Жанр: Любовные романы
Шепот в ночи
... к
ней и взяли ее за руки. Не в состоянии говорить, я покачала головой. Внутри
меня все омертвело. В моем сердце были пустота и холод. Бедная бабушка
Лаура, заблудившаяся в своих собственных мыслях. Она провела свои последние
дни в плену воспоминаний, отчаянно пытаясь привести их в порядок, но все
двигалось по замкнутому кругу, словно запутавшись в паутине. А теперь она
мертва.
Я подошла к окну и посмотрела на дядю Филипа. Он мерил шагами лужайку перед
домой, громко разговаривая сам с собой, бешено жестикулируя руками, будто
общался со всеми своими предками.
Вокруг него собралась призрачная семья, чтобы услышать о последней жертве
великого проклятья.
Нам предстояли новые похороны. Они наступили так быстро, не дав остыть моим
воспоминаниям. Еще раз нам пришлось одеться в черное, еще раз люди
разговаривали шепотом в нашем присутствии, еще раз море стало серым и
холодным, а безоблачное небо казалось затянутым тучами.
Ни Джефферсон, ни я по-настоящему не знали бабушку Лауру так, как следует
знать внукам. Все время, сколько я знала ее, она была не в своем уме, все
путала, иногда она отчетливо узнавала нас, но иногда смотрела на нас так,
словно мы незнакомые ей люди, которые вторглись в ее жизнь.
Узнав правду о похищении в детстве моей мамы и участии в этом бабушки Лауры,
я спросила маму, ненавидит ли она ее за то, что она позволила сделать. Мама
улыбнулась, взгляд смягчился, и она покачала головой.
— Сначала — да, и очень, но со временем я начала понимать, что она
очень от этого страдает и нет нужды увеличивать наказание, так как ее
сознание уже это сделало. А также я очень хотела иметь мать, и временами у
нас были те самые драгоценные моменты, которые могут быть только у матери с
дочерью. Она изменилась, когда уехала жить к Бронсону. Она становилась мягче
с годами. Он сильно на нее повлиял, заставляя ее осознать последствия ее
действий и поступков. Стоило только ему обратить на нее взгляд своих карих
глаз, и она тут же становилась менее эгоистичной. Она становилась...
матерью, — говорила мне мама и радостно смеялась.
Теперь, сидя в церкви рядом с моим братиком и слушая проповедь священника, я
только и могла вспомнить спящую в своем инвалидном кресле бабушку Лауру. Я
не застала ее, когда она еще была деятельной и хорошенькой. Но когда я
смотрела на Бронсона, то видела на его лице добрую улыбку, которая говорила
о чудесных воспоминаниях, проносившихся в его воображении. Конечно, он
помнил ее прекрасной и молодой, кружащейся в танце под музыку собственного
смеха. Было достаточно одного взгляда, чтобы понять, какую сильную любовь он
хоронит и сколько он потерял. Я жалела его больше, чем себя или Джефферсона,
или даже бабушку Лауру.
Дядя Филип был на удивление сильно расстроен. Я помнила, как он жаловался на
то, что ему нужно ехать на званый обед в Белла Худс. Он всегда был
признателен маме, когда она добровольно вызывалась помочь бабушке Лауре, что
означало, что он освобожден от этой обязанности. Однажды я поехала с ней. Я
помню, как плохо она себя чувствовала из-за переживаний, что ей пришлось
оставить работу.
— Почему дядя Филип не поехал? — спросила я.
В то время мне было не больше десяти или одиннадцати лет. Но меня уже тогда
возмущало все, что расстраивало или мешало маме.
— Филип не в состоянии посмотреть в лицо реальности, — ответила
она. — Так было всегда. Он отказывается видеться с мамой, с такой,
какая она теперь есть. Он хочет помнить ее только прежней, несмотря на то,
что все время он подшучивал над ней. На самом деле он очень предан ей и
боготворит ее. Он гордился ее красотой и не обращал внимания на ее эгоизм,
даже если это отражалось и на нем. А теперь она для него совершенно чужая,
несмотря на то, как она к нему относится. — Она вздохнула и добавила: —
Боюсь, в Филипе гораздо больше черт от Рэндольфа, чем от мамы. Филип это сам
признает, — вздохнула она с помрачневшим выражением лица, — и,
может, также и от бабки Катлер.
Я вспомнила, что пугало меня и оставалось непреходящим зудом под кожей.
Но сегодня в церкви дядя Филип больше походил на потерявшегося маленького
мальчика. Его взгляд с надеждой устремлялся к каждому, кто приближался к
нему словно он ожидал, что кто-нибудь скажет:
Все это неправда, Филип. Это
просто плохой сон. Через мгновение все кончится и ты проснешься
. Он
энергично пожимал подходящим к нему людям руки. Когда настала пора уходить,
он огляделся в замешательстве, пока тетя Бет не взяла его под руку и не
повела за гробом.
Мы все сели в лимузин и последовали на кладбище вслед за катафалком для
последней церемонии у могилы. По окончании я сразу подошла к Бронсону и
обняла его. В его глазах сверкнули невыплаканные слезы.
— Теперь она отдыхает, — сказал он. — Ее миссия на земле
закончена.
— Ты пойдешь к нам? — спросила я.
Тетя Бет устроила прием для присутствующих на похоронах. Она была знатоком
своего дела.
— Нет, нет. Мне лучше побыть немного одному. Я скоро позвоню
тебе, — пообещал он и удалился, ссутулив плечи под тяжестью постигшего
его горя.
На эти похороны пришло намного меньше народа, чем на похороны моих
родителей, и прием получился смазанным. Дядя Филип, сидя на стуле, все время
наблюдал за людьми, улыбаясь и кивая тому, кто подходил к нему, чтобы
выразить соболезнование.
Мы с Джефферсоном были уставшими и подавленными. Эти похороны сорвали
наросты с наших израненных чувств. В начале вечера я отвела Джефферсона
наверх и помогла ему лечь спать. Затем вместо того, чтобы вернуться на
прием, я пошла в свою комнату, желая закрыть побыстрее глаза, чтобы уйти от
этого горя. Я даже не зажгла ночника, как обычно я это делала. Я хотела,
чтобы на меня спустилось покрывало ночи и усыпило мои детские страхи. Я
быстро заснула и не слышала, как все разошлись.
Но где-то в середине ночи я проснулась от звука щелкнувшего замка в двери
моей комнаты. Меня как-будто кто-то толкнул. Я резко открыла глаза. Я не
двигалась и на мгновение решила, что мне все это снится. Затем я услышала
отчетливый звук тяжелого дыхания и шаркающих шагов. Через секунду я
почувствовала, как кто-то сел на мою кровать. Я повернулась и увидела в
темноте смутные очертания дяди Филипа. Мое сердце тревожно забилось.
Казалось, он совершенно раздет, на нем не было даже пижамы.
— Тсс, — прошептал он, прежде чем мне удалось произнести хоть
слово. Он приблизился и приложил палец к моим губам. — Не бойся.
— Дядя Филип, что вам нужно? — спросила я.
— Мне так одиноко... так одиноко сегодня. Я думал... что мы могли бы
просто полежать рядом некоторое время и просто поговорить.
Прежде чем я смогла что-либо сказать, он забрался под мое одеяло,
подвинувшись ближе ко мне. Я немедленно отпрянула, пораженная и очень
напуганная.
— Ты гораздо старше своего возраста, — прошептал он. — Я знаю
— это так. Ты наверняка старше своей мамы, когда она была в твоем возрасте.
Ты больше прочла, больше сделала, ты больше знаешь. Ты ведь не боишься
меня? — спросил он.
— Боюсь, — сказала я. — Пожалуйста, дядя Филип, уходи.
— Но я не могу. Бетти Энн... Она как глыба холодного льда рядом со
мной. Я не переношу, когда моя нога даже слегка задевает ее костлявое
колено. Но ты, о Кристи, ты такая же красивая, как и Дон, даже больше. Когда
я смотрю на тебя, я вижу ее такой, какой она когда-то была со мной. Ты
можешь быть со мной так же, как она, тогда, — добавил он, положив руку
мне на талию, — только сегодня, только сегодня, хорошо?
— Нет, дядя Филип, остановись, — проговорила я, отпихивая его
руку.
— Но ты же уже имела такой опыт с мальчиками. Я знаю, это так. Куда еще
ты можешь ходить по ночам, как не на свидания к мальчикам? Где вы
встречаетесь?.. На заднем сиденье машины? Мы с Дон однажды тоже были в
машине.
— Нет, прекрати, — сказала я, затыкая уши. — Я не хочу это
слышать!
— Да? А почему? Мы ничем таким безобразным не занимались. Я покажу
тебе, что мы делали, — он потянулся рукой к моей груди. Я попыталась
оттолкнуть его, убежать, но он стиснул мою руку и притянул меня к
себе. — Кристи, о Кристи, моя Кристи, — стонал он, покрывая мое
лицо поцелуями.
Я морщилась и сопротивлялась. Он был сильнее и прижал меня ногой, чтобы я
оставалась на месте. Через секунду он уже забрался руками под мою пижаму и
добрался до груди. Когда он дотронулся до нее, я начала кричать, но он зажал
мне рот рукой.
— Нет, — предупредил он. — Не буди всех в доме. Они не
поймут.
Я застонала и замотала головой. Он убрал руку, но прежде чем я успела что-
либо сказать, он так прижал свои губы к моим, что коснулся даже моих зубов.
Я почувствовала, что кончик его языка дотронулся до моего, и начала
задыхаться.
Отбиваясь от него, я закашляла, и он наконец отстранился, но стоило мне
отдышаться, как его руки сдернули с меня пижамные брюки так, что отлетели
пуговицы. Он повернулся так, что оказался на мне, и я почувствовала, как что-
то твердое протолкнулось между моих сомкнутых ног. Сознание того, что это
было и что произошло, парализовало меня. Мне удалось освободить правую руку,
и я начала колотить его по голове, но это была битва мухи со слоном. Он даже
ничего не почувствовал, а только стонал и двигался.
— Кристи, Кристи... Дон... Кристи, — бормотал он, путая мое имя и
имя моей мамы, будто мог вернуть ее через меня.
— Дядя Филип, остановись! Прекрати!
Он был такой сильный, тяжелый, что я недолго могла сопротивляться.
Постепенно мои ноги ослабли, и он начал двигаться еще энергичнее.
— Тебе не придется украдкой уходить из дома, чтобы узнать об
этом, — бормотал он. — Я могу тебе помочь, как и обещал. Мы нужны
друг другу. Мы должны полагаться друг на друга, а с сегодняшнего дня еще
больше, чем всегда. У меня нет никого кроме тебя, Кристи. Никого...
— Дядя Филип, — выдохнула я.
Его рот снова впился в мои губы. Я пыталась кричать, но мой вопль застрял
внутри. Неожиданно он сделал резкое движение, и я с ужасом осознала, что он
двигается внутри меня. Я отказывалась в это верить, я хотела крикнуть:
НЕТ!
Но действительность обрушилась словно снежная лавина, хороня мои
иллюзии. Он застонал и все сильней прижимал меня, монотонно бормоча имя моей
мамы и мое, словно это придавало ему силу. Я безвольно лежала под ним и
ждала конца, когда он наступил, дядя Филип соскользнул с меня. Я не
шевелилась, боясь, что, если я произнесу хоть слово или задену его, он
начнет все сначала. Его дыхание начало приходить в норму.
— Кристи, — сказал он, дотрагиваясь до меня. Я отпрянула. —
Все в порядке. Все в порядке. Мы не сделали ничего плохого, мы только
помогли друг другу, успокоили друг друга. Это все из-за великого горя. Ты
уже большая и понимаешь. Все хорошо, все будет прекрасно. Ты в порядке?
Я не двигалась.
— А? — спросил он, снова поворачиваясь ко мне.
— Да, — быстро сказала я.
— Хорошо, хорошо. Мне нужно назад, до того как Бетти Энн проснется и
что-то заподозрит. Спи, моя маленькая принцесса, спи. Я всегда буду рядом,
на вечные времена, так же, как я был рядом с ней.
Я наблюдала, затаив дыхание, как он сел и затем встал. Он очень тихо
двигался в темноте, направляясь к двери, исчезая во мраке как ночной кошмар,
который я не в силах отогнать.
Некоторое время я лежала, стараясь не верить в реальность того, что
произошло. Затем я начала плакать, и вскоре от моих рыданий сотрясалось не
только мое тело, но и кровать. Боль в груди раскалывала меня пополам.
Перепугавшись еще больше, я села и отдышалась. Почему-то я думала только о
Джефферсоне.
Джефферсон... Джефферсон. Я быстро встала и прошла в ванную.
Я встала под душ и сделала воду такой горячей, какую только могла вытерпеть.
Моя кожа покраснела, но мне было все равно. Слезы смешивались с водой,
стекающей по лицу, а я все драила и драила себя мочалкой. Затем,
обтеревшись, но все еще чувствуя себя оскверненной, я вернулась в спальню и
достала из шкафа свой самый маленький чемодан. Я заметалась по комнате, в
беспорядке укладывая в него белье, носки, юбки и блузки. Затем я как можно
быстрее оделась. Я вытащила деньги, которые хранила в ящике стола. Я всегда
приберегала деньги на всякий случай, и теперь у меня было несколько десятков
долларов.
Я открыла дверь и выглянула в тускло освещенный коридор. На цыпочках я
пересекла его и, открыв дверь в комнату Джефферсона и Ричарда, проскользнула
внутрь. Я присела возле кровати Джефферсона и слегка потрясла его, пока он
не открыл глаза.
— Тсс, — предупредила его я.
Его глаза округлились. Я посмотрела на Ричарда, который спал, отвернувшись,
и убедилась, что мы его не разбудили. Затем я подошла к шкафу Джефферсона и
достала кое-какое его белье, носки, пару брюк, рубашки и быстро упаковала
это в его чемодан. Я принесла ему его вещи и помогла одеться. Затем я подала
ему его куртку и кивнула следовать за мной быстро и тихо.
Я оставила свой чемодан в коридоре, и, когда мы вышли, я быстро взяла его, и
мы с Джефферсоном как можно тише направились к лестнице. Я оглянулась.
Убедившись, что никто не проснулся, мы спустились по ступенькам и
направились к входной двери.
— Куда мы идем? — прошептал Джефферсон.
— Прочь отсюда, — ответила я. — Очень, очень далеко!
Я еще раз оглянулась на этот дом, который когда-то был таким счастливым и
надежным. Я закрыла глаза и услышала смех папы и мамы. Я услышала звуки
рояля и прекрасный голос мамы. Я услышала, как миссис Бостон зовет нас
обедать. Я услышала, как папа, вернувшись домой с работы, кричал:
Где мой
мальчик? Где мой именинник?
Я видела, как Джефферсон, выскочив из гостиной,
бросился в папины объятия. Он взял его на руки, поцеловал и понес его к нам
с мамой.
Это был мир улыбок и любви, музыки и смеха. Я открыла входную дверь и
вгляделась в поджидающую нас темноту. Затем я взяла Джефферсона за руку и
сделала шаг вперед, закрыв за собой дверь.
Музыка и смех умерли. Я слышала только стук моего испуганного сердца.
Мы были настоящими сиротами, беглецами, уносящими ноги от этого проклятья.
Сможем ли мы вырваться из-под его власти, или оно будет следовать за нами по
пятам и поджимать нас в темных закоулках.
Настоящий отец
По Катлерз Коув мы шли пешком. Джефферсон никогда не выходил на улицу так
поздно. Покой, окруживший нас, отражение звезд в черной воде океана и
темнота заставили его прижаться ко мне, крепко вцепившись в мою руку.
Единственными звуками, долетавшими до нас, были скрипы и скрежет доков и
лодок, то поднимаемые, то опускаемые волнами, да звук наших собственных
шагов по тротуару. Но когда впереди нас ярко засветились уличные фонари
приморского городка, Джефферсон немного расслабился. Его удивление и
волнение победили его страх и усталость, и он начал засыпать меня вопросами.
— Куда мы, Кристи? Почему мы так долго идем пешком? Почему мы не
попросили Джулиуса подвезти нас?
— Потому что я не хочу, чтобы кто-нибудь знал, что мы ушли, Джефферсон.
Я же говорила тебе, мы убегаем прочь, — сказала я, понизив голос.
Шепот, казалось, более уместен.
— Почему? — также перейдя на шепот, спросил Джефферсон. —
Кристи? — Он подергал меня за руку. — Почему?
Я резко повернулась к нему.
— Ты хочешь жить вместе с дядей Филипом, тетей Бет, Ричардом и Мелани
всю оставшуюся жизнь? Хочешь?
Испуганный моей реакцией на свой вопрос, он замотал головой, округлив глаза.
— И я — тоже, поэтому мы ушли из дома.
— Но куда мы? — поинтересовался он. — С кем мы будем жить?
Я прибавила шагу, почти волоча его за собой. Куда мы идем? До этого самого
момента я не задумывалась об этом. Мы не могли ехать к тете Трише. Она была
на гастролях. Внезапно меня осенило.
— Мы отправляемся в Нью-Йорк, — наконец сказала я. — Мы
найдем моего настоящего отца и будем жить с ним. Хуже, чем есть, уже не
будет, — пробормотала я.
Я не оглянулась на Джефферсона, чтобы узнать, как он воспринял эту идею, я
просто продолжала вести его по тротуару, прячась в тени. Мне не хотелось,
чтобы кто-нибудь увидел и сообщил о нас.
Единственное место в Катлерз Коув, которое было открыто так поздно, был
автовокзал. Это было небольшое строение, в котором была единственная старая
деревянная скамейка, небольшой фонтанчик и автомат для продажи сигарет. В
окошечке был мужчина с проседью в волосах, вьющиеся локоны которых падали
ему на лоб. Он выглядел лет на пятьдесят. Когда мы вошли, он читал книгу в
мягкой обложке. Какое-то время он нас не замечал. Но затем он быстро
выпрямился и посмотрел на нас своими беличьими глазками, в которых светилось
любопытство и удивление.
— Так, а что вы двое делаете здесь так поздно? — спросил он, его
седые брови поднялись и изогнулись как два вопросительных знака.
— Мы хотим сесть в автобус до Нью-Йорка, — сказала я, стараясь
выглядеть взрослой. — Моя двоюродная сестра высадила нас не там, где
надо было, и нам пришлось идти пешком, — добавила я. Он подозрительно
нас осмотрел.
— Сколько стоит билет до Нью-Йорка? — уверенно спросила я. —
И когда будет автобус?
— Нью-Йорк, говорите? Так, билет в оба конца...
— Нет, только в один конец.
Он пристально посмотрел на нас.
— Назад мы поедем другой дорогой, — добавила я.
— Гм... ну, за него половина стоимости билета, — он кивнул на
Джефферсона и посмотрел на меня. — А за вас — полная стоимость.
Я не хотела тратить лишние деньги, так как у нас было их не так уж много, но
я была рада, что он считает меня достаточно взрослой, чтобы я могла
путешествовать одна со своим братом.
— Автобус поедет не прямо в Нью-Йорк, — предупредил он,
компостируя билеты, — он заедет в Вирджинию Бич, а затем снова в
Делавер.
— Нам это подходит, — сказала я, ставя свой чемодан и подходя к
кассе.
— Вообще-то вам повезло, через двадцать минут отсюда отойдет автобус.
Но это только маршрутка, на своем пути она заходит еще в два места, прежде
чем доберется до Вирджинии Бич. Вам нужно будет пересесть там на... —
он проверил расписание, — на первый автобус в восемь сорок. Он довезет
вас до вокзала
Порт Власти
в Нью-Йорке.
— Замечательно! — воскликнула я и бережно отсчитала деньги.
Он снова удивленно поднял брови.
— Вы раньше бывали в Нью-Йорке? — скептически спросил он.
— Много раз. Там живет мой отец, — ответила я.
— О, понятно. Ваша семья одна из тех, в которых мать живет в одном
месте, а отец — в другом, да?
— Да.
Его взгляд потеплел, и он с большей симпатией посмотрел на нас.
— А твоя мама, полагаю, не захотела ехать с вами, чтобы навестить
твоего отца?
— Нет, сер.
Он кивнул и ухмыльнулся.
— Ну, думаю, я смогу предложить билеты и подешевле. У меня тоже есть
сердце.
Получив билеты, я направилась с Джефферсоном к скамье. Он пристально смотрел
на кассира, пока тот снова не принялся за чтение своей книги. Затем он
повернулся и уставился на меня испытующим взглядом.
— Зачем ты все это наврала? — спросил он.
— Тсс, — придвинула его поближе. — Если бы я этого не
сделала, он бы не продал нам билетов. Он бы вызвал полицию и сообщил им, что
у него два беглеца.
— Полиция арестовала бы нас и одела наручники? — недоверчиво
спросил Джефферсон.
— Они не стали бы нас арестовывать, а отвезли бы назад, в отель.
— Мама говорила, что врать нехорошо, — напомнил он мне.
— Она не это имела в виду, она говорила о лжи, которая вредит людям,
особенно тем, которые тебя любят и которых любишь ты, — объяснила я.
Джефферсон прикрыл глаза и задумался. Я видела, как он переваривает эту
мысль, а затем удовлетворенный сел, откинувшись на спинку скамейки. Вскоре
прибыла маршрутка. В автобусе было человек пять.
— Рановато поднялись, — заметил водитель.
— Да, сэр.
— Самое время путешествовать, — сказал он. Водитель взял наши
чемоданы и положил их в багажное отделение, а затем вошел в здание вокзала
поговорить с управляющим.
Я усадила Джефферсона на второе место справа и села рядом, глядя на водителя
и кассира. Они смотрели в нашу сторону. Мое сердце тревожно забилось. Не о
нас ли они говорят? А вдруг они вызовут полицию? Спустя еще несколько минут
они рассмеялись и водитель вернулся. Он закрыл дверь и завел двигатель. Я
затаила дыхание и крепче стиснула руку Джефферсона. Через мгновение мы уже
отъехали от станции. Автобус выехал на главную улицу Катлерз Коув, и
водитель увеличил скорость. Мы проезжали мимо магазинчиков и универмагов,
которые были так хорошо мне знакомы. Мы миновали мэрию и полицейский
участок, а затем и школу. Вскоре мы были на пути к Вирджинии Бич, а Катлерз
Коув оставался все дальше и дальше. Я первый раз ехала куда-нибудь одна, но
я закрыла глаза и подавила страх.
Джефферсон заснул, пока мы ехали в Вирджинию Бич, и продолжал спать на ходу,
когда мы выходили из автобуса у огромного вокзала Вирджинии Бич, где стояло
множество автобусов. Его не разбудили шум и движение на вокзале. Он дремал у
меня на плече, пока мы ждали следующего автобуса.
На этот раз, после того, как мы зашли в салон автобуса и заняли свои места,
я тоже заснула. Несколько часов спустя, когда мы остановились в Делавере, я
проснулась и увидела, что идет дождь. Джефферсон резко открыл глаза и тут же
попросился в туалет.
— Надеюсь, ты не побоишься пойти туда один. Джефферсон, — сказала
я. — Я не могу пойти туда с тобой.
— Я не боюсь. Это же просто туалет, — храбро объявил он, но
выглядел очень встревоженным, когда входил туда. Пока он был в туалете, я
решила сходить и купить нам еды.
— Я хочу яичницу, — попросил Джефферсон, когда я принесла ему
пакет молока и овсяное печенье. — И поджаренный хлеб с апельсиновым
соком.
— Когда мы доберемся до Нью-Йорка, мы раздобудем более вкусную
еду, — пообещала я.
— А твой настоящий отец тоже живет в большом доме? — спросил
он. — У него есть горничная и дворецкий?
— Я не знаю, Джефферсон.
— А у него есть жена, которая будет нашей новой мамой? —
допытывался он.
— Я даже не знаю, женат ли он. Я знаю о нем очень немного, —
печально сказала я. — Поэтому, пожалуйста, не задавай мне больше
вопросов, Джефферсон. Просто сиди и смотри в окно, хорошо?
— Это скучно, — пожаловался он, скрестив руки на груди и
надувшись. — Мне нужно было взять какую-нибудь игру. Почему ты не взяла
игрушки? — заскулил он.
— Джефферсон, у нас не было времени на сборы. Пожалуйста, веди себя
прилично, — попросила я сквозь слезы. Что я делаю? Куда мы едем?
Джефферсон пожал плечами и принялся пить молоко и есть печенье. Весь остаток
пути мы спали. Дождь прекратился и теперь только слегка моросил. Наконец, я
увидела в отдалении очертания Нью-Йорка. Мы приближались, и город, казалось,
вырастал с нашим приближением все выше и выше, и вершины зданий уже
практически царапали хмурое небо. Затем я увидела надпись:
Тоннель
Линкольн
и поняла, что мы вот-вот въедем в Нью-Йорк. Мое сердце сильно
забилось. Я начала припоминать все, что мне когда-либо говорила мама о Нью-
Йорке: какой он огромный и как много там людей, и как тяжело там приезжим.
Но я так же помнила, как сильно любила Нью-Йорк тетя Триша. Если она так
восторгалась им, он не мог быть таким уж плохим, надеялась я.
Джефферсон пришел в восторг, когда мы въехали в тоннель. Казалось, тоннель
никогда не кончится, но неожиданно мы вырвались на светлые улицы Нью-Йорка.
Движение и шум были в точности такими, как их описывала мама. Никто,
казалось, не замеч
...Закладка в соц.сетях
