничуть не повлиял на его
решение.
— Это ведь не потому, что ты просто не хочешь возвращаться в Речную
Излучину? — спросила я его тогда, прижимаясь спиной к его ногам и
чувствуя их тепло, как бы защищавшее меня от прохладного вечернего ветра.
Еще не кончилось лето, позднее лето; воздух был переполнен ароматами
прогретых солнцем листьев и ягод, но мы были высоко в горах, и ночи уже
стали холодными.
Я почувствовала, как Джейми слегка содрогнулся от смеха, и его теплое
дыхание коснулось моего уха.
— Это слишком просто, да?
— Да, очень просто. — Я повернулась в его руках и посмотрела на
него в упор; между нашими лицами оставалось всего несколько дюймов. Глаза
Джейми были темно-синими, точно такого же цвета, каким бывает по вечерам
небо над вершинами гор.
— Сова! — сказала я.
Он удивленно рассмеялся, чуть отшатнулся и моргнул, хлопнув длинными
каштановыми ресницами.
— Что?
— Проиграл, — сообщила я. — Это такая игра, называется
сова
. Кто первый моргнул, тот проиграл.
— А! — Он осторожно взял меня пальцами за мочки ушей и притянул к
себе, лоб ко лбу. — Значит, сова? У тебя глаза похожи вообще-то на
совиные, ты замечала?
— Нет, — ответила я. — Не могу сказать, что замечала.
— Прозрачные и золотистые... и очень мудрые.
Я не моргнула.
— Но ты все-таки объясни, почему мы тут остались, — потребовала я.
Он тоже не моргнул, но я почувствовала, как под моей ладонью от глубокого
вздоха поднялась его грудь.
— Как я могу тебе это объяснить? Это просто... потребность иметь свое
место на земле, — мягко сказал он. — Потребность ощущать снег под
ногами. Ощущать дыхание гор, вдыхать в них жизнь, как Господь вдохнул жизнь
в Адама. Чувствовать под руками шероховатость скал, карабкаться на них,
видеть с вершин долины, рассматривать растущие на камнях лишайники,
впитывать в себя солнечный жар и порывы ветра... — Он умолк, потому что его
дыхание иссякло, и он набрал полную грудь воздуха. Его пальцы сплелись на
моем затылке, удерживая меня близко-близко... — Если я хочу жить, как
настоящий мужчина, я должен жить в горах, — просто закончил Джейми.
Теперь его глаза широко раскрылись, вопросительно всматриваясь в мои, ища
понимания. — Ты мне доверяешь, Сасснек? — спросил он, прижимаясь
носом к моему носу, но так ни разу и не моргнув. Я, впрочем, тоже держалась.
— Бери мою жизнь, — сказала я.
Я почувствовала, как он улыбнулся, почти касаясь меня губами.
— А как насчет твоего сердца?
— И оно тоже твое! — прошептала я, закрывая глаза и целуя его.
Вот так оно все и устроилось. Майерс вернулся в Кросскрик, чтобы передать
Дункану инструкции Джейми, сообщить Джокасте, что мы пребываем в полном
здравии и закупить как можно больше разных припасов на те жалкие гроши, что
остались у нас. Если у него оставалось бы время до первого снегопада, он
должен был вернуться в ближайшее время; если нет — нам следовало ожидать его
только весной. Ян решил остаться; его помощь была необходима при постройке
хижины, к тому же вдвоем мужчины могли добыть больше дичи.
Хлеб наш насущный дай нам днесь, — думала я, продираясь сквозь
усыпанные дождевыми каплями кусты, росшие вдоль ручья. — И не введи нас
во искушение...
Впрочем, никакие искушения нам пока что не грозили; к добру ли, к худу ли,
но в ближайший год мы уж никак не могли попасть в Речную Излучину. Что же
касается хлеба насущного, то пока что он сыпался на нас, как манна небесная;
в это время года вокруг было полным-полно зрелых орехов, всяческих плодов и
ягод, и я собирала про запас неутомимо, как какая-нибудь белка. И я
надеялась, что и через два месяца, когда с деревьев облетит последний листок
и ручей замерзнет, Господь все же будет слышать нас сквозь завывание зимнего
ветра.
Воды ручья набухли от дождя, уровень поднялся больше чем на фут по сравнению
со вчерашним днем. Я опустилась на колени, негромко кряхтя от попыток
расслабить спину; сон на голой земле приводил к тому, что по утрам я всегда
чувствовала себя скованной. Я плеснула холодной водой себе в лицо,
прополоскала рот, напилась из пригоршни и еще раз окатила лицо водой,
заставив кровь побежать быстрее; щеки и кончики пальцев стало слегка
покалывать.
Когда я подняла голову, мокрая и довольная, я увидела двух красных оленей,
пивших из заводи на другой стороне ручья, немного выше по течению. Я
замерла, не дыша, чтобы не спугнуть их, но они, похоже, не слишком
интересовались мной. В тени берез они казались такими же темно-синими, как
камни и стволы деревьев, просто чуть более темные силуэты на фоне
сумерек, — и тем не менее каждая линия их прекрасных тел вырисовывалась
отчетливо и изысканно, как будто это был японский рисунок тушью.
А потом они вдруг исчезли. Я моргнула раз, другой... Я не видела, чтобы они
повернулись или побежали, — и, несмотря на их ирреальную красоту, я
ничуть не сомневалась, что действительно видела их, они мне не померещились;
да к тому же я и теперь могла рассмотреть темные, влажные отпечатки их копыт
в грязи на противоположном берегу. Но тем не менее они исчезли.
И тут я почувствовала... Я ничего не увидела и не услышала, но все волоски
на моем теле вдруг разом встали дыбом, инстинкт заставил их отреагировать на
что-то... как будто я ощутила слабый удар тока. Я застыла, и лишь мои глаза
шарили вокруг. Что это было, где это было?
Солнце уже поднялось; верхушки деревьев окрасились яркой зеленью, а скалы
начали светиться, как будто их краски оживали от тепла. Но птицы продолжали
помалкивать, и ничто вокруг не двигалось, кроме воды.
И тут я увидела. Он был не более чем в шести футах от меня, наполовину
скрытый кустом. Он лакал воду, но шум ручья заглушал эти звуки. Потом
большая голова поднялась и ухо с кисточкой на конце повернулось в мою
сторону, хотя я не издала ни малейшего звука. Неужели он слышал, как я дышу?
Солнечный луч коснулся рыжевато-коричневой шкуры, заставив ее заблестеть,
глаза зверя вспыхнули золотом, когда он со сверхъестественным спокойствием
посмотрел прямо в мои глаза. Подул ветерок, и я уловила запах: острый
кошачий дух, смешавшийся с куда более сильным запахом крови. Словно забыв
обо мне, зверь поднял огромную лапу, разрисованную темными пятнами, и
принялся старательно вылизывать ее, и его глаза чуть прикрылись, — он
сосредоточился на гигиенической процедуре.
Несколько раз проведя лапой за ухом, зверь лениво растянулся на берегу,
подставив бока лучам едва выглянувшего солнца... черт побери, в этой твари
было не меньше шести футов длины! — а потом перевернулся на спину,
выставив живот.
Не могу сказать, что я боялась в обычном смысле этого слова; простой
инстинкт самосохранения заставил меня словно примерзнуть к месту, инстинкт и
бесконечное изумление, — я была изумлена красотой огромной кошки,
ошеломлена ее близостью...
Но когда зверь ушел, моя центральная нервная система сразу же словно
развалилась на мелкие кусочки. Я не заорала и даже не выругалась, но меня
начало трясти; мне понадобилось несколько минут, чтобы подняться с колен.
Руки у меня основательно дрожали, и я несколько раз уронила котелок, прежде
чем смогла набрать в него воды. Довериться ему, так, кажется, говорил
Джейми? А, доверяю ли я ему... Да, я ему доверяла. И так уж всегда
получалось, что судьба всегда возвращала его мне. А меня — ему. Но кто мог
знать, что случится...
Ну, впрочем, я ведь осталась жива — на этот раз. Я постояла на месте,
глубоко вдыхая чистый утренний воздух, и кровь наконец-то энергично побежала
по всем моим сосудам, наполняя бодростью каждую клетку, каждую нить мышечной
ткани.
Солнечный луч упал на мое лицо, приятно согревая холодную кожу.
Я широко открыла глаза и уставилась в путаницу зеленых, желтых и голубых
пятен; день наконец начался. И птицы теперь распевали вовсю.
Я пошла вверх по тропинке к нашей поляне, изо всех сил стараясь не
оглядываться назад.
Джейми и Ян накануне свалили несколько высоких, ровных сосен, обрубили их,
превратив в бревна длиной около двадцати футов, и перетащили к нижней части
склона. Теперь эти бревна лежали кучей, и их шершавая влажная кора пестрела
темными пятнами.
Когда я вернулась с котелком, полным воды, Джейми что-то вымерял шагами на
поляне, топча мокрую траву. Ян разжигал костер на большом плоском камне — он
уже научился у Джейми хитроумному приему: всегда держать в своей сумке
горсть сухих лучинок для растопки, вместе с кремнем и огнивом.
— Тут у нас будет маленький сарайчик, — говорил Джейми, уставясь в
землю и сосредоточенно нахмурившись. — Мы его построим в первую
очередь, и сможем в нем спать, если снова зарядит дождь, но его незачем
делать таким же основательным, как дом... но мы заодно потренируемся, да,
Ян?
— А для чего он еще... ну, кроме практики? — спросила я. Джейми
поднял голову и улыбнулся мне.
— С добрым утром, Сасснек. Хорошо спала?
— Конечно, нет, — ответила я. — Так для чего этот сарай?
— Для мяса, — пояснил Джейми. — Мы вон там сзади выкопаем
яму, в нее заложим угли, чтобы коптить то, что раздобудем, для хранения. И
еще устроим такую стойку, чтобы вялить мясо, Ян видел, как это делают
индейцы, они такое мясо называют
джерки
. Нам надо иметь надежное
хранилище, чтобы здешнее зверье не добралось до нашей еды.
Что ж, это звучало вполне разумно; в особенности если учесть, какое именно
зверье водилось в этих местах. Я сомневалась только относительно копчения.
Мне приходилось видеть в Шотландии, как коптят мясо, и я знала, что этот
процесс требует немалого внимания; кто-то постоянно должен находиться
неподалеку от коптильни, чтобы следить за огнем. Он не должен разгораться
слишком сильно, и в то же время не должен быть слишком слабым; кроме того,
мясо нужно было регулярно переворачивать и смазывать жиром, чтобы оно не
подгорело или не пересохло.
Мне нетрудно было угадать, кого приставят к этой работе. И меня беспокоило,
смогу ли я сделать все как следует, — ведь если я в чем-то ошибусь, нам
всем будет грозить неминуемая смерть от отравления птомаином, или трупным
ядом.
— Ладно, — сказала я без особого энтузиазма. Джейми усмехнулся в
ответ на мое уныние.
— Это первый сарай, Сасснек, — сообщил он. — Второй будет
специально для тебя.
— Для меня? — ошарашенно переспросила я.
— Да, для твоих сушеных трав и прочих растительных штучек. Они,
насколько я помню, занимают немало места. — Он махнул рукой, показывая
в другой конец поляны, и в его глазах вспыхнул огонь маньяка-
строителя. — А в
...Поділитися у соцмережах
