Жанр: Любовные романы
Медовый месяц
...dash; Да.
— Где же мы встречались? — спрашиваю я.
— В Лондоне. В ресторане. Кажется, в итальянском.
— Итальянском?
— Я взял ризотто.
— Ризотто? — спрашиваю я.
— И вы тоже.
— Вот как? И что же случилось потом?
— Мы... гм... мы вместе поехали в такси.
— Вот как? — говорю я. — А потом?
— Потом мы играли в игру.
— В игру? — говорю я.
— Да, — говорит он, — в игру.
— А что было потом?
— Ничего.
— А потом? — спрашиваю я. — Что было после ничего?
Алекс улыбнулся.
— Вы написали мне сотни писем? — спросила я.
— Я написал вам одно письмо, — сказал он. — Вы не ответили.
Решили, что так будет лучше. И я уважаю ваше решение.
— Одно, — сказала я, прижав это письмо к груди — метафорически.
Знаю, мне следовало сразу же вернуться в комнату и больше не выходить. Но на
самом деле такого выбора у меня не было. Мне было необходимо узнать — мне
необходимо было узнать, что случилось. Вся беда в том, что если это было
хорошее известие, то оно было плохим... так сказать.
— И о чем говорилось в этом письме?
Он ненадолго задумался, а потом проговорил:
— Вам этого не нужно знать.
— Здорово, — сказала я, протянув руки, словно это был счастливый
конец. — Сегодня я вышла замуж.
— Вот как? — сказал он и ненадолго задумался. А потом проговорил:
— И я тоже женился.
— Правда? — спросила я вежливо. Вежливо! О боже. На самом деле я
со скоростью в сотни миль в час падала в дыру где-то внутри себя. У меня
захватило дыхание. Я чувствовала, что должна схватиться за что-то, но если
бы я сделала это, он бы увидел, что я падаю.
Он спрашивал меня о чем-то, но я не слышала. Я продолжала падать.
— Простите? — вежливо сказала я, когда благополучно приземлилась в
преисподней.
— Я спросил: о чем вы думаете?
— Я вас ненавижу, — сказала я. Это было единственное, что
оказалось под рукой.
Он рассмеялся.
— Иди сюда, — сказал Алекс и шагнул к балюстраде. По языку его
тела я поняла, что он не хочет, чтобы нас слышали.
Я сказала:
— Послушай, я хочу лишь проверить реальность. Сейчас я вернусь в
комнату, а потом выйду снова и увижу... Я увижу...
Я вошла внутрь. На кровати храпел Эд. Это не помогло. Я глубоко вдохнула.
Ничего не помогало. Я вышла опять.
— Ты все еще здесь, — сказала я.
— Иди сюда, — сказал он. Он говорил тихо, мне на ухо:
— Все не так... Не так должно было быть. Теперь, оказавшись совсем
рядом, я ощутила внутри него какую-то дрожь. Я заставила себя обхватить его
руками и сказать ему, что все будет хорошо.
— Я думал о тебе, — сказал он.
— Я тоже о тебе думала, — сказала я. Я чувствовала себя как в
обмороке — женщины в прежние времена часто падали в обморок из-за
сексуального подавления, и теперь я знаю, что они чувствовали. Я чувствовала
себя как в обмороке.
Это лучше, чем секс, подумала я, и это о чем-то говорит, так как обычно я
думаю, что лучше секса только шоколад. Потом до меня дошло: о чем я говорю!
Ведь это и есть секс, секс в мою брачную ночь. И эта мысль так потрясла
меня, что я шагнула назад.
Его мысли, наверное, следовали тем же путем, потому что он тоже шагнул назад
— мы отшатнулись друг от друга, как будто нас оттолкнуло включившееся
магнитное поле.
— Мы съедем из этого отеля, — сказала я.
— Не надо, — сказал он. — Все равно мы завтра уезжаем.
— Хорошо. Значит, так тому и быть, — проговорила я, рубанув
ладонью по воздуху. — Не думаю, что мы должны... ты понимаешь...
— Не хочешь, чтобы мы остались друзьями? — спросил он. Но с
улыбкой, и я поняла, что он шутит.
Я не могла рассмеяться. Все, что я могла, — это уйти.
Глава четырнадцатая
— Ты как-то странно себя ведешь. В чем дело? — спросил Эд.
— Ничего особенного, — ответила я, спрятавшись на лестничной
площадке за колонной и торопливо нажимая кнопку лифта. Я нажала ее раз
пятнадцать. — Просто уже поздно, мы устали, а коридорные любопытствуют.
Когда я выдернула себя с балкона, это, должно быть, произвело такой треск,
какой бывает, когда открываешь особенно липкую застежку-липучку, потому что
Эд вдруг открыл глаза и сказал:
— Я голоден. Пойдем поужинаем.
— Уже полночь, — ответила я.
— Ну и что? Мы в городе, который никогда не спит.
Выйдя в холл, я сказала:
— А ты ведь не хотел лететь в Нью-Йорк, помнишь?
— Но теперь я здесь, — ответил он. — Ты что, прячешься от кого-
то?
— Нет.
— Что-то не так?
— Нет, — ответила я.
У меня в голове засела такая сцена: сейчас появится Алекс со своей женой и
застанет меня с Эдом. В тот момент мне казалось, что это самое страшное в
мире — если он застанет меня с Эдом. Я не хочу сказать ничего такого об Эде
— с Эдом все в порядке, — но это будет мой полный провал.
Я держала это в голове. Мы войдем в лифт — дверь только начнет
закрываться... Так называемый закон Бутерброда, единственный ненарушимый
закон природы.
— О чем ты думаешь? — спросил Эд, взглянув мне в лицо, когда
подошел лифт.
— А разве тебе самому не противно, когда ты уже в лифте и двери
начинают закрываться, а тут встревает какой-нибудь козел, и всем приходится
ждать, пока двери снова откроются? Разве не противно?
Мы вошли в лифт, и я смотрела, как закрываются двери. Я так напряглась, что
буквально закричала, когда в самый последний момент между дверей просунулась
чья-то наманикюренная рука. Если я и не закричала вслух, то определенно
завопила в душе. Как будто увидела проходящую сквозь стену руку в конце
Бегущего по лезвию бритвы
. Или в конце
Рокового влечения
, когда Гленн
Клоуз сидит в ванне. Именно так — даже если я преувеличиваю, в том смысле
что моей жизни ничего не угрожало. Двери лифта снова раздвинулись, и в лифт
вошел красивый молодой человек со своей молодой женой.
Закон Бутерброда — единственный ненарушимый закон природы.
У меня сперло в груди дыхание, мои глаза остекленели — какая-то часть меня
была убеждена, что в этом случае я становлюсь невидимой и происходящее не
происходит. Однако и с остекленевшими глазами я не могла удержаться и
глубоко вобрала в себя этот искаженный образ ухоженности и подобающей
молодой жене привлекательности. По-моему, первое впечатление очень
обманчиво. Когда впервые видишь кого-то, видишь в нем самое лучшее.
— Привет, — пропела ухоженная, сделав слово многосложным.
— Привет, — буркнул Эд.
— Бог мой! Вы англичанин? — сказала она.
— Да, — ответил Эд.
— Впервые в Манхэттене? — спросила она.
— Да, — ответил Эд.
— Как здорово!
— У нас медовый месяц, — сказал Эд.
— Вы шутите! У нас тоже.
В это время мои глаза, должно быть, закатились, а ноги начали подгибаться. Я
не в силах была взглянуть на Алекса, но он явно не делал ничего, чтобы
спасти ситуацию. Хотя когда мы с облегчением высыпали в вестибюль, и Эд
спросил:
Вы не знаете поблизости приличного места, чтобы поесть?
— и она
ответила:
Мы собираемся в...
, — Алекс вдруг ожил.
— Пиццерия, — сказал он.
Черил изумленно воззрилась на него:
— Ты же знаешь, я не ем пиццу, слад... милый. От меня не ускользнуло,
как она запнулась на слове
сладкий
. С другой стороны, я не придала этому
особого значения. Возможно, если бы в этот момент спросили мое имя, я не
смогла бы его вспомнить.
— Это они пойдут есть пиццу, — сказал Алекс и не совсем уверенно
добавил: — Они в Нью-Йорке, им нужно попробовать пиццу.
— А мы хотим попробовать суши, — сказала Черил. — У вас в
Лондоне, наверное, такого еще нет.
— Вы шутите? — сказала я. — У нас в Лондоне суши уже лезут у
всех из ушей. — Мои слова вызвали у всех легкое смятение. — У
многих, — поправилась я и только усугубила ситуацию.
— Суши — это... — начал Эд.
— ... вовсе не то, что нам сегодня нужно! — выпалила я. И с этими
словами схватила Эда за локоть и потянула за собой.
На улице он сказал:
— Вовсе не то, что нам сегодня нужно? Что-то я не помню в брачных
обязательствах ничего об односторонних решениях, обязательных для обеих
сторон. — Эд иногда выражается подобным образом, у него отец был
юристом.
— Мне хочется суши, — заявил он.
Что-то в его тоне напомнило мне о всех перипетиях прошедшего дня, и потому я
решила не перечить.
И вот таким образом мы оказались в местном суши-баре, всего через два
столика от Алекса и его ухоженной.
Возможно, я могла бы вывихнуть лодыжку, или заявить, что у меня выкидыш, или
завыть волком, или еще каким-то образом предотвратить кошмарное развитие
событий. Но, во-первых, я не очень умею притворяться, я просто цепенею, как
в лифте, а во-вторых, какой-то своей частью я этого хотела — не для того,
чтобы наказать Алекса, а для того, чтобы он хотя бы почесался.
А в-третьих... в-третьих... — хотя в это время я, вероятно, сама не
смогла бы в этом признаться, поскольку все это было немыслимо, — в-
третьих, мне просто хотелось быть с ним. В любых обстоятельствах. Даже в
этих.
Наверное, лучше всего мне следовало бы потихоньку улизнуть, пока посетители
между нашими столиками не ушли и Эд не услышал, как Черил сказала что-то
официанту про фэншуй, и со своим неизменно воодушевленным и бесцеремонным
видом завел:
— Фэншуй?! А сестра Хани устраивает свадьбы по фэншуй!
И конечно же, связь между ними была немедленно установлена.
Алекс бросил на меня свой самый пронзительный взгляд — будто это я подослала
Флору в качестве тайного агента или что-то такое. Эд все поворачивался ко
мне, приговаривая:
Ну разве не удивительно!
Черил в конце концов добилась
того, что мы сели все вместе за один стол отведать суши в нашу общую брачную
ночь.
— Наверное, нам следовало коллективно потрахаться в гостинице, —
сказал Эд, вряд ли сам понимая суть сказанного.
— Потрахаться! — завопила Черил в восторге, что услышала
употребление истинно английского слова.
— Заняться сексом, — сухо проговорил Алекс. До того он не
отличался многословием. Хотя ему, конечно же, было что сказать.
— Вместо того чтобы есть здесь суши, — продолжил Эд.
— Еда — это и есть современный секс, — сказал Алекс.
— Мне неприятно вас разочаровывать, — сказал Эд, — но
современный секс — это дизайн интерьеров.
— Нет, — вмешалась я, — это новый рок-н-ролл.
— Да что угодно, — сказал Алекс, и наши глаза встретились.
— Секс в брачную ночь, — проговорил Эд, воодушевленно ныряя в
разговор, — уже не актуален, не правда ли? Он перестал быть моментом
истины.
— Бог мой — заниматься этим после такого дня! — вмешалась
Черил. — Наверное, нелегкое бремя.
— Все равно что соскребать фольгу с лотерейного билета, —
проговорила я, чувствуя приближающуюся истерику, и тут же добавила: — А
клитор свидетельствует о выигрыше.
Я уставилась на калифорнийские булочки, подумав, что, наверное, получила
сотрясение мозга или что-то такое, и постаралась выправить положение
вопросом:
— А куда вы собираетесь на медовый месяц? — но меня никто не
услышал.
И вот мы здесь, весело подумала я. Все четверо. Поглощаем суши и обсуждаем
скользкий вопрос — хотя на самом деле не такой уж он и скользкий — о сексе в
брачную ночь.
— Представьте себе, — вдруг обратилась ко мне Черил, —
представьте, что вам надо возвращаться в отель — после всех этих свадебных
хлопот — и переспать с кем-то в первый раз. Ну, представьте, например, что
вам надо сейчас переспать с Алексом.
Я не отрывала глаз от калифорнийских булочек. Не знаю, как вел себя Алекс.
— Не уверен, что мы достаточно хорошо знаем друг друга, чтобы
представить себе такое, — сказал Эд.
На следующее утро Эд разбудил меня, сел на кровати и мрачно проговорил:
— Итак, мы не занимались Сексом В Нашу Первую Брачную Ночь. — Он
произнес это именно так, словно расставив заглавные буквы. — Наш брак,
следовательно, обречен.
Я продрала один глаз, потом другой — словно облупила вареные яйца. Красные
цифры на часах в изголовье показывали в полутьме 5.47 утра.
— Еще ночь, — сказала я. — Ложись спать. — И накрыла
голову подушкой. Примерно три секунды я удерживалась на краю забытья, мое
сознание свободно скользило, как граммофонная иголка поперек пластинки.
Потом на секунду-две у меня возникло какое-то отдаленное знание и отдаленное
незнание, что именно я знаю. Потом иголка попала на дорожку, и музыка
заиграла. Тут уже стало не до сна.
Алекс.
Я нехотя стащила с головы подушку.
— Обречен, — повторил Эд и голым вышел на балкон, чтобы
полюбоваться рассветом.
Я лежала и размышляла: уйти я не могу, я не знаю, что делать, мне с этим не
справиться, я сдаюсь, — все в таком духе. И ничего не могла придумать —
разве что сейчас войдет Ричард Гир и унесет меня. Пожалуй, я была бы не
прочь провести остаток своей жизни с Ричардом Гиром. Я думала о том, как мне
не нравится то, что, повзрослев, самой приходится влачить свою жизнь —
повсюду, все время. Без передышки, черт бы ее побрал. Я чувствовала себя как
ломовая лошадь, узнавшая вдруг, что ей придется перевезти Тадж-Махал через
Гималаи.
Эд вернулся, напевая, как Синатра,
Нью-Йорк, Нью-Йорк
.
— Налицо некоторое проявление радости? — спросила я.
— Нет, — ответил он, — на данном этапе никакой радости не
предвидится.
— Эд, — сказала я, — я честно и искренне сожалею о том, что
опоздала на самолет.
Он только скользнул по мне взглядом. Было очевидно, что просто так он это не
оставит. Мне хотелось закричать. Вместо этого я укусила подушку и
перекатилась вместе с ней по кровати с громким рычанием:
А-р-р-р-х!
— Что это значит? — спросил Эд.
— Я не собиралась опаздывать на самолет.
— И однако же опоздала, — сказал он. — И не думай, что твои
извинения исправят положение. Ты извиняешься, а потом все повторяешь снова.
В этом была доля правды.
— Неужели мы обречены? — спросила я.
— Нет. Скажи еще раз
а-р-р-р-х
, это было очень аппетитно.
— Эд! — сказала я.
Он запрыгнул на кровать, подполз ко мне и спросил:
— Ты меня любишь?
— Да, — ответила я с подозрительной осторожностью в голосе, как
делаю, когда кто-то звонит, говорит, что представляет компанию по
производству кредитных карточек и спрашивает, нельзя ли ему поговорить с
мисс Хани Холт?
— Что означает этот голос и этот тон? — спросил Эд.
— Он означает: а что потом?
— Любовь, — ответил он.
— Да, я тебя люблю, — сказала я. — Но иногда мне хочется,
чтобы не любила. Это многое бы упростило.
— Упростило?
— Да, все было бы не так утомительно.
— Утомительно? — спросил он.
— И я была бы не такой замужней.
— А-а, — сказал он. — А как это для тебя — быть замужней?
Я замолчала, пытаясь придумать какую-нибудь шутку, но быстро сдалась.
— Страшно, — сказала я.
— А, — проговорил он со вздохом.
Я восприняла этот вздох в том смысле, что ему тоже страшно. Потом Эд взял
меня за руку и заглянул в глаза. Уж не знаю, что он там увидел, но он
спросил:
— О чем ты думаешь?
— О том, что ближайшим рейсом нам надо лететь в Мексику.
Он сел и схватил телефон.
Гостиничная служба заказа билетов была закрыта. Нью-Йорк вовсе не
функционирует двадцать четыре часа в сутки, все это выдумки.
Из-за смены часовых поясов мы с Эдом были голодны, как будто в кишках
образовалась дырка, и Эд решил, что нужно позавтракать в фургоне-закусочной.
Из чего я заключила, что он неплохо осваивается в Нью-Йорке.
Мы нашли очаровательный фургон с пластиковыми столиками и огромными
ламинированными меню размером со спасательный плотик. Эд взял вафли с
черникой и кленовый сироп и одобрил местный обычай наливать кофе, не ожидая
просьбы. Я несколько раз повторила, что нужно позвонить в аэропорт и узнать
насчет Мексики, но он лишь ответил:
— Расслабься... ты как озябший ребенок, — с подчеркнутым и
довольно милым нью-йоркским акцентом.
Я отвела Эда на Пятую авеню и в Центральный парк, а потом мы просто
прогулялись по городу. Эд воспарил, как воздушный змей. Я повторяла ему, что
это все знаменитые нью-йоркские отрицательные ионы, но к обеду он уже по уши
влюбился в этот город.
Мы встали так до смешного рано, что к середине дня гуляли уже несколько
часов. Эд купил
Тайм Аут
и сказал, что хочет полистать его перед сном. В
нем зрели планы насчет ресторанов, кино и джаз-клубов. Я сочла, что теперь
нам в отеле уже ничто не угрожает, и потому согласилась.
— А я закажу билеты в Мексику, — твердо сказала я.
В отеле я попыталась отвести Эда к стойке заказа билетов, но он только
замахал на меня своим
Тайм Аутом
и поднялся в номер.
В Мексику было два подходящих рейса. Я попросила забронировать нам два места
и записала два загадочных номера.
Возвращаясь в нашу комнату и размышляя о вечных загадках вроде того, почему
'Ф' называют
Фокстрот
, а 'В' —
Виктор
и кто же такой был этот Виктор?
или подразумевается латинское victor — победитель? — я услышала
сдавленные звуки, свидетельствующие о каком-то публичном скандале впереди.
— Я боюсь змей, — шипел женский голос. — В Марракеше змеи.
— Змеи в корзинах, — проговорил знакомый мужской голос, слово
в
корзинах
он произнес с затаенной злобой.
Я не могла видеть говоривших, так как они были за углом.
Она:
— Я ведь говорила тебе, что из-за змей так и не посмотрела
В поисках
утраченного ковчега
!
Он:
— Нью-Йорк был лишь остановкой по пути. Сегодня мы улетаем!
Она (рыдая):
— До этого ты никогда мне не приказывал.
Небольшая пауза.
Он:
— До чего
до этого
?
Она: приглушенный всхлип.
Он:
— До того, как поженились, да?
Удаляющиеся шаги.
Он:
— Ты куда?
Тишина. Я подождала, чтобы горизонт очистился, а потом продолжила свой путь
— и, завернув за угол, наткнулась прямо на Алекса. Он схватил меня и затащил
в одно из крохотных кафе-автоматов. Рядом с кофейным аппаратом была уютная
ниша, где уборщицы держали свои швабры, и мы вклинились туда.
— Сейчас она вернется, — сказал он.
От его близости мне стало так жарко, что я опять ощутила обморочное
состояние, хотя и старалась побороть его.
Алекс высунул голову и прислушался, как суслик в степи. Никого.
— Я не получила твоего письма, — сказала я. Его глаза снова
уставились в мои.
— На почте была забастовка.
— Ты не звонила мне, — сказал он. Это был вопрос.
— Звонила, — ответила я. — Отвечала какая-то женщина. Ты не
звонил мне.
— Ты не ответила на мое письмо.
— Я не получила твоего письма.
Шаги снаружи.
Потом вопль Черил:
— Алекс!
Я подскочила. Она как будто стояла на моей левой барабанной перепонке. Мы
замерли.
Когда Черил прошла мимо, я второй раз спросила у Алекса, что было в письме.
— Лучше этого не знать, — сказал он. — Поверь мне.
Между нами пронесся холодный ветер самых худших моих опасений.
— Выпусти меня, — сказала я.
Он выпустил. Мы вышли в коридор. Постояли там. В муках.
— Больше мы не увидимся, — сказала я.
— Можешь не беспокоиться. Сегодня я уезжаю из этого города. Уезжаю из
этой страны... покидаю этот континент.
Его чемодан все еще стоял посреди коридора.
— Вот и прекрасно. Я тоже, — сказала я и бросилась в его объятия.
Шутка. Я не бросилась в его объятия. Не было никаких объятий, в которые
можно было бы броситься. Я повернулась и ушла.
— В письме, — проговорил он в мою удаляющуюся спину, — в
письме говорилось, что, возможно, это любовь.
Я продолжала идти. Он ведь сказал, что лучше мне этого не знать.
Когда я вернулась в номер, Эд снова спал, на его груди лежал раскрытый
журнал. Я осторожно легла рядом. Мой мозг отяжелел, как бывает при сильной
головной боли, и я очень аккуратно положила его на подушку. Он напряженно
работал, осмысливая происходящее. Он слишком напряженно работал. Он
приближался к смертельной скорости, и в нем крутилось что-то вроде: надо
положить этому конец. Надо положить этому конец НЕМЕДЛЕННО. Предпринять что-
то, чтобы стать лучше. Ежедневно вести дневник и выяснять, что в тебе не
так. Выявлять неправильные формы поведения и отсекать их. Снова еженедельно
посещать психиатра. Нет, два раза в неделю. Брать вечернюю работу, чтобы
оплачивать психиатра. Учиться, поднимать свой культурный уровень, читать
больше книг, пойти в вечернюю школу. ВЫУЧИТЬ КАКОЙ-НИБУДЬ ИНОСТРАННЫЙ ЯЗЫК!
Позор, что ты не выучила ни одного языка. Больше гулять. Посещать
художественные галереи. Быть терпимой и доброжелательной ко всем и всегда.
Больше спортивных упражнений. Заниматься йогой. Есть полноценную пищу и
ТЩАТЕЛЬНО ЕЕ ПЕРЕЖЕВЫВАТЬ. Принимать витамины. Ежедневно. Быть опрятнее.
Вставать раньше. Раньше ложиться. Медитировать. Меньше тратить денег.
Никогда не думать об Алексе — во веки веков. Аминь. Если в голову придет
мысль о нем, считать до трех и говорить:
Жизнь — это чашка с вишнями
.
Этим выражением пользуется Тереза, когда ей туго. Я никогда по-настоящему не
понимала, что это значит, и однажды даже провела исследование: приставала к
своим знакомым и спрашивала, что они скажут о такой фразе:
Жизнь — это
чашка с вишнями
?
Дел сказала:
Просто берешь в жизни свою чашку вишен, это твоя судьба, ешь
их по одной, а потом умираешь
.
А Флора сказала:
Жизнь — что-то вроде веселой недолговременной и
бессмысленной штуки
.
Но я всегда думала, что эти слова означают совсем другое. Вот ты берешь в
чашке одну поистине восхитительную, совершенную вишню, и она прямо-таки
взрывается вкусом у тебя во рту. Но такой исключительный экземпляр идеальной
нежности, идеальной мягкости и идеальной сладости попадается очень редко — и
ты продолжаешь есть вишни, пытаясь найти еще одну такую же, как та
невероятная первая. И время от времени — по мере убывания вишен в чашке —
находишь точно такую же, но, поскольку это всего лишь вишня, это длится
всего несколько секунд, и ты опять ищешь новую. В процессе поиска тебе,
конечно же, приходится лопать и все водянистые, безвкусные, подгнившие вишни
— и ты не успеваешь заметить, что чашка-то уже пустая. И у тебя болит живот.
Потом я подумала, что
жизнь — это чашка с вишнями
— не вполне подходящий
девиз для моего правила три секунды не думать об Алексе. Ведь тогда и Эда
придется считать подгнившей вишней, а он вовсе не такой, так что лучше взять
девизом что-нибудь вроде
жизнь — это не примерка платьев
. Но, подумав
немного, я решила, что и это не совсем удачная мысль, поскольку она значит
пользуйся случаем
, а если воспользоваться сегодняшним случаем, то я сейчас
пойду и... Ой! Раз, два, три... О Боже! Так э
...Закладка в соц.сетях
