Жанр: Любовные романы
Медовый месяц
...ну, понимаете,
за ее маленькие радости: здоровье, работу, друзей, ожидания звонка — за все
такое.
А если говорить правду — действительно правду, то главным источником моей
боли был не Эд, а Алекс.
Алекс был моим наркотиком, я непроизвольно подсела на иглу и теперь блуждала
по плоской равнине отвыкания. У меня был отходняк отрезвления, который рано
или поздно поражает влюбленных с первого взгляда, и я думала: ведь не
случайно Алекс оказался на балконе в отеле, а это значит, что он — Тот
Единственный. Типа того: мы оба любим арахисовое масло, и это значит, что он
— Тот Единственный. Двоюродная сестра подруги его сестры ходила в ту же
школу, что и я, и это значит, что он — Тот Единственный. Он согласился со
мной, что Роджер Мур — лучший Джеймс Бонд, и это значит, что он — Тот
Единственный.
А если бы его почему-то не оказалось на балконе — что ж, это значила бы, что
все в жизни случайно, все лишено смысла, и — гм, на этом действительно можно
поставить точку.
Но если он все-таки оказался там по какой-то причине — что ж, говорил мой
внутренний голос, значит, я облажалась. Упустила великий случай. Опоздала на
лодку. Потому что он ушел. Я переживала в своей душе такую же панику, как в
тот момент, когда увидела Красного Теда, пожираемого мусоровозом, и всем
своим существом поняла — вероятно, впервые, — что в жизни бывают вещи,
которых уже не вернуть. Что время нельзя повернуть вспять и вся королевская
конница, вся королевская рать не может Шалтая-Болтая собрать.
Я не знала, что делать с этой мыслью. Казалось, она никуда меня не приведет.
Я думала, что мне, вероятно, нужна помощь. Возможно, если я буду ждать в
отеле достаточно долго, Эд вернется. И я просто расскажу ему про Алекса, а
потом отправлюсь в психлечебницу, и мне вправят там мозги, а потом мы с Эдом
будем лет пятьдесят ходить на консультации для пар, а потом начнем все
сначала.
Глава шестнадцатая
На следующее утро в страшную рань зазвонил телефон. Я схватила его.
— Извини, это не он, — послышался в трубке голос Дел.
Со сна и от раздражения я не могла вымолвить ни слова, ну, несколько секунд.
— Это самый возмутительный способ для начала разговора.
— С тобой все в порядке? — спросила она.
— Мне лучше было бы не вставать.
— Почему? Ночью что-то случилось? — спросила она.
— Нет, — ответила я. — Никаких изменений. Я провела ночь
длинных ножей на балконе в отеле. Выходила туда часов до трех ночи, а
учитывая разницу в часовых поясах, это о чем-то говорит. Длинные ножи.
Я услышала, как Дел что-то говорит Маку, а потом мне:
— Мак хочет поговорить с тобой, — и передала ему трубку.
Мак сказал, что собирается в Гемптон на встречу с... он назвал имя
легендарного кинорежиссера — на его легендарном пляже в Лонг-Айленде, и
считает, что мне лучше бы поехать с ним.
Я глубоко вздохнула. Я не знала, с чего начать: в голове пробегали слова и
фразы вроде
возмутительно
,
как ты смеешь
и
ты уже расстроил мой брак
.
— Мак, — сказала я, — шел бы ты на хрен! — Я
чувствовала, что лучше подвести черту.
Снова на линии послышалась Дел.
— Хладнокровнее, — сказала она.
— А с тобой я еще поговорю, — ответила я и повесила трубку.
Только после того как я проделала свою утреннюю медитацию, до меня дошло,
что Мак и Делла, вероятно, хотели мне помочь. Моя медитация заключается в
следующем: я ложусь, вытянувшись на кровати, и смотрю в потолок, а
треволнения текущей недели крутятся и крутятся в моей голове. Не совсем
дзен.
Одежды твоих мыслей в стиральной машине твоего ума
, — задумчиво
проговорила Флора. Идея Мака взбодрить меня заключалась, вероятно, в том,
чтобы на несколько дней загрузить напряженной работой. Он наверняка обсудил
эту идею с Деллой, и они сочли ее неплохой. Они заботятся обо мне. Они любят
меня! Эта мысль свернулась во мне комком, как зародыш, и громко заскулила. А
потом я взяла трубку и сказала Маку, что встречусь с ним через полчаса.
Хорошее решение. Пляж оказался моей любимой разновидностью пляжей. Никакого
туристского уюта. Если ваш любимый среднеевропейский пляж — щенок Лабрадора
медового цвета, то этот пляж был диким белым волком. Уложенная ветром
длинная трава и старый, выбеленный, как кости, штакетник. Песок, прибой,
море и небо, именно в таком порядке, — параллельные линии, насколько
хватает глаз. А там, на краю света, — горизонт, вызывающий в тебе
смирение. Стоит только шагнуть на этот пляж — и ощущаешь, как твой разум
расширяется.
Пока остальные обедали, я бродила по берегу, размышляя обо всем случившемся
— что если мне
суждено
быть с Эдом, пусть будет Эд. И что наши беды — лишь
крохотный прыщик на обширном пейзаже мучительных человеческих отношений. И
что только таким вот образом Божий промысел заставляет нас производить себе
подобных. И все такое прочее.
Я немного подумала об Алексе — но не по-настоящему. Как будто у меня был
ограниченный обзор — как если бы что-то оказалось так близко ко мне, что
невозможно было на этом сфокусироваться или охватить целиком, а отойти,
чтобы получить перспективу, никак не удается.
Я прошла несколько миль, разулась и зашлепала по воде, а потом вернулась по
своим следам обратно. Я послала несколько факсов, сделала несколько записей
и дозвонилась до нескольких человек. Легендарный кинорежиссер впечатлял
ничуть не меньше, чем пляж. Он напоминал восторженного шестилетнего
мальчугана с очень светлой головой. Если ему когда-нибудь надоест кино,
подумала я, почему бы ему не стать гуру? Он вызывает у людей желание служить
ему.
Мак вспомнил старые времена и стал очень экспансивным. Он не смел закурить в
легендарном пляжном домике и потому вообще не курил — так у него бывает,
когда запах кассового сбора шибает ему в голову. Вместо курева он подсел на
кока-колу и, поясняя свою точку зрения, возбужденно размахивал банкой.
Позднее выяснилось, что вечером оба приглашены на большую тусовку в городе.
Легендарный кинореж сказал, что не в состоянии ехать на автомобиле, и Мак
велел мне заказать вертолет. В таком он был расположении духа.
Таким образом, уже через пару часов я оказалась на довольно случайной
тусовке в офисе одного из крупнейших американских журналов. Офис
располагался в пентхаузе, и вид оттуда открывался живописный: солнце только
что село за Гудзон, и его оранжевое кроваво-грязное послесвечение бросало
отблески то на один небоскреб, то на другой. На тусовке не протолкнуться
было от маленьких черных платьиц и миниатюрных сумочек с блестками. Да еще
тележки с напитками автоматически кружили по помещению и спрашивали
механическим голосом:
Не желаете ли выпить? Все, что не убивает, делает нас
сильнее!
— или:
Прочь с дороги!
— если вы оказывались у них на пути.
Оказаться на тусовке, куда тебя, собственно, никто не приглашал, — это
в лучшем случае странное ощущение. Оказаться на тусовке, куда тебя никто не
приглашал, да еще в чужом городе, когда твоя жизнь лежит в руинах, —
это поистине тяжелая работа. Только я задумалась, не пойти ли посмотреть
фильм, как нагрянула лихая троица. Меня приветствовали, как вернувшегося
блудного сына.
— Кажется, скоро придет Леонардо, — сказал Пол.
— Божемой, — откликнулась Флора.
— Я с ним спала... Барахло, — сказала Делла. Было мило видеть их
всех. Но мой внутренний регулятор яркости, высветивший на пляже кое-какие
привлекательные линялые цвета, вскоре вернулся к черно-белому изображению. Я
сказала, что хочу сходить в отель посмотреть, нет ли там каких-нибудь
признаков Эда. Флора уже проверяла. Нет. Я сказала, что мне все-таки лучше
уйти. Никто не стал спорить. Все же у них было ко мне кое-какое сочувствие.
Я протолкалась сквозь лес бедер, локтей и сумок, двигаясь так, чтобы никто
не стоял на моем пути. Когда я наконец спустилась по лестнице в холл, то
увидела обширный мраморный зал с фонтанами, деревьями, вышибалами и
улыбающимися швейцарами, а за ними — вереницу стеклянных дверей на улицу.
Наверное, прошел дождь, поскольку огни с дороги красными пятнами
расплывались в стеклянных дверях.
Я увидела стоящего на тротуаре человека; огни из дома выхватывали его
покрытые изморосью волосы, а когда он обернулся и открыл дверь, я ничуть не
удивилась, узнав Алекса.
Он шел ко мне. На нем был смокинг — меня убивает, как в Нью-Йорке одеваются.
Я сказала:
Добрый вечер
— что, мне показалось, вполне соответствовало
формальности случая.
За спиной у Алекса возникла Черил.
— Привет! — воскликнула она, словно была вне себя от радости
видеть меня. Серьезно. — Вы следите за нами? Подстерегаете? Эй, —
сказала она, хватая меня за локоть и уводя в глубь здания, — я только
что видела на улице вот такого толстяка. Невероятно ТОЛСТЫЙ! Заполнил собой
весь тротуар.
— Я думала, вы уехали в свадебное путешествие, — проговорила я не
очень убедительно.
— Свадебные путешествия существуют для удовольствия, верно? —
ответила она.
— Верно, — согласилась я.
— А мы получаем удовольствие прямо здесь, в городе.
К этому времени мы уже дошли до лифта.
— Вообще-то, я собиралась уйти, — сказала я.
— О нет, останьтесь, — ответила она. — С вами так забавно.
И вот я снова на тусовке. Но не пробыла я тут и полминуты, как ко мне
возвращается здравый смысл. Меня не должно здесь быть. Я выпиваю пару
коктейлей. Мне не следует этого делать, доходит до меня. Здравый смысл
отступает. Я танцую. Мне не следует этого делать, доходит до меня.
И вот любовь наконец пришла, и я благодарю Бога, что живу
. Ладно,
послушайте, я не говорю, что во всем случившемся виноваты слова из песни. Я
этого не говорю. И однако же убеждена, что, если мы приведем суду все
свидетельства, если расследуем и беспристрастно разберем все обстоятельства,
мы вынуждены будем допустить, что слова песни оказали свое воздействие.
Именно так.
В свою защиту: не понимаю, как это, кормясь чувствами попсовых песен более
двадцати лет, я совершенно избегала их влияния.
Мой первый, мой последний, мое все, я не могу жить без тебя, я
буду всегда тебя любить и буду рядом где бы ты ни был, — ты слишком
хорош, чтобы быть правдой, я не могу оторвать от тебя глаз
. Я
хочу сказать, что подобное звучит постоянно, но в ту ночь я услышала эти
слова как будто впервые. До меня вдруг дошло, о чем это все. Я с некоторым
удивлением поняла, что слишком долго была очень замкнута. Я ощутила в песне
всепоглощающее томление и тоску, и они эхом отозвались в моем сердце.
Я танцевала сама по себе. Три глотка моего третьего коктейля — и я
обнаружила, что меня кружит в вальсе большой коренастый пьяный парень; меня
ошеломила странная смесь алкоголя и лосьона после бритья в его дыхании и
густые волосы на шее. У меня было чувство, что он много занимался спортом,
был членом мафии или что-то в этом роде. А потом он споткнулся, и мой
коктейль упал на пол. А потом я почувствовала, что где-то рядом Алекс, и,
вырвавшись из захвата коренастого парня, повернулась к Алексу. Парень,
кажется, перехватил мой взгляд, потому что пробормотал что-то презрительное,
я не расслышала что, а Алекс что-то сказал в ответ. Потом я поняла, что
коренастый парень слегка ударил Алекса, отчего Алекс попятился.
Я увидела направлявшуюся к нам Черил. Поняла, что и Алекс увидел ее. Он
повернулся и скользнул прочь сквозь толпу.
Рядом со мной материализовалась Флора.
— Тебе лучше держаться от него подальше, — проговорила она, глядя
вслед Алексу.
— Я никогда С НИМ и не была, — ответила я.
— Не очень повезло парню.
— Ты так думаешь? — сказала я, трезвея.
— В любом случае не ходи туда, — проговорила Флора очень сурово.
Я направилась было за Черил, которая пошла за Алексом, но она потеряла его
из вида. Я обогнала ее, пробралась через сборище и пошла по коридору.
Остановилась, как мне показалось, возле мужского туалета, но, когда
взглянула на дверь, обнаружила, что на ней стоят рядом две фигурки — мужчины
и женщины. Я подумала, что это, возможно, знак. То есть я поняла, что это
знак на двери, — но подумала, что это еще и знак свыше. Мимо меня
прошла какая-то женщина, и я сообразила, что это унисекс. Я раньше слышала о
таком. А теперь вошла.
Увидев, какой там шик, я решила, что это помещение для VIP и в кабинки здесь
заходят только для того, чтобы ширнуться. У умывальника стоит Алекс и
смотрит на меня в зеркало. Он в другом мире. Я останавливаюсь. Я не хочу
разбивать стекло.
Потом мужской голос у меня за спиной говорит:
Угу!
У этого парня такая
медлительная манера говорить, что не оставляет сомнений: какие бы часы он ни
носил сейчас, вырос он не в высшем обществе. Парень хлопает Алекса по плечу
и говорит:
Думаешь, мы с тобой кончили?
Ясное дело, что это мой коренастый
кавалер.
Все затихают, как будто поднялся занавес. Все мгновенно понимают, что это
СЦЕНА. Возникает замешательство — как будто вы попали в театр еще до того,
как все привыкли к мысли, что придется наблюдать за тем, как взрослые люди
притворяются.
Во-первых, Алекс не обернулся, и это меня удивляет. Во-вторых, мне
становится по-настоящему страшно — до меня вдруг доходит, что Алекс
находится в особом положении и для него это уже не забавно. Впрочем, и
раньше в этом не было ничего забавного — но вы понимаете, что я хочу
сказать.
Тем временем коренастый почувствовал, что им пренебрегают. Раз Алекс не
собирается плясать под его дудку, придется завести новую музыку. Коренастый
смотрит на его обручальное кольцо. И говорит:
— У тебя половые проблемы в браке, если ты суешься, куда тебя не
просят?
Очевидно, в его неандертальском мире это замечание настолько ниже пояса, что
не может остаться без ответа. Но Алекс просто заканчивает мыть руки,
высушивает их и бормочет:
— Ты же знаешь, что... — и не заканчивает фразу.
Неандерталец прямо-таки взрывается в своем мощном теле.
— Что?
Мы — зрители — ерзаем на краешке наших метафорических кресел.
— Кажется, мне не следовало сюда приходить. — С этими словами
Алекс разворачивается и бьет неандертальца прямо по морде. Зал замирает.
Неандерталец падает на задницу и отползает по полу.
Вы, наверное, думаете, что мы, зрители, напуганы, но мы, похоже, просто
испытываем нарастающую неловкость. Во всяком случае, какую-то разновидность
неловкости. Что-то вроде секса на виду у всех. Насилие в кино проходит
гладко и уверенно — оно хорошо поставлено и отрепетировано. А тут все идет
неуклюже и как-то сомнительно. Вызывает неловкость.
Неандерталец вынимает из пиджака пистолет. Ладно — теперь мы напутаны. Все
замерли, словно не в состоянии шевельнуться. То есть мы и прежде не
двигались, но теперь нами овладело чувство самосохранения — замереть и не
двигаться.
Неандерталец как будто и сам ошарашен своим пистолетом не меньше нас. Он
скорее показывает его Алексу, чем целится в него. Но он все еще лежит на
полу, и Алекс просто шагает вперед и ногой выбивает пистолет у него из руки.
Никто не убегает, никто не двигается.
Алекс подходит и подбирает пистолет. Выпрямившись, он делает жест рукой —
мол, не волнуйтесь. Он делает жест рукой с пистолетом, и это вызывает среди
нас, зрителей, нечто вроде мексиканской волны. Алекс в замешательстве
удаляется в кабинку.
И тут люди начинают суетиться. Раздаются крики:
Вызовите охрану!
, кто-то
кричит:
Позвоните в полицию!
, а еще кто-то:
НЕ НАДО звонить в полицию!
Неандертальца на полу утешает Царина. Он как будто бы утратил весь свой
апломб и сидит сгорбившись, с виноватым видом.
— Ну что поделаешь с таким маньяком? — говорит он.
Я подхожу к кабинке Алекса. И вежливо стучу.
— Пошли вон, — доносится ответ.
— Это я, — говорю я. Никакого ответа.
Я возвращаюсь туда, где танцуют.
Ты для меня все, я сделаю для
тебя что угодно, чтобы ты полюбил меня, я горю желанием, зажги мой огонь,
любимый, твоя любовь — мое единственное...
Алекс выходит из ниоткуда. Хватает меня за руку и тянет из танцевального
зала. Он полон энергии.
— Нам нужно поговорить, — говорит он.
— Конечно, — говорю я. Краем глаза я замечаю, что Флора и Делла
нервно наблюдают за мной с винтовой лестницы в правом углу зала. Черил нигде
не видно.
— Не беспокойся, — говорю я, впопыхах начав не с того
конца, — я уезжаю отсюда! Еду в Мексику. Одна. Мне все равно. У меня
забронировано. Прекрасный отель. Я могу просто исчезнуть. То есть просто,
чтобы чувствовать, что все в порядке. Чувства и факты — не одно и то же. Мы
причиняем друг другу что-то непонятное, верно? Все эти чувства... — Я
развела руками, чтобы показать. Я не сомневалась, что он понимает. Я
возвысила голос и не старалась приглушить его. Никто вокруг как будто ничего
не замечал. — Ты меня не любишь! — очертя голову, продолжила
я. — Я не люблю тебя! Я хочу сказать: если бы ты меня любил, то
позвонил бы. Верно? Это ведь ясно. Ты не звонил семь лет. Семь лет! Мы даже
не знакомы. Мы провели вместе всего-навсего одну ночь! Мы обманывали себя.
Жизнь совсем не такая. Ты выследил меня здесь? Может быть, подкарауливаешь?!
Потому что — честно — это не шутка. Я хочу знать, что ты затеваешь? Это
игра?
— Игра? — проговорил он. И посмотрел на меня. Синими глазами. Я
говорила про его глаза?
Краем глаза я заметила а) двух охранников, вбегающих через заднюю дверь, как
водится, С руками на кобуре и б) Черил.
— Прямо у тебя за спиной охранники, — сказала я, — а впереди,
чуть справа, — Черил.
— Бежим, — сказал он.
Что мы и сделали. Быстро, но не настолько быстро, чтобы я не успела уловить
мелькнувшую мимо Черил с двумя бокалами газированной воды в руках и с
отвисшей челюстью.
Не доходя до лифта, Алекс схватил меня за руку и втащил в одну из ниш, где
находился пожарный гидрант. Там было довольно тесно.
— Ты хочешь сказать:
Нам пора прекратить встречаться таким
образом
? — сказала я.
— Нет, — ответил он и поцеловал меня. Не буду останавливаться на
этом, чтобы не задерживать повествование. Достаточно сказать одно —
семилетнюю коросту наконец почесали.
В двери было стеклянное окошко, и, пока мы целовались, мимо галопом, словно
гончие по свежим следам, пронеслись Делла, Флора, Пол и Черил.
Когда они пробежали, Алекс вытащил меня из ниши.
— Они вниз, — сказал он, — а мы наверх.
Мы были так высоко, что лифт дальше не поднимался, и мы воспользовались
пожарной лестницей.
— Ты в порядке? — спросил Алекс, когда мы одолели два пролета.
— Когда ты держишь меня за руку, я могу двигать горы, — ответила
я, затаив дыхание.
— Что? — переспросил он.
— Это песня, — сказала я.
Наверху мы снова поцеловались. Это казалось уместным.
— Что случилось? — спросила я.
— Ты слышала про вторую космическую скорость — скорость отрыва? —
сказал он.
Мы снова стали целоваться — это, наверное, заняло очень много времени,
потому что я услышала, как хлопнула дверь и внизу по ступеням загремели
четыре пары ног. Они вычислили, где мы.
— Побежали, — сказал Алекс и снова взял меня за руку.
Мы выбежали на крышу. В первый момент я заметила, что облака разошлись и
небо сияло великолепной глубокой полуночной синевой. А во второй момент
заметила вертолет.
— Превосходно, — сказал Алекс.
А потом, и лишь потом — клянусь, — я действительно осознала все
возможности вертолета, застывшего там в своем стрекозином великолепии.
— Мы не можем, — сказала я. Пилот помахал мне и завел мотор.
— Твой знакомый? — спросил Алекс.
— В некотором роде, — ответила я. Алекс чем-то заклинил дверь
позади нас.
— Что лучше? — спросил он. — Покинуть их через пять лет?
Через двадцать? Или прямо сейчас? — Потом взял меня за руку, и мы
побежали под лопасти — как в кино и как мне всегда хотелось сделать в
реальности.
Когда мы забрались в вертолет, я крикнула Джейкобу, чтобы он вернулся потом
за Маком. Он сказал, что не может никуда взлететь без его разрешения, нужно
позвонить. Если честно, жизнь иногда так прозаична!
— Вот дерьмо! — сказала я.
Мы с Алексом переглянулись и посмотрели на дверь на лестницу, которая, мы
понимали, долго не выдержит и вот-вот распахнется. Потом Алекс бросил взгляд
вниз и показал мне торчащую из кармана рукоятку пистолета. У меня было
чувство, что он лишь наполовину шутит.
— Джейкоб! — закричала я. — Умоляю тебя. Что-то в моем голосе
заставило его обернуться.
— Джейкоб, — сказала я и положила руку на руку Алекса, которую он
положил на пистолет, — у нас же медовый месяц!
Он не мог меня слышать из-за шума лопастей. Я была вынуждена закричать снова
— гадая, буду ли я наказана вечным огнем в аду или просто чем-нибудь вроде
мягкой формы цистита на всю жизнь, что было бы еще хуже.
— У нас медовый месяц! — завопила я. — Мак говорил тебе —
помнишь?
Лицо Джейкоба сломалось в широкую ухмылку.
— Куда? — спросил он.
Алекс крикнул:
— Она летит в Мексику!
Джейкоб рассмеялся и сказал, что в Мексику с нами не полетит, но может
доставить в аэропорт Кеннеди. Когда мы взлетели, я вытащила у Алекса из
кармана пистолет и бросила его в лужу на крыше.
Охранники, Пол, Делла и прочие выбежали из двери через несколько секунд
после нашего взлета. Мы не беспокоились — ярко освещенные небоскребы вокруг
нас уносились вниз в ясном ночном воздухе, как рукотворный лес торчащих
сталагмитами алмазов — величайший каньон в мире.
— Пятая авеню, — проговорил Алекс. — Боишься?
— Чего мне бояться? — спросила я. — Умереть?
Алекс не ответил. Он смотрел на Гудзонов залив — туда, где статуя Свободы вздымала ввысь свой факел.
— Вот так же стояла и я, — сказала я, — целых семь лет.
Он помолчал, а потом сказал:
— Извини.
— Знаешь что, — чуть погодя проговорила я. — Если бы пришлось
сейчас умереть, я бы, пожалуй, не возражала.
Представьте себе такое. Представьте спальню в начале медового месяца.
Кровать с кружевным пологом. Измятые белые простыни, легко колышущиеся в
струях ветерка от вентилятора на потолке. Темные деревянные лопасти
вентилятора, которые при вращении чуть потрескивают, вызывая чувство покоя.
Белокаменный карибский солнечный свет за дверями веранды, теплый, нежный
карибский воздух. Мягкую ватную тишину, нарушаемую лишь отдаленным
бренчанием маримб и почти неуловимым ленивым касанием волн о песок.
А теперь представьте себе лежащую на кровати молодую женщину. Согнутая в
локте рука подпирает голову. Она спокойна, очень спокойна, от зноя на ее
коже выступил легкий пот. Она смотрит на вращающийся на потолке вентилятор и
думает о молодом мужчине, который лежит на кровати в другой комнате —
зеркальном отражении этой.
Молодой мужчина одет нелепо, по-городскому: белая рубашка от вечернего
костюма, черные брюки и ботинки. Он беспокоен, перекладывает ноги так и
этак, руки заложены за голову. У него вид человека, поставившего на карту
слишком многое. Что-то очень для него важное. Возможно, он встает и начинает
расхаживать туда-сюда по комнате, как делают люди, спрятав в чемодан
совершенно секретные документы. Впрочем, у этого молодого мужчины никакого
чемодана нет. У него вообще ничего нет, кроме одежды, которая на нем.
Налюбовавшись этой воображаемой картиной, молодая женщина перекатывается —
то есть я перекатываюсь — по двуспальной кровати посмотреть на мур
...Закладка в соц.сетях
