Жанр: Любовные романы
Барабаны осени.
...осто жило.
Я ощущала это; и оно было моим.
Оно все целиком принадлежало мне; бесчувственное тело в моих руках,
открывшее мне все свои тайны. Мужчины, державшие его, не сводили с меня
глаз. Такое чувство далеко не всегда возникает во время операций, но если уж
оно возникло — забыть его невозможно; как будто ум вселяется разом в два
тела, превращая их в единый организм. Я сейчас властвовала над чужим телом,
я стала его частью, я забыла о себе.
Время остановилось. Я остро ощущала каждую долю мгновения, каждый вздох,
упругое сопротивление игле, шорох кетгута, протягивавшегося сквозь ткани,
когда я накладывала швы и затягивала грыжевые ворота, — но при этом мои
руки словно бы не принадлежали мне, они жили своей собственной жизнью. Мой
голос звучал резко и отчетливо, давая указания, которым ассистенты
повиновались мгновенно, — и одновременно в каком-то дальнем уголке
моего ума сидел маленький наблюдатель, с отстраненным любопытством следивший
за ходом операции.
Но наконец все кончилось, и время тронулось с места. Я отступила от стола на
шаг, прервав связь с телом, и тут же у меня слегка закружилась голова от
охватившего меня чувства одиночества.
— Готово, — сказала я, и тихо жужжавшие зрители взорвались
аплодисментами. Все еще ощущая себя так, словно я слегка отравилась, —
а может, я просто надышалась парами спиртного, исходившими от
Майерса? — я развернулась на каблуках и присела в глубочайшем
реверансе, в упор глядя на гостей Джокасты.
Часом позже я была уже вусмерть пьяна, пав жертвой десятков тостов в мою
честь. Но мне удалось ускользнуть из-за стола под тем предлогом, что я
должна проверить состояние моего пациента, и я сумела как-то вскарабкаться
по лестнице наверх и дошла до комнаты для гостей, где его уложили.
Мне пришлось задержаться на площадке, и я несколько минут стояла, вцепившись
в перила лестницы, чтобы обрести равновесие. Снизу доносились громкие голоса
и смех; прием продолжался, набирая обороты, и гости уже разбрелись
небольшими компаниями по холлу и нижним гостиным. Издали они казались
похожими на рой пчел, с пушистыми головами (совсем как в париках) и
полупрозрачными крылышками, — похожими, соответственно, на газовые
рукава дамских платьев, — и они непрерывно жужжали, носясь туда-сюда
возле своих шестигранных сот, хлопотливо опуская хоботки в ячейки,
наполненные нектаром бренди и портера...
Ну, если Джейми хотел, чтобы я устроила какую-нибудь диверсию и привлекла к
себе всеобщее внимание, смутно подумала я, — то вряд ли он мог пожелать
чего-то лучшего. Что бы там он ни затеял — никто ни на что не обратит
внимания. Но о чем, собственно шла речь... и как долго мне следует
удерживать на себе внимание гостей? Я встряхнула головой, чтобы мысли хоть
чуть-чуть прояснились, — впрочем, безрезультатно, — и продолжила
трудный путь к комнате пациента.
Майерс все еще глубоко и безмятежно спал, дыша медленно и так глубоко, что
хлопчатый полог над кроватью колыхался. Чернокожая Бетти, сидевшая подле
него, с улыбкой кивнула мне.
— Он в порядке, миссис Клэр, — прошептала она. — Пожалуй, его
и выстрелом не разбудишь, так я думаю.
Мне незачем было проверять его пульс; голова Майерса была повернута вбок, и
я отлично видела толстую вену на его шее, вздымавшуюся и опадавшую с мерной
уверенностью кузнечного молота. Но я все же прикоснулась к пациенту; его
кожа была прохладной и чуть влажной. Никакой лихорадки, никаких признаков
операционного шока. Все его огромное существо излучало мир и благополучие.
— Ну, как он?
Будь я не так пьяна, я бы испугалась. Но я просто повернулась вокруг
собственной оси и обнаружила, что рядом со мной стоит Джейми.
— С ним все в порядке, — ответила я. — Его и из пушки не
убить. Как и тебя, — добавила я, и тут же вдруг непонятно почему
покачнулась и обхватила его за талию, а мое пылающее лицо уткнулось в
прохладную ткань его рубашки. — Неуничтожимая персона.
Джейми поцеловал меня в макушку, потом поправил мою прическу, несколько
растрепавшуюся во время операции, а может быть, после нее.
— Ты отлично это сделала, Сасснек, — шепнул он. — Просто
отлично, красавица ты моя!
От него пахло вином и свечным воском, и пряными травами, и шотландской
шерстяной тканью. Мои руки сами собой скользнули вниз, к выпуклостям его
ягодиц, гладким и свободным под килтом. Он чуть подвинулся, на мгновение
прижав свои бедра к моим.
— Тебе надо глотнуть немножко воздуха, Сасснек, — решил он. —
Ну, и... нам нужно поговорить. Ты можешь его оставить на какое-то время?
Я посмотрела на кровать и на ее тяжелую ношу.
— Да. Надо полагать, пока Бетти сидит рядом с ним, ему не грозит
погибнуть во сне, захлебнувшись собственной блевотиной. — Я посмотрела
на рабыню, и она, хотя и явно удивленная моими словами, согласно кивнула.
— Встретимся там, где растут целебные травы... и постарайся не
свалиться с лестницы и не сломать себе шею, ладно? — Джейми подцепил
пальцем мой подбородок, заставив меня поднять голову, и поцеловал — быстро и
крепко, — и тут же исчез, оставив меня наедине с головокружением. Я
вдруг стала в сто раз пьянее, чем до того.
Глава 13
Испытание совести Что-то темное шлепнулось на дорожку прямо перед нами со смачным звуком, и я
резко остановилась, вцепившись в руку Джейми.
— Лягушка, — безмятежно произнес он. — Ты что, не слышишь,
как они распелись?
Слово
распелись
вряд ли подходило к той какофонии скрипа, хрипа и
хрюканья, которая доносилась со стороны реки, из зарослей тростника. Но, с
другой стороны, Джейми был напрочь лишен музыкального слуха, и ничуть этим
не беспокоился.
Джейми осторожно подтолкнул темную толстенькую лягушку носком ботинка.
— Бре-ке-ке, ква, ква, — передразнил он
певунью
.
— Бре-ке-ке, ква! — Лягушка подпрыгнула и уплюхала с дорожки во
влажную траву.
— Я всегда знала, что у тебя особый дар к языкам! — весело
сообщила я. — Вот только мне не было известно, что ты и по-лягушачьи
тоже говоришь.
— Ну, не слишком бегло, — скромно ответил он. — Но зато у
меня хорошее произношение, и я сам постиг эту премудрость.
Я рассмеялась, и он, сжав мою руку, повел меня дальше. Краткая вспышка
веселья угасла, не сумев зажечь огонь доверительного разговора, и мы
продолжили путь, шагая рядом, но как будто удаленные друг от друга на многие
мили.
Я очень устала, но адреналин все еще насыщал мою кровь. Я ощущала некое
особое ликующее возбуждение, рожденное пусть небольшой, но успешной
хирургической операцией, не говоря уж о легком алкогольном отравлении.
Совместный эффект, произведенный этими двумя факторами, лишил мои ноги
уверенности, и я слегка пошатывалась на ходу, — но зато я с особой
остротой и живостью воспринимала все окружающее.
Под деревьями недалеко от причала стояла резная мраморная скамья, и именно к
ней привел меня Джейми, в густую тень листвы.
Он с глубоким вздохом опустился на сиденье, тем самым напомнив мне, что не
только у меня вечер был наполнен событиями.
Я оглянулась по сторонам с преувеличенным вниманием, потом села рядом с ним.
— Мы одни, нас никто не видит, — сказала я. — Ты не хочешь
наконец сказать мне, за каким чертом мы сюда притащились?
— Ох, да, — он выпрямился, пытаясь снять напряжение со
спины. — Я бы сказал тебе и раньше, но я ведь не ожидал, что ты
отмочишь такую штуку. — Он нашел в темноте мою руку. — Я уже
говорил тебе, ничего страшного не случилось. Просто когда Юлисес принес мне
этот плед и кинжал, и брошь, он сказал, что Джокаста намерена сегодня за
обедом сообщить всем, что... что намерена завещать мне... ну, все это.
Он чуть повернулся и широким жестом обвел дом и поля, что были у нас за
спиной, и все остальное тоже: речной причал, оранжереи, сады, конюшни,
бесконечные акры смолистых сосен, лесопилку и поляну, где вываривали
терпентин... а заодно и четыре десятка рабов, которые здесь трудились.
Я вдруг как наяву увидела во всех подробностях замышлявшуюся картину,
наверняка точно так же, как видела ее Джокаста: Джейми сидит во главе стола,
одетый в клетчатый плед Гектора Камерона, при кинжале и броши... при той
самой броши, на которой был начертан безыскусный девиз клана Камеронов:
Объединяйтесь!
— в окружение старых боевых товарищей и прочих друзей
Гектора, готовых радостно принять в свой круг младшего члена клана.
Если бы ей удалось сообщить о своем решении, в этом кругу верных ей
шотландцев, к тому же хорошо разогретых отличным виски покойного
Гектора, — они бы тут же возвели его на трон владельца Речной Излучины,
перемазали бы с ног до головы свиным салом и короновали бы восковыми
свечами.
Я подумала, что этот план наверняка целиком и полностью принадлежит
Маккензи; эффектно, драматично — и с полным безразличием к чувствам
участников представления.
— А если бы она это сделала, — сказал Джейми, откликаясь на мои
мысли со сверхъестественной чуткостью, — мне было бы уж слишком неловко
отклонять такую честь.
— Да, очень...
Он резко встал, слишком встревоженный, чтобы усидеть на месте. Не говоря ни
слова, он протянул мне руку; я тоже поднялась, и мы вернулись во фруктовый
сад, окружавший партерные садики.
— Но почему Юлисес предупредил тебя? — высказала я вслух свои
недоумения.
— Подумай хорошенько, Сасснек, — ответил Джейми. — Кто сейчас
настоящий хозяин в Речной Излучине?
— А? — пробормотала я, а потом: — О!..
— Вот то-то, — сухо сказал Джейми. — Моя тетушка слепа, кто
занимается счетами, кто управляет всем домашним хозяйством? Она может
решить, что следует сделать то-то и то-то, но
кому она
должна сказать об этом? Кто всегда рядом с ней, кто рассказывает обо всем
случившемся, важном и не очень, к чьим словам она прислушивается, кому она
доверяет больше, чем другим?
— Понимаю... — я уставилась в землю, задумавшись. — А тебе не
кажется, что он жульничает со счетами, или еще как-то плутует? — Я
надеялась, что это не так; мне нравился дворецкий Джокасты, очень нравился,
и мне казалось, что между ним и хозяйкой наладились очень хорошие отношения,
уважительные и даже нежные... мне не хотелось даже и вообразить, что Юлисес
может хладнокровно надувать ее.
Джейми покачал головой.
— Нет, конечно. Я уже проверил учетные книги и счета, там все в полном
порядке — в безупречном порядке, если уж на то пошло. Нет, я уверен, что он
честный человек и преданный слуга... но он не был бы нормальным человеком,
если бы с охотой уступил свое место чужаку. — Он громко фыркнул. —
Моя тетушка может быть слепой, но ее черный помощник видит отлично. Он ведь
не пытался меня как-то отговорить, нет; он просто сообщил мне, что именно
намерена сделать моя тетушка, и оставил все на
мое
собственное усмотрение. Я мог сделать, что угодно. Или не
сделать.
— Так ты полагаешь, он знал, что ты бы не стал... — я умолкла на
полуслове, потому что вообще-то я сама не была уверена в окончательном
решении Джейми. Гордость или осторожность, или и то и другое вместе, могли
заставить его помешать торжественной церемонии, задуманной Джокастой, —
но это совсем не значило, что он решил в принципе отвергнуть ее предложение.
Джейми не ответил, и по моей спине пробежал легкий холодок. Я содрогнулась,
несмотря на теплый летний воздух, и взяла его под руку, пока мы шли между
фруктовыми деревьями, — ища утешения в его крепком теле, которого
коснулись мои пальцы.
Стоял конец июля, и аромат зреющих на деревьях фруктов насыщал воздух — так
сильно, что я почти ощущала на языке прохладную хрусткую кислинку молодых
яблок. Я подумала об искушении... и о червяках, скрывающихся под блестящей
нарядной кожурой.
Это было искушением не только для Джейми, но и для меня. Для него это был
шанс стать тем, кем он был по своей природе, — но в чем судьба ему
отказала. Он родился и был воспитан именно для этого: для управления большим
поместьем, для заботы о своих людях, он должен был занимать высокое место и
пользоваться уважением равных ему. И что было куда более важным, он ведь
желал возродить клан и семью.
Я уже связался с
этим
, — так он сказал.
Нет, богатство само по себе его не интересовало, и мне это было хорошо
известно. Не думала я и того, что ему захотелось бы стать влиятельным и
могущественным. И знала, что он вообще-то предполагал в будущем отправиться
на север, подыскать место, где можно осесть.
Но ведь он уже был когда-то лэрдом. Он почти ничего не рассказывал мне о том
времени, которое провел в тюрьме, но кое-что все же говорил, и это засело в
моей памяти. Он сказал о тех людях, которые делили с ним заключение:
Они были моими. И необходимость заботиться о них привязывала меня
к жизни
. И еще я помнила, что Ян-старший написал о Саймоне
Фрезере:
Забота о своих людях — вот все, что теперь связывает его
с жизнью
.
Да, Джейми нуждался в людях. В людях, которыми можно руководить, о которых
можно заботиться, которых можно защищать и вместе с которыми бороться. Но не
владеть ими.
Мы наконец миновали фруктовый сад, все еще молча, и пошли по длинной
дорожке, окруженной с обеих сторон бордюром из душистых трав и цветов, и нас
окутали запахи лилий и лаванды, анемонов и роз, настолько опьяняющие, что
хотелось упасть на это пышное ложе, состоящее из душистых лепестков.
Ох, да, Речная Излучина была воистину садом земных наслаждений... но я
слишком хорошо помнила своего чернокожего друга, на попечение которого
оставила дочь.
Мысли о Джо Эбернети и Брианне породили во мне странное чувство, будто в
глазах у меня начало двоиться, будто я нахожусь сразу в двух местах. В моей
памяти отчетливо всплыли лица Джо и Брианны, мой внутренний слух улавливал
их голоса. И в то же время я видела человека, шедшего рядом со мной, и килт,
колыхавшийся при каждом его шаге, и его голову, склонившуюся под грузом
тяжких мыслей.
И он был моим искушением. Джейми. Для меня не имели значения мягкие постели
и нарядные комнаты, шелковые туалеты или социальное положение. Только он,
Джейми, имел для меня смысл.
Если он не примет предложения Джокасты, он должен будет заняться чем-то
другим. А
что-то другое
было, скорее всего, опасным и завлекательным
предложением губернатора Трайона дать ему земли и людей. Но в определенном
смысле это было лучше, чем щедрый дар Джокасты: ведь тогда Джейми сможет
строить мир по собственному плану, и создавать наследство для Брианны. Если,
конечно, он проживет достаточно долго, чтобы осуществить задуманное.
Я все еще продолжала пребывать на двух уровнях. На одном уровне я слышала
шорох килта, задевавшего мое платье, ощущала влажный жар тела Джейми, —
оно было даже горячее окружавшего нас раскаленного воздуха. Я ощущала пряный
запах Джейми, и этот запах вызывал во мне желание вырвать Джейми из его
глубокой задумчивости, снять с него пояс, бросить на траву плед — и
прижаться к его груди, вдавить в нее мою грудь, и слиться с ним среди пышной
сочной зелени... и заставить его думать обо мне.
Но на другом уровне, на уровне воспоминаний, я ощущала запах тисовых
деревьев и свежий морской ветер, и под моими пальцами была не теплая кожа, а
холодный, гладкий гранит надгробия с его именем.
Я продолжала хранить молчание. Джейми тоже.
Мы уже сделали полный круг и снова вернулись к берегу реки, где серые
каменные ступени вели вниз, исчезая в мягко плескавшихся волнах. Даже так
высоко по течению ощущались слабые отзвуки прилива.
У ступеней была привязана лодка; маленькая весельная лодка, весьма
подходящая для рыбалки в одиночестве или для неторопливой прогулки.
— Не хочешь прокатиться по реке?
— Конечно, почему бы и нет? — Я подумала, что Джейми, похоже,
испытывает то же самое желание, что и я: уйти подальше от дома и Джокасты,
на такое расстояние, чтобы можно было наконец разобраться в собственных
мыслях, не опасаясь, что кто-то тебе помешает.
Я спустилась следом за Джейми вниз, держась за его руку, чтобы не
поскользнуться.
У самой воды он повернулся ко мне и обнял. Поцеловав меня, очень нежно, он
ненадолго замер, прижавшись подбородком к моей голове.
— Я не знаю, — сказал он тихо, отвечая на мой молчаливый вопрос. А
потом спрыгнул в лодку и протянул мне руку.
Джейми продолжал молчать и тогда, когда мы уже плыли по реке. Ночь была
темная, безлунная, но звезды, отражавшиеся в воде, давали достаточно света,
чтобы различать окружающее, — после того, как глаза привыкли к мерцанию
серебристых огоньков в воде и шевелению теней, отбрасываемых деревьями на
берегу.
— Ты ничего не хочешь сказать? — спросил наконец Джейми, довольно
резким тоном.
— Но ведь не мне решать, — ответила я, чувствуя, как у меня что-то
сжимается в груди... и корсет был тут совершенно ни при чем.
— Не тебе?
— Это твоя тетушка. Это твоя жизнь. И ты должен сам сделать выбор.
— А ты останешься простым наблюдателем, так? — он хмыкнул при этих
словах и резко взмахнул веслами. — Разве это и не
твоя жизнь тоже? Или ты не намерена остаться со мной, в
конце концов?
— О чем ты? — пораженная, спросила я. — Как это — не намерена
остаться?
— Возможно, для тебя это уж слишком... — Он низко наклонил голову,
налегая на весла, и я не видела его лица.
— Если ты имеешь в виду то, что случилось на лесопилке...
— Нет, не это, — теперь он откинулся назад, плечи под рубашкой
напряглись, Джейми несколько кривовато улыбнулся мне. — Смерть и
великие катастрофы тебя не слишком пугают, Сасснек, я это знаю. Но вот
мелочи... изо дня в день, изо дня в день... Я ведь вижу, как ты морщишься,
когда чернокожая горничная расчесывает твои волосы, или когда мальчишка-раб
забирает твои туфли, чтобы почистить. А есть еще рабы на производстве
терпентина. Это тебя тревожит, разве нет?
— Да. Тревожит. Я... я не могу владеть рабами. Я ведь объясняла тебе...
— А, конечно! — Он ненадолго перестал работать веслами, отбросил с
лица упавшие волосы, и прямо, твердо посмотрел мне в глаза. — Но если я
решу остаться здесь Сасснек... останешься ли ты со мной, чтобы просто
наблюдать, ничего не предпринимая, — потому что изменить что-либо
невозможно, пока моя тетушка не умрет. А это, возможно, произойдет не скоро.
— Что ты хочешь сказать?
— Она ни за что не даст свободу своим рабам... да и как бы она это
сделала? И я не смогу этого сделать, пока она жива.
— Но если ты унаследуешь это имение... — я замолчала, полная сомнений.
Тема смерти Джокасты была, безусловно, отвратительной, но... но тут я
подумала еще и о том, что тетушке лишь слегка перевалило за шестьдесят, и
если не считать слепоты, здоровье у нее просто отменное, а значит, в
ближайшие годы нечего и думать о каких-то переменах.
Я вдруг поняла по-настоящему, что именно подразумевал Джейми... Смогу ли я
принять такую жизнь, жизнь рабовладелицы — день за днем, месяц за месяцем,
год за годом? Ведь невозможно вечно делать вид, что я тут ни при чем,
прятаться за уютной мыслью, что я здесь всего лишь гость, посторонний
наблюдатель...
Я быстро прикусила губы, чтобы у меня не вырвалось мгновенное отрицание.
— Да и потом, это не так-то легко вообще, — продолжил Джейми, как
бы отвечая на мои возражения. — Разве ты не знаешь, что рабовладелец не
может отпустить своих рабов на волю без письменного разрешения
Законодательного собрания?
— Он что?.. — я тупо уставилась на Джейми. — Почему не может?
— Владельцы плантаций постоянно боятся вооруженного восстания
чернокожих, — пояснил Джейми. — Ты их за это осуждаешь? —
язвительно добавил он. — Рабам запрещено иметь оружие, кроме того, что
является инструментом для работы, — ну, вроде ножа для подсечки
деревьев, да и то закон о кровопролитии охраняет от, так сказать,
неправильного использования подобных предметов. — Он грустно покачал
головой. — Нет уж, последнее, что может позволить Законодательное
собрание, так это освобождение большой группы чернокожих, которые тут же
разбегутся по всем штатам. И даже если кто-то действительно захочет
отпустить на волю хотя бы одного из своих рабов, и получит на это
разрешение, — этому освобожденному рабу прикажут в кратчайшие сроки
покинуть колонию... или же его вправе задержать и вновь обратить в рабство
любой, кому только это вздумается.
— Так ты уже думал обо всем этом, — медленно произнесла я.
— А ты разве нет?
Я промолчала. Я опустила руку в воду, и невысокая мягкая волна вспухла у
моего запястья. Нет, я не думала о подобной перспективе. Во всяком случае,
не обдумывала ее намеренно, сознательно, — потому что не желала встать
лицом к лицу с тем решением, которое мне теперь предстояло принять.
— Я думаю, это могло бы стать великим шансом, — сказала я наконец,
и мне самой показалось, что мой голос звучит слишком напряженно и
неестественно. — Если ты будешь отвечать здесь за все...
— Моя тетушка отнюдь не дура, — с легким раздражением в тоне
перебил меня Джейми. — Она сделает меня наследником, но отнюдь не
владельцем имения. Она будет использовать меня для таких дел, с которыми не
может справиться сама... но я останусь просто мышкой в ее коготках. Конечно,
она будет интересоваться моим мнением, выслушивать мои советы; но ничего не
произойдет, если она того не пожелает. — Джейми резко встряхнул
головой, словно пытаясь избавиться от какой-то навязчивой мысли. — Ее
муж умер. Любила она его или нет, теперь не имеет значения, — она стала
хозяйкой имения и ни перед кем не обязана держать ответ. И она слишком
наслаждается вкусом власти, чтобы вот так запросто взять, да выплюнуть
лакомый кусочек.
Он с абсолютной точностью оценил характер Джокасты Камерон, а соответственно
и те мотивы, что таились за ее планами. Ей нужен был какой-нибудь мужчина;
кто-нибудь, кто может поехать в те части ее владений, куда ей самой не
добраться, кто-то, кто будет договариваться с британскими военными моряками,
кто управится с рутинными делами большого имения, которые ей самой не под
силу из-за ее слепоты.
И в то же время она не имела ни малейшего желания обзаводиться новым мужем;
она не желала, чтобы кто-то лишил власти и указывал ей, что делать. Если бы
Юлисес не был рабом, он мог бы действовать от ее имени, — но он, хотя и
мог быть глазами и ушами, не вправе был стать ее руками.
Таким образом Джейми представлял собой безупречную кандидатуру: он был
сильным, опытным человеком, способным завоевать уважение общества, умеющим
добиться послушания подчиненных. Он знал, как управляться с землей и людьми.
Более того, это был человек, связанный с Джокастой родственными узами и
обязательствами, так что он мог бы выполнять ее приказания, сам оставаясь
абсолютно безвластным. Он бы пребывал в рабской зависимости от ее милостей,
ожидая щедрой взятки в виде Речной Излучины; но это был бы такой долг,
который незачем платить, пока все земное не перестанет касаться Джокасты
Камерон.
Я слушала Джейми, и в моем горле постепенно распухал огромный ком. Я не
смогу, думала я. Мне с этим не справиться. Но я не могла пойти и на другое;
я не могла потребовать, чтобы он отказался от предложения Джокасты, потому
что тогда бы он отправился в Шотландию, навстречу неминуемой смерти.
— Я не могу тебе советовать, я не знаю, что тебе делать, — сказала
я наконец, и мой голос прозвучал так тихо, что его едва можно было
расслышать сквозь плеск весел.
Впереди показался небольшой водоворот, и в нем кружилось упавшее в воду
дере
...Поділитися у соцмережах
