Жанр: Любовные романы
Шепот в ночи
...Когда подошли поближе, мы различили
парадное крыльцо. Огромные круглые колонны обвивала густая виноградная лоза,
которая походила на щупальцы какого-то ужасного чудовища, стиснувшего дом в
своих объятиях. Мы прошли между двух уцелевших бордюров, которые уже
потрескались и пооткалывались. Остановившись, мы разглядывали мрачный
парадный вход.
— Ты подумала, что им скажешь? — спросил Гейвин.
Но прежде, чем я смогла ответить, темная тень справа неожиданно превратилась
в мужчину, и он сделал шаг к нам. В руках у него было ружье.
— Стоять, — скомандовал он, — не то я разнесу вас на куски.
Джефферсон вцепился еще крепче в мою руку. Я вскрикнула, и Гейвин прижал
меня к себе.
— Кто вы? — спросил он. — Что, снова пришли, чтобы досадить
нам?
— Нет, сэр, — быстро ответил Гейвин.
— Я приехала повидаться со своей тетей Шарлоттой, — пояснила я.
— С тетей Шарлоттой? — Он шагнул ближе, и слабый свет из окна
осветил его лицо и глаза. Я разглядела высокого худого мужчину. — Кто
вы?
— Меня зовут Кристи. Я дочь Дон. А это мой младший брат Джефферсон и брат моего папы — Гейвин.
— Да, сэр. Вы Лютер?
— Да. Ну и ну. Что все это значит? Как вы сюда добрались? И где ваши
родители?
— Они умерли, — ответила ему я. — Погибли во время пожара
отеля.
— Что? Погибли?
— Можно мы войдем, Лютер? — попросила я. — Мы ехали сюда весь
день и всю ночь.
— О, конечно, конечно. Входите. Смотрите под ноги. Погибли, —
бормотал Лютер.
Спотыкаясь, мы заспешили вверх по ступенькам к огромному входу. Звук наших
шагов по шатающимся дощечкам крыльца походил на звук хлопающих крыльев
летучих мышей, выпархивающих из-под навеса и крыш. Лютер прошел вперед и
открыл дверь. Теперь он был освещен лучше, и я увидела, что у него темно-
каштановые волосы с проседью, их пряди падали на его глубоко изрезанный
морщинами лоб. У Лютера был длинный нос и глубоко сидящие карие глаза с
морщинками в уголках, грубая седая щетина, которая росла клоками. Когда он
подошел ближе, я ощутила запах жевательного табака.
— Заходите, — пригласил он, и мы вошли в этот старый дом.
Из прихожей мы попали в коридор, в котором горели только свечи и керосиновые
лампы, и прошли к винтовой лестнице. На стенах висели семейные портреты. Мы
остановились, чтобы рассмотреть их, как вдруг Джефферсон засмеялся. Все эти
лица когда-то, должно быть, принадлежали каким-нибудь суровым джентельменам
Юга и несчастным женщинам с приплюснутыми лицами. Кто-то испортил портреты.
Забавные бороды и усы были нарисованы у тех, у кого их до этого не было,
даже у женщин. Кто-то желтой, розовой и красной краской добавил цвета в
мрачные черно-белые тона. На некоторых лицах щеки были усеяны пятнышками,
словно они оказались жертвами кори. Кое-кому были подрисованы очки, а одной
из женщин было подрисовано зеленое кольцо, продетое в ее тонкий нос.
— Это работа Шарлотты, — объяснил Лютер. — Она решила, что
они выглядят слишком печальными и рассерженными. Эмили наверняка просто в
гробу переворачивается, — добавил он, беззубо улыбаясь.
— Я была здесь раньше один раз, но этого не помню, — сказала я.
— Вот здорово! — воскликнул Джефферсон. — Я тоже хочу. Можно?
— Спроси Шарлотту. У нее десятки таких портретов на чердаке, которые
она хотела переделать, — ответил Лютер и хихикнул.
— Где тетя Шарлотта? — спросила я.
— О, она где-нибудь здесь. Вышивает или переделывает что-нибудь в доме.
Направо, проходите в гостиную. Устраивайтесь как дома, а я поищу Шарлотту.
Это что, весь ваш багаж? — Он вопросительно взглянул на Гейвина.
— Да, сэр.
— Наши вещи украли, когда мы были в Нью-Йорке на автовокзале, —
объяснила я.
— Вот как? Нью-Йорк. Я слышал, что подобное там случается. Вас там
могут убить или ограбить сразу, как только вы приедете туда, — кивнул
Лютер.
— Это может случиться, где угодно, если вы не следите за вещами, —
печально признала я.
Мы пошли дальше по коридору. Дом показался мне даже больше, чем в прошлый
приезд. Нам нами висели незажженные канделябры, их хрустальные подвески, в
тусклом свете керосиновых ламп и свечей больше походили на льдинки.
Мы повернули и вошли в первую дверь, на которую указал Лютер. Там были
зажжены две керосиновые лампы: одна — на небольшом круглом столе, а другая —
на темном журнальном столике возле дивана. Лютер прошел направо и зажег еще
одну лампу возле книжного шкафа.
— Отдохните тут немного, — сказал он и быстро вышел.
Мы огляделись. Длинный полукруглый диван был застелен старинным лоскутным
одеялом. Такого старого я еще никогда не видела. Казалось, тысячи ковриков,
лоскутков, кусочков полотенец беспорядочно были сшиты вместе. Тоже самое
можно было сказать и про накидки на стуле напротив.
На некоторых стенках я узнала вышивки, сделанные тетей Шарлоттой. Это были
изображения деревьев и детей, домашних и лесных животных. Все они висели как
попало, словно тетя Шарлотта просто прошлась по комнате и прилепила их там,
где только было свободное место. То там, то здесь среди ее работ показались
старые картины с сельскими видами, домами и опять — предками.
— Посмотрите сюда! — закричал Джефферсон, указывая в ближайший
правый угол.
Там стояли старинные часы, но поверх цифр тетя Шарлотта нарисовала и
приклеила изображения различных птиц. Цифра
двенадцать
была совой, а
шесть
— курицей. Там были малиновки и синие птицы, воробьи и кардиналы,
канарейки и даже попугай. Все они были нарисованы яркими красками.
— Что, черт возьми, здесь происходит? — спросил вслух Гейвин. Я
только пожала плечами.
— Здравствуйте. Привет, привет, привет, — услышали мы за спинами
веселый голос и повернулись, чтобы поздороваться с тетей Шарлоттой.
На ней было надето нечто, напоминающее мешок, расшитый разноцветными
лентами. Она была коренастой и полной, такой, какой я ее помнила. Шарлотта
до сих пор заплетала свои седые волосы в две косички, причем в одну был
вплетен желтый бант, а в другую — оранжевый. Несмотря на морщины, у нее была
детская улыбка и добрые большие голубые глаза, которые светились восторгом
школьницы. Вместо туфель у нее на ногах были мужские коричневые шлепанцы с
белой полоской по бокам и белым кружком наверху, возле большого пальца.
— Здравствуйте, тетя Шарлотта, — сказала я. — Вы меня
помните?
— Конечно, — улыбнулась она. — Ты та малышка, которая здесь
родилась. А теперь приехала в гости. Я так рада. К нам так давно никто не
приезжал. Эмили ненавидела гостей. Если кто-нибудь приезжал к нам, она
всегда говорила, что мы слишком заняты или у нас нет места.
— Нет места? — недоверчиво переспросил Гейвин. Тетя Шарлотта
наклонилась к нему и зашептала:
— Эмили врала, но она не считала, что это плохо. Теперь она лежит в
холодной могиле, правда, Лютер?
— Очень холодной, — подтвердил он.
— А теперь, — продолжала Шарлотта. — Мы должны найти тебе
лучшую комнату, а потом сможем болтать и болтать до бесконечности, пока
горло не охрипнет.
— Они, наверное, хотят есть и пить после такого длинного
путешествия, — догадался Лютер. — Я приготовлю что-нибудь, а ты
отведешь их наверх, Шарлотта.
— Хорошо, — кивнула она и хлопнула в ладоши. — Идемте со
мной.
Она направилась к лестнице, а Лютер шагнул к нам.
— Я не рассказал ей, что ты говорила мне о своих родителях. Ты сможешь
ей все объяснить, когда спустишься в кухню. Я так любил твою маму, —
добавил он. — Она на самом деле хорошо с нами обращалась.
— Спасибо, Лютер, — сказала я, и мы поспешили, чтобы не отстать от
Шарлотты, которая шагала и шагала, не замечая, что нас рядом нет.
— Лютер говорит, что нам придется выполнять то, что хотела бы от нас и
Эмили, например, не пользоваться долго электричеством, а то это обходится
очень дорого, — предупредила Шарлотта. — У нас такой большой дом.
Но керосиновые лампы и свечи жгите сколько угодно. Только нужно всегда
помнить, что их все время нужно заправлять. Я терпеть этого не могу. А
вы? — спросила она, останавливаясь.
— В Катлерз Коув у нас нет таких ламп, — произнесла я.
— О, — заметила она Джефферсона. — Привет. Я забыла, как тебя
зовут.
— Я Джефферсон, — представился он.
— Джефферсон... Джефферсон, — повторила она и огляделась. —
О, вот здесь на стене — человек, его тоже звали Джефферсон, — указала
Шарлотта.
— Человек на стене?
— Она имеет в виду картину, — ответила я.
— Да, картину. Он был, гм... президентом.
— Джефферсон Дэвис, — предположил Гейвин.
— Да, — сказала она, хлопая в ладоши. — Это он. Я покажу его
вам. О, а как тебя зовут?
— Я Гейвин, — ответил он, улыбаясь. — На стене есть Гейвины?
Она задумалась на мгновение и затем покачала головой. Но вскоре улыбнулась.
— Я знаю. Я нарисую твой портрет и вышью его, и вставлю в серебряную
раму. Только найди себе место.
— Место?
— Ну где ты хочешь, чтобы я повесила твой портрет, — объяснила
она.
— А, — Гейвин посмотрел на меня и улыбнулся.
— Я меняю все в доме, — продолжала она, пока мы шли дальше. —
Эмили сделала его таким мрачным. Она думала, что только дьявол делает все
ярким и веселым. Но Эмили больше нет... — проговорила она,
поворачиваясь к нам. — Она умерла и улетела прочь на метле. Так сказал
Лютер. Он сам это видел.
— Правда?! — воскликнул Джефферсон. Она кивнула и, наклонившись к
нему, зашептала:
— Иногда, когда очень темно и холодно, Эмили летает вокруг дома и
стонет, но мы плотно закрываем окна и ставни, — добавила она,
выпрямляясь. Джефферсон с изумлением взглянул на меня. Даже моя улыбка не
разубедила его.
Мы пошли вверх по ступенькам. Когда дошли до площадки второго этажа,
Шарлотта остановилась и кивнула направо в кромешную темноту.
— Там родилась твоя мама и ты. Утром я покажу нам комнату, если хотите.
— Да, конечно. Спасибо, тетя Шарлотта.
— Мы живем там, — она повернулась туда, где керосиновые лампы
освещали путь.
Стены здесь были увешаны работами Шарлотты: старыми картинами, которые она
дорисовывала, и ее собственными вышивками в рамах. Мы прошли мимо стола,
который был застелен чем-то, напоминающим простыню и с нарисованным на ней
лицом клоуна.
Несмотря на беспорядок, в котором висели и лежали вещи, работы Шарлотты были
чрезвычайно хороши. Я видела, что Джефферсону нравились цвета и картины, и я
подумала, имеют или нет эти наивные работы Шарлотты какую-нибудь ценность.
Этот темный дом со множеством комнат, наконец, стал ярким и веселым от ее
работ. Пока мы проходили мимо других экземпляров — кувшинов и ваз,
раскрашенных в яркие цвета с веселыми набросками и формами, бумажных
фонариков, свисающих с потолка, и канделябров, полосок цветной и
гофрированной бумаги, усеявших стены и окна, — мне казалось, что мы псе
каким-то образом попали в безумный, но глупый мир Алисы в стране Чудес.
— Это комната моих родителей, — сказала Шарлотта, останавливаясь у
двери, — а это они, — она указала на портреты на противоположной
стене.
Эти картины она не подрисовала, даже несмотря на то, что ни мистер Буф, ни
миссис Буф не улыбались. Казалось, они оба выглядели сердитыми и
несчастными. Шарлотта повернулась назад к двери и открыла ее.
— Я всегда оставляю здесь зажженную лампу, — объяснила она. —
На случай, если они вернутся. Я не хочу, чтобы они натыкались в темноте на
вещи, — добавила Шарлотта и рассмеялась.
Глаза Джефферсона снова округлились.
Это была огромная комната с большой дубовой кроватью. У нее были
поднимающиеся почти до потолка столбы и высокая спинка в форме полумесяца.
На кровати до сих пор были подушки и одеяло, но на них толстым слоем лежала
паутина. На другой стороне был невероятных размеров камин и большое окно.
Длинные занавески были плотно зашторены и, казалось, провисали от пыли,
накопившейся годами. Над камином висел портрет молодого Буфа. Он стоял,
держа в одной руке ружье, а в другой — связку подстреленных уток.
В комнате было много темной красивой мебели, а на ночном столике лежали
большая Библия и очки для чтения. Но в комнате был затхлый воздух. Когда мы
с Гейвином посмотрели на туалетный столик, то увидели, что там до сих пор
лежат расчески и гребешки, баночки с кремом, а некоторые даже открыты. Мы
переглянулись. Казалось, комната является чем-то вроде святыни и содержится
так, будто со дня смерти отца Шарлотты прошел всего один день. Я знала, что
ее мать умерла гораздо раньше. Шарлотта закрыла дверь, и мы проследовали
дальше.
— Здесь спала Эмили, — прошептала она. — Я не оставляю здесь
зажженной лампы, не хочу, чтобы ее дух вернулся назад в дом. — Мы
прошли мимо еще одной закрытой двери и подошли к другой. — Мы с Лютером
спим здесь, — она указала на одну из них. — А теперь, —
произнесла она, останавливаясь, — вот две премилые комнаты для гостей.
Она открыла первую дверь и вошла, чтобы зажечь свет. В комнате было две
кровати, разделенные тумбочкой. С двух сторон от них стояли комоды, а слева
и справа от кроватей были большие окна.
— Это туалет, — объяснила Шарлотта, открывая дверь, — а эта
дверь, — она подошла к следующей двери, — ведет в следующую
комнату. Правда, мило?
Мы заглянули в комнату. Она была почти такая же.
— Джефферсон будет спать с тобой или с Гейвином? — спросила
Шарлотта.
— Как ты хочешь, Джефферсон?
— Я буду спать с Гейвином, — важно заявил он, и я улыбнулась. Он
не стал признаваться в том, что хочет спать со своей старшей сестрой.
— Ну, если только он не храпит, — шутливо проговорил
Гейвин. — Мы займем эту комнату, — он кивнул на комнату, в которую
вела дверь.
— Ванная — напротив в коридоре, — сказала Шарлотта. — Там
есть полотенца, они всегда там, а также мыло, хорошее, не такое, каким
пользовалась Эмили. И у нас опять есть горячая вода, хотя водопровод иногда
ломается, но Лютер его чинит. Вы не хотите переодеться?
— У нас небольшая проблема, тетя Шарлотта, — произнесла я. —
Когда мы ждали в Нью-Йорке Гейвина, все наши с Джефферсоном вещи украли.
— О, Боже, — она прижала руки к груди. — Как печально.
Ну, — утром мы поищем новую одежду. Мы поднимемся на чердак, где
множество сундуков, набитых вещами, включая туфли и шляпы, перчатки и
пальто, хорошо?
— Полагаю, да, — согласилась я, глядя на Гейвина. Он пожал
плечами.
— А сейчас давайте поспешим на кухню и поедим там чего-нибудь, а ты
расскажешь мне все о себе с момента твоего рождения и до сегодняшнего
дня, — предложила Шарлотта.
— Для этого, тетя Шарлотта, понадобится довольно много времени, —
вздохнула я.
— О, — она сразу погрустнела. — Ты скоро уедешь домой?
— Нет, тетя Шарлотта. Я не хочу больше возвращаться домой, —
ответила я, и ее глаза округлились от удивления.
— Ты хочешь сказать, что останешься здесь навсегда?
— Столько, сколько это будет возможно.
— Ну, тогда навсегда, — беззаботно сказала она, хлопнув в ладоши,
и, засмеявшись, повторила: — Тогда навсегда.
Мы последовали за ней. Она взяла Джефферсона за руку и принялась объяснять,
как ему понравится путешествовать по дому и окружающей его местности.
Двигаясь по коридору, она рассказывала ему о кроликах и цыплятах, и о хитрой
лисе, которая постоянно охотится за ними. Наконец мы дошли до кухни. Лютер
приготовил нам бутерброды с сыром и чай. Шарлотта открыла хлебницу и достала
булочки с вареньем которые она испекла.
— Вскоре после смерти Эмили, — объяснила она, — мы поехали в
город и купили двадцать фунтов сахара, правда, Лютер?
Он кивнул.
— И мы его теперь все время покупаем. Эмили никогда не разрешала нам
есть сахар, да, Лютер?
— Эмили нет, и слава Богу, — проговорил он. Мы сели за стол и
принялись за бутерброды, а Шарлотта тем временем все рассказывала и
рассказывала о том, что она сделала после смерти Эмили. Она пошла в ту часть
дома, куда Эмили запрещала ходить, открыла сундуки, комоды и шкафы. Она
стала пользоваться духами и помадой, когда ей захочется. Но больше всего ей
нравилось изготавливать поделки, рисовать и вышивать.
— Тебе нравится рисовать картины, Джефферсон? — спросила она.
— Я никогда этим не занимался, — ответил он.
— О, теперь у тебя есть шанс попробовать, завтра я покажу тебе все свои
кисти и краски. Лютер устроил мне студию, правда, Лютер?
— Раньше там был кабинет Эмили, — радостно сказал он. — Я
просто убрал все ее вещи в кладовку и перенес туда материалы Шарлотты.
— Ты когда-нибудь вышивал бисером, Джефферсон? — спросила
Шарлотта. Он отрицательно замотал головой. — О, тебе понравится, а еще
у меня тонны глины.
— Правда?
— Да, — она опять хлопнула в ладоши. — Знаешь что? Мы
переделаем какую-нибудь комнату для тебя. Ты сможешь раскрасить в ней все,
что пожелаешь.
— Ура! — закричал Джефферсон, и его глаза засияли от восторга.
Тетя Шарлотта села, сложив руки. Некоторое время она наблюдала за нами.
— Итак, — наконец сказала она. — Когда родители ваши приедут
за вами?
Я положила свой бутерброд на тарелку.
— Они никогда уже не приедут, тетя Шарлотта. В отеле случился пожар, и
они там погибли. Мы больше там не можем жить, — добавила я.
— О, Боже! Ты говоришь, они погибли? — Она посмотрела на Лютера, и
тот мрачно кивнул. — Как это печально. — Она с симпатией
посмотрела на Джефферсона. — Мы не позволим печали проникнуть в Мидоуз.
Мы захлопнем перед ней двери. Мы будем веселиться, мастерить поделки,
готовить что-нибудь вкусное вроде печенья и тортов, мы придумаем различные
игры и будем слушать музыку.
— Моя сестра играет на фортепиано, — похвастался Джефферсон.
— О, здорово, — хлопнула в ладоши тетя Шарлотта. — У нас в
гостиной есть рояль, правда, Лютер?
— Возможно, он расстроен и грязный, но очень хороший, — сказал
он. — Мама Шарлотты обычно играла после обеда, — Лютер пристально
посмотрел на меня. — Но кто-то должен опекать вас, ребята, не так ли?
Они не приедут за вами?
Я посмотрела на Гейвина и отрицательно покачала головой.
— Они не знают, что мы здесь, — объяснила я.
— Вы сбежали, да?
Мне не пришлось отвечать, он понял по выражению наших лиц.
— Пожалуйста, позвольте нам остаться у вас ненадолго, Лютер. Мы не
причиним вам беспокойства, — попросила я.
— Да, сэр, не причиним, — подтвердил Гейвин. — Я буду рад
помочь вам в работе по дому и на ферме, — добавил он.
— Ты когда-нибудь этим занимался? — спросил Лютер.
— Немного.
— Ну, нам надо собрать сено в стога, собрать урожай, накормить свиней и
кур, нарубить дров. Дайка посмотреть на твои ладони, — он наклонился,
схватил Гейвина за запястья и повернул ладонями вверх. Затем он показал для
сравнения свою ладонь. — Смотри — это мозоли. Они появляются из-за
работы на ферме.
— Я не боюсь мозолей, — гордо сказал Гейвин. Лютер кивнул и,
улыбнувшись, отошел.
— Мы живем тем, что выращиваем здесь.
— Я тоже хочу помочь, — воскликнул Джефферсон.
Шарлотта засмеялась.
— Его можно научить собирать яйца, — предложила она.
Джефферсон просиял.
— И я могу помочь в работе по дому, — сказала я. Даже при тусклом
освещении я видела, что дом требует уборки долгой и тщательной. — Мы не
будем в тягость, — пообещала я.
— Конечно, нет, дорогая, — улыбнулась Шарлотта. — Они могут остаться, правда, Лютер?
— Полагаю, что да. Хотя бы на некоторое время.
— Знаете что, — Шарлотта снова хлопнула в ладоши, — как
только ты поешь, ты сможешь попробовать сыграть на рояле.
— Они устали, Шарлотта. Им надо лечь спать, — напомнил Лютер.
— Ну немножечко, — захныкала она, как ребенок. — Ты же
сможешь немножко поиграть, правда, дорогая?
— Да, — ответила я.
Попив чая и съев булочки с вареньем, оказавшиеся вполне вкусными, мы
последовали за Шарлоттой в гостиную, она вела Джефферсона за руку. Я была
рада, что он так быстро с ней подружился и больше ничего не боится.
Гостиная была самой поразительной комнатой из всех. Шарлотта перекрасила
стены: одна стена была желтой, другая — голубой, третья — зеленой, а
четвертая — ярко-розовой. Вместо картин Шарлотта развесила по стенам старую
одежду. Ботинки и туфли были привязаны к пуговицам брюк и юбок. В углу была
целая выставка украшений. Она раскрасила ножки стульев и столов в четыре
цвета, как и стены. То здесь, то там на полу и даже на окнах виднелись
кляксы краски. Мы с Гейвином замерли, открыв рот от неожиданности.
— Шарлотта хотела сделать эту комнату комнатой радости, — объяснил
Лютер.
— Эмили обычно не разрешала сюда часто заходить, — сказала
Шарлотта. — Она боялась, что мы устроим здесь беспорядок, —
добавила она со смехом, который больше был похож на икоту.
Джефферсон волчком вертелся, оглядываясь, широко и восторженно улыбаясь.
— Можно, я то же самое сделаю в своей комнате? — спросил он.
— Конечно, — кивнула Шарлотта. — Завтра мы подыщем тебе
комнату и возьмем краски.
— Не знаю, сможет ли он, тетя Шарлотта, — засомневалась я.
— Конечно, сможет, дорогая. Он же маленький мальчик, а маленькие
мальчики должны делать то, что им полагается. Правда, Лютер?
— Я не против, — сказал он. — Если бы Эмили была здесь, она
бы не перенесла этого.
Как он, наверное, ненавидел ее, подумала я.
— А теперь сядем и послушаем, что нам сыграет Кристи, — Шарлотта
взяла Джефферсона за руку и повела к дивану.
Гейвин улыбнулся.
— Отрабатывай свой ужин, — прошептал он и сел рядом с Шарлоттой и
Джефферсоном. Лютер встал в дверях.
Я подошла к роялю. Шарлотта пожалела его и оставила естественный цвет, она
даже не разрисовала стул. Он был пыльный, но когда я пробежала пальцами по
клавиатуре, то была удивлена, что он еще настроен.
— Ты можешь сыграть
С днем рождения?
— спросила Шарлотта — Мне уже
давно никто не играл эту песенку.
— Да. — Я заиграла.
К моему удивлению, Лютер вдруг запел, а когда я доиграла до места, где
поется имя именинника, он пророкотал:
— Дорогая Шарлотта, с днем рождения!
Она засмеялась и захлопала в ладоши, и я заметила, с какой любовью смотрит
на нее Лютер. Я заиграла
Колыбельную
Брамса, и глаза Джефферсона начали
закрываться. Шарлотта обняла его, и он положил голову на ее мягкое плечо.
Когда я закончила, он крепко спал. Я кивнула в его сторону, и Шарлотта,
округлив глаза
...Закладка в соц.сетях
