Жанр: Любовные романы
Медовый месяц
...ос-Анджелес, — проговорила я.
Он так ничего и не сказал.
— Я не хочу, чтобы было вот так. Не думаю, что ты действительно есть
для меня. Не думаю, что ты вообще есть.
— Вот я, — сказал он.
— Но не по-настоящему. Не по-настоящему! — Я возвысила голос. И
вдруг обнаружила, что все томления, ожидания, страхи и тяготы последней
недели рассеялись, как пар из паровозной трубы. Я с облегчением выпустила их
все вместе с энергией.
— Знаешь, в чем дело, — сказала я. — В том, что ты не можешь
взять на себя обязательства. Не можешь отважиться на выбор. Ты думаешь, это
делает тебя особенным. Ничего подобного. Это пошло. Невероятно пошло. Ты
беглец. Вся твоя жизнь — всего лишь одно большое бегство.
С этими словами я убежала. По берегу. Он догнал меня и рывком повернул к
себе.
— Знаешь что? Ты просто описала себя. Оказавшись снова в комнате, мы
любили друг друга так, словно были последними мужчиной и женщиной на земле.
Как в
Унесенных ветром
, а не как в
Когда Гарри встретил Салли
.
Когда прошло изрядно времени, он повернулся ко мне спиной. Так он засыпал.
— Знаешь, я привыкла называть тебя Любовью-Всей-Моей-Жизни, —
сказала я. — Что-то вроде шутки. Но это не шутка.
— Откуда ты могла знать? — спросил он. — В двадцать три года.
— Просто знала.
— Я всегда верил в родственные души.
— И я такая душа? — спросила я.
— Да, — ответил он, не поворачиваясь. — А я?
— Да, — сказала я. А потом добавила: — Я хочу, чтобы ты это
запомнил.
Он пробормотал что-то, а я ждала, когда он заснет, и он уплыл от меня туда,
где был завершенным и цельным, каким и был всегда, без меня.
Никогда не засыпайте после того, как кто-то сказал:
Я хочу, чтобы ты это
запомнил
. Вообще, если кто-то говорит:
Я хочу, чтобы ты это
запомнил
, — необходимо немедленно потребовать объяснения, забрать у
него паспорт и несколько дней держать его взаперти.
Минут через двадцать, убедившись, что Алекс спит, я поднялась с кровати и
быстро собрала вещи. Багажа у меня было совсем немного. Я взяла ключи от
машины и написала Алексу записку:
Я взяла на время машину. Надеюсь, ты
понимаешь
. Вообще-то, записка не имела смысла, но я не могла объяснить что-
либо потом и решила, что лучше так, чем ничего.
Уже в машине меня обуял вдруг страх, что Алекс услышит шум мотора и выбежит
из дома. Конечно, он не выбежал. Кажется, я даже почувствовала досаду. Я
сверилась с картой. К Мериде вело шоссе, но тогда пришлось бы ехать через
Канкун, по двум сторонам треугольника, а можно было срезать угол по
проселочным дорогам. Я выбрала проселочные дороги — на карте все казалось
довольно просто.
Через полтора часа я увидела вдали фейерверк. То, что там люди, придало мне
мужества. Люди, которые что-то празднуют.
Я проезжала мимо заброшенных деревень — о каждой из них оповещал невысокий
бетонный выступ на дороге, и каждый раз я взлетала на сиденье и стукалась
головой о крышу. Мексиканские
лежачие полицейские
. Представьте себе, что
взяли кусок поребрика и положили поперек дороги — вот на что это похоже.
Лишь один раз я свернула на развилке не туда, и пришлось ехать по пыльной
дороге через плантации, а так все оказалось довольно просто. Моя машина была
на дороге единственной, других я не видела.
Я проехала через городок, где на фоне полуденного неба желтым ожогом
выделялась церковь и на ней звонили колокола. Здесь были признаки жизни — у
дороги стояли ослы и старики. Без какой-либо определенной цели. Они пялились
на меня, когда я проезжала.
От всей этой езды у меня началась
снежная слепота
, и я видела всего на
несколько ярдов вперед, как вдруг фейерверк вспыхнул прямо надо мной. Откуда
ни возьмись, появились цвета, музыка, огонь, люди—люди повсюду. Я
остановилась. К машине бежали дети в ярких перьях и с разрисованными лицами,
а подбежав, принялись стучать в окна.
Кажется, я заехала в самую гущу какого-то праздника. Здесь были пылающие
факелы, толчея, и на меня взирали страшные размалеванные рожи.
Это было слишком нелепо, чтобы по-настоящему испугаться. К тому же я ощущала
себя отчужденной. Тихое ворчание автомобиля отделяло меня от внешнего мира.
Все происходящее снаружи представлялось иллюзией, призванной разве что
развлечь меня.
Я выехала из городка и поехала дальше. Я боялась заблудиться и тревожно
рыскала глазами в поисках Чичен-Ицы, как вдруг увидела указатель на
Тицакалькупуль. Что-то вздрогнуло у меня в мозгу. От одного синапса к
другому пробежала электрическая искра, и я вся покрылась гусиной кожей.
Хотите верьте, хотите нет, но это место с непроизносимым названием и было
тем самым местом, куда мне необходимо было попасть. Не помню, как я приняла
решение, я просто ощутила, как руки сами поворачивают руль. Я поехала по
указателю. Это было так просто. Когда я приехала в деревню, праздник там был
в самом разгаре.
На этот раз я проявила осторожность и не поехала в самую гущу. Оставив
машину на обочине, прошла мимо церкви, чтобы избежать толпы. Позади церкви
находилось маленькое кладбище, огороженное, словно маленький домик, четырьмя
белыми стенами. Ворота на кладбище были открыты, и я немного поколебалась: а
вдруг сегодня день мертвых и мне навстречу выйдут призраки. Если бы я
задумала сделать то, что делала теперь, дома, я бы сошла с ума от страха. Но
сейчас я совершенно ничего не боялась. Я зашла на кладбище. Могилы чем-то
напоминали ящики для корреспонденции. В некоторые из них были воткнуты
искусственные цветы, в некоторых горели свечи, на некоторых, словно почтовые
открытки, виднелись ламинированные фотографии. Я и сама не понимала, что
ищу.
На дальней стене виднелась табличка. Мемориальная доска погибшим при
крушении самолета. Она была латунная, и на ней стояла дата, потом что-то по-
испански или на латыни, — а потом девять имен. Имя моей матери. Имя
моего отца.
Я стояла и смотрела на них. И чувствовала мои глаза в их глазницах и мое
тело в их коже. Вот что я чувствовала. Наверное, я ожидала ощутить нечто
огромное. Но все было совсем не так. Я просто стояла там. Продолжала стоять.
А потом, очень медленно и осторожно, как приходит вечер, ко мне пришло
понимание того, что это имя моей матери, а это — отца и что они умерли. То
есть, конечно, я и раньше знала, что они умерли, — но сейчас было
совсем другое знание. Оно отозвалось во мне мучительным облегчением, какое
приносит правда.
Они никогда не вернутся. Они действительно никогда не вернутся. Никогда. До
сих пор я не сознавала, что ждала их возвращения. Но это было раньше. А
теперь, в тот самый момент, когда я нашла их, я потеряла их снова.
Я заплакала и обрадовалась этому. Я так боялась, что не заплачу. Мне пришла
вдруг в голову безумная мысль — взять один красный пластиковый подсвечник и
собрать в него свои слезы. Почему-то хотелось сохранить их навсегда. Но
потом, конечно, я просто достала из кармана старый носовой платок.
Чуть позже, когда я плакала, усевшись на заросшую травой дорожку на этом
маленьком кладбище и повернувшись спиной к мраморным надгробиям с
ламинированными портретами умерших, до меня дошло, что мне здесь нравится.
Что я ощущаю себя здесь дома.
Гигантский цветок фейерверка рассыпался в небе надо мной, а я сидела
запрокинув голову и наблюдала, как он дождем падает вниз. Я так радовалась
жизни, чувству любви и знанию, что есть любовь, которую я потеряла, и есть
любовь, которой я не теряла. Любовь, которую принимают. Любовь, которую
дают.
Видите ли, я никогда особенно не разбиралась в любви. Всегда жила на манер
принца Чарльза, известного своим замечанием о любви:
Или как там
.
Меня раздражали все эти разговоры типа
все, что тебе нужно, — это
любовь
. Я в чем-то согласна с Деллой: все, что тебе нужно, — это
мерседес
и всесильные друзья.
Но сидя там, я чувствовала, как начинаю неохотно понимать, вокруг чего,
собственно, вся суета. Не было сомнений, что у меня в груди таится
совершенно особое чувство и единственным словом для его описания было
любовь
. Когда я подумала о Флоре, например, это чувство разбухло, и я
снова заплакала.
А потом наконец я подумала об Эде и о том, что как-нибудь найду его. О том,
что нельзя отпустить его, не сказав должным образом, что я люблю его. Чтобы
он знал, что это действительно так. Что это настоящая любовь. Я скажу ему,
что Алекс, вероятно, моя вторая половина, но я не могу жить с Алексом. И не
хочу. Это слишком больно — быть настолько похожими.
А потом, подумала я, когда я приведу в порядок всю эту дурацкую
путаницу, — тогда, возможно, я приму монашество. Буду вести чистую и
простую жизнь. Она влекла меня к себе.
Слезы по-прежнему катились из моих глаз, но нежно и влажно. Я перестала их
утирать. Мне казалось, будто я плыву. Уходить никуда не хотелось. Взглянув
на звезды, я словно бы увидела вращение Земли и ощутила, как она несет меня.
Я обхватила себя руками и подумала:
Все хорошо. Все хорошо. Я здесь, и все
хорошо
.
Наверное, я заснула. Когда я снова очнулась, было тепло, и мрамор подо мной
отражал бледный-бледный, хрупкий розовый свет. Я не шелохнулась. Я так уютно
свернулась калачиком, что даже не верилось.
И тут я почувствовала, что рядом со мной кто-то есть. Кто-то присел на
корточки. Не открывая глаз, я села. Кто-то обнял меня, и я проговорила:
— Как хорошо, что ты здесь.
Так прошла целая вечность. Столетия и столетия, а потом я разжала его руки и
вложила ему в ладонь мой измятый, скрученный платок.
— Это тебе, — сказала я. — Подарок.
— Что это? — спросил Эд.
— Мои слезы.
Когда мы говорили в машине, все вокруг было очень по-утреннему, как на
рассвете после бури. Я ощущала себя как в финале снятого итальянцами в
Испании вестерна: будто бы я в разодранной юбке ковыляю домой, получив
суровый урок, чтобы понять, что женщина — это женщина, а мужчина — это
мужчина и мужчину типа Чарльза Бронсона за пояс не заткнешь.
У дороги был небольшой бар, он только открылся.
— Давай возьмем вареных яиц, — сказала я. — И бобов. — Я
вдруг проголодалась.
Мы сидели за расшатанным виниловым столиком, ожидая еду, и пили кофе — такой
густой и черный, что было трудно не глотать гущу. Эд сказал, что Алекс,
увидев, что меня нет, позвонил ему в гостиницу в Чичен-Ицу, догадавшись, что
я, вероятно, направилась туда. Не найдя меня, Эд сообразил, какой я выбрала
маршрут и что могло случиться, когда я добралась до Тицакалькупуля. И
отправился туда.
— Ты собирался отвезти меня туда, да? — спросила я. — Когда
планировал свадебное путешествие.
Эд улыбнулся.
— Я не собиралась туда ехать, — сказала я. — Я искала тебя.
Отправилась на поиски тебя.
Эд продолжал улыбаться. Как на Рождество.
— Где Черил? — спросила я.
— В Канкуне. Ждет рейса домой.
— У меня есть хоть какой-то шанс, — спросила я, — что ты
сможешь понять все это?
Он только посмотрел на меня.
— Как будто я еду в машине, — проговорила я, проведя пальцем по
столу, — и мне нужно сделать объезд — но дорога снова выводит меня к
тебе.
— А что было объездом? — спросил Эд. — Тицакалькупуль?
— Объездом был Алекс.
Он на какое-то время задумался и наконец сказал:
— И это точка, где я свершил свою месть?
Глава двадцать шестая
Когда я прибыла к Маку прямо из аэропорта Кеннеди, пирушка в честь приезда
была уже в самом разгаре. Мак, Дел, Флора, Пол — все были в сборе.
— Похоже, журавль оказался синицей, — шепнул мне на ухо Пол, обняв
меня.
— Какой журавль? — не поняла я.
— Юная Любовь, — сказал он.
— А, — сказала я, — да.
Подошла Делла с шампанским. Она потрясла бутылку и обрызгала всех пеной с
криком:
— Она вернулась!
— Спокойнее, — попыталась я ее урезонить. Рядом села Флора и
обняла меня.
— Нам нужно поговорить, — сказала она своим самым распутным
голосом. Брови работали с повышенной нагрузкой.
— Нужно, — согласилась я.
Мак приветственно махнул мне рукой с сигаретой, а потом вывел на обозрение
высокую обесцвеченную блондинку и объявил:
— Это Чикита — моя нынешняя жена.
Я взглянула на Дел. Она мне подмигнула. Это было что-то новенькое — в самом
деле. Раньше она никогда не подмигивала. Возможно, подхватила в Нью-Йорке. А
может, она менялась. Пожалуй, все мы менялись.
— Привет, красотка, — сказала Чикита. — Я слышала о тебе.
— Жена? — переспросила я Мака. — Жена?
— Это долгая история, — ответил он. Дел сказала:
— История включает в себя Феллини и поездку в Тихуану. Кое-где вступают
мескаль и Вегас.
— И ударная работа столетия, — вставил Мак.
— Которая не помешала браку, — заметила Флора.
— Когда я представила Мака его жене, — сказала Дел, — он не
знал, куда ее деть. Он думал, что все юридические формальности можно
загладить небольшой ловкостью рук и кое-какой бумажной работой.
— Но теперь я возбудила дело, — сказала Никита.
— Она действительно хочет вытащить это на суд, — нетерпеливо
проговорила Дел и взяла под руку Мака.
— Вы снова вместе? — спросила я.
— Ну конечно, — ответила Делла.
Я взглянула на Мака. Он был занят курением. И казался довольно счастливым.
Улучив момент, я отвела Дел в сторонку. Мы пошли в ванную.
— Что с кольцом? — спросила я.
— Я подарила его Никите, — ответила она.
— А что говорит об этом Мак?
— Что он может сказать? — быстро проговорила Дел. — Он же не
может ходить вокруг, предлагая полмира, чтобы я вышла за него.
— Ты единственная, на которой он захотел жениться.
Дел отвела взгляд. В дверь просунулась голова Флоры.
— Как тебе нравится цвет? — спросила она. Ванную от пола до
потолка покрывала кричащая лимонно-желтая мозаика.
— Желтый, — сказала я.
— На самом деле зеленовато-лимонный. Для гармонии, — поправила
меня Флора.
— Мне он напоминает цвет мочи после принятия витаминов, — заметил
вдруг возникший откуда-то Пол. — Флора здорово сечет в фэншуй. Все
кинозвездочки Мака стоят в очереди, чтобы она переставила им кровать на
кухню и вообще разгромила всю квартиру.
Раздался звонок в дверь. Все тревожно оглянулись.
— Это, должно быть, Любовь-Всей-Моей-Жизни, — сказала я и, подойдя
к выходу, нажала на кнопку, чтобы открыть входную дверь.
Все столпились вокруг меня:
— Кто?
— Любовь-Всей-Моей-Жизни, — повторила я.
— Обожемой, — сказала Флора. — О! Боже! Мой!
— Он был в гостинице, — пояснила я, — собирал вещи. — И
открыла дверь Эду.
По пути в аэропорт я вкратце рассказала Флоре и Дел о том, что случилось в
Мексике, и Флора сказала, что совершит поездку в Тицакалькупуль — если когда-
нибудь научится произносить это название.
Когда мы добрались до аэропорта, она вкратце проинструктировала нас, что в
случае внезапного падения давления воздуха в салоне мы должны сначала надеть
свои кислородные маски и только после этого пытаться помочь другим. Я
решила, что она беспокоится о нашей безопасности в полете, но, оказывается,
она метафизически говорила о сохранении счастливого брака.
— Я рада, ребята, что вы снова любите друг друга, — сказала Флора.
Когда мы вошли в зал отправления, Дел проговорила:
— Так что до свиданья. Хотела бы заплакать, да не умею. Такая уж я
гадкая.
— А разве ты не возвращаешься в Лондон? — спросил Эд.
— Возможно, — ответила она, — но я предполагаю стать леди,
которая подает гостям обед. — Она выглядела смирившейся.
Флора заставила меня и Эда попозировать для фото.
— Вы только взгляните, — сказала Дел. — Опять.
— Что? — не поняла Флора.
— Опять эта любовь. Я чувствую, как она так и прет из них, — и
поежилась, будто кто-то прошел над ее могилой.
Добравшись домой, мы с Эдом отправились к Терезе, чтобы пожить несколько
дней у нее. Она обещала ждать и действительно ждала.
В наш первый вечер мы с Эдом отправились на прогулку. Начался дождь. Эд
расстелил под деревом плащ, и мы легли среди корней, глядя вверх, на ветви.
На нас капало. Эд прижал меня к себе. Он любил это.
Я издала долгий вздох. Иногда я так делаю. Не знаю почему.
— Ты определенно Тот Единственный, — сказала я.
— Да? — ответил он. — А я думал, что он.
— Дело в том, что я никогда не говорила тебе: да, есть Тот Единственный
— но есть и Другой Единственный. Мне казалось, что он Тот Единственный, а на
самом деле Тот Единственный — это ты, а он — Другой Единственный.
— Выдумываешь, — сказал Эд. — Я ведь вполне мог оказаться и
Другим Единственным?
— Нет-нет, — заверила его я, — ты Тот Единственный.
— Но если есть Единственный, то почему бы не оказаться еще и
Двойственному? Что, если появится Двойственный?
— Не будь наивным, — сказала я.
— Наивным? — удивился он. — По-моему, если кто-то обвиняет кого-то в наивности, то...
— Разве ты не хочешь быть Тем Единственным? — перебила его я.
— Ну, откровенно говоря, от этого были бы одни неприятности. А не
отменить ли вообще всю эту теорию?
— Да ты революционер, — сказала я.
Кому: Honey@globalnet.со. uk
От: alexlyell@hotmail.com
Тема: Привет
Дорогая Хани,
хочу сказать лишь об одном. Мы провели все это время в усилиях, думая, кого
любить и любим ли их достаточно сильно. Но самое трудное — это когда любят
тебя. Труднее всего.
Догадываешься, кто оказался в соседнем кресле, когда я летел домой?
Встретимся в нашей следующей жизни.
Береги себя.
Алекс.
Закладка в соц.сетях
