Жанр: Любовные романы
Медовый месяц
...рю ему:
— Прямо сейчас ты — ты можешь делать что угодно. Что тебе угодно, хоть
совсем ничего.
Он улыбается.
— Завтра мне надо успеть на самолет, — говорит он. — Я бы
пропустил этот рейс, но у меня встреча с
Юниверсал
, а для меня это
исключительный шанс. Мне не хочется вот так перепихнуться и бежать.
— И что же мы будем делать? — говорю я. Имея в виду всю оставшуюся
нам жизнь.
— Давай сыграем в одну игру, — говорит он. Имея в виду предстоящую
ночь.
Мои мысли перескочили на старую избитую
Монополию
на полке, потому что это
единственная игра в квартире. У меня тут же вспыхивает воспоминание о том
жутком чувстве, когда я приземлилась на Парк-лейн, а у кого-то уже было там
пять отелей, — пойманная, разъяренная, загнанная, я каким-то хитрым
способом заподозрила, что именно этого я и заслужила в жизни, и в то же
время приходилось притворяться, что мне все равно.
— Что за игра? — нервно спрашиваю я.
— Возьми меня за руку, — говорит он, устраиваясь на ковре. И
протягивает руку. И я беру ее.
Я и в самом деле не понимаю, что можно вот так держать кого-то за руку. Так,
что чувствуешь позади себя долгий трудный день — один из тех дней, когда в
автобусе свободных мест нет, а в супермаркете не влезло в пакет все, что
хотели взять глаза, когда ты наконец тащишься домой, как последняя ломовая
лошадь, и косой дождь хлещет по твоему пальто с расстегнутым воротом, и ты
чувствуешь себя как на соревнованиях на выносливость с поднятием тяжестей, а
потом добираешься все-таки до дому, и включаешь музыку, и зажигаешь свечи, и
в конце концов постепенно, каждым благословенным дюймом погружаешься в
горячую дымящуюся ванну, и все твое тело так и стонет: м-м-м-м-м-м-м-м! Вот
как я держала его за руку. И это было похоже на м-м-м-м-м-м-м-м! — а не
на долгий трудный день — можно лишь сказать, что долгим трудным днем мне
показалась вся моя любовная жизнь до этого момента.
Если подумать, я вряд ли когда-нибудь так долго держала мужчину за руку. То
есть в качестве первого хода. Конечно, вообще-то я мужчин за руку держала,
но обычно только после того, как переспала с ним раз сто и освоила все позы
из Камасутры и дошла до той ступени, когда уже готова осмелиться на мысль,
что можно завязать с ним серьезные отношения, так как он наконец остался на
завтрак, — и вы идете в кино, и наконец-то, наконец-то ты невероятно
нежно держишь его за руку.
Но это было что-то совершенно другое. Мы держались за руки целый час. Целый
час. Я не могла ничего говорить. Мне приходилось напоминать себе о дыхании.
И, если уж речь зашла об электричестве, я как будто сунула пальцы в
высоковольтную сеть.
— А как же игра? — говорю я.
— Это она и есть, — говорит он.
— Мне она нравится, — говорю я.
— Расскажи о себе, — говорит он.
И я стала рассказывать. Рассказала, что мои родители были в семидесятых
годах хиппи, но не такими, как остальные, а остатками от хиппи шестидесятых.
Они работали учителями в школе и носили биркенстоки (нужно сказать, до того,
как те вошли в моду), которые наши одноклассники называли
башмаками
Иисуса
. Моим школьным товарищам было известно об обуви моих родителей, так
как мы — я и моя сестра — учились в той самой школе, где они преподавали.
Я рассказала, что дома у меня с родителями были прекрасные отношения, но в
школе они меня почему-то смущали и мне не раз приходилось подводить их. Я
рассказала, что родители назвали меня Ханимун — Медовый месяц, — потому
что зачали меня в свой медовый месяц. А мою сестру назвали Флоренс, потому
что когда они были во Флоренции... ну, сами понимаете. Мы звали друг друга
Хани и Флора, что звучало еще туда-сюда.
Потом рассказала, как мы путешествовали на каникулах с родителями в фургоне,
иногда в Озерном краю, а иногда и в пустынных районах Австралии. Что — хотя
нельзя отрицать поразительных пейзажей — мы терпеть не могли путешествия из-
за дорожных тягот и, среди прочего, из-за отсутствия телевизора. Так что мы
только обрадовались в том году, когда подхватили ветрянку и родители решили
отправиться в Перу без нас.
Жившая по-соседству мамина подруга Тереза, которую мы обе любили, сказала,
что заберет нас к себе, так как ее дети уже переболели ветрянкой, а Тереза
всегда могла справиться с чем угодно и сделать это забавным. Хорошо ли мы
себя вели или ужасно — она могла сделать у стены стойку на руках, чтобы нас
посмешить, — особенно мне эта стойка запомнилась, когда мы до смерти
перепугались, насмотревшись по телеку
Доктора Ху
.
Потом я рассказала, как однажды Тереза забрала нас с детской площадки и
повела домой и как мне запомнилась та прогулка, потому что стоял прекрасный
весенний, почти летний, день, и деревья цвели розовыми цветами, и качались
туда-сюда желтые нарциссы, а воздух был такой мягкий и теплый, такой
многообещающий, и она держала нас за руки и дала конфет, которые взрывались
во рту сладостью, и вокруг было столько любви!
Когда мы пришли домой, она укутала нас в одеяла, хотя было тепло, и очень
крепко обняла и сказала, что самолет, на котором летели мама и папа, упал в
джунгли и они уже больше никогда не вернутся. То есть что они погибли.
Мне было тогда двенадцать лет, а Флоре шесть.
Когда я рассказала про это, Алекс (так его звали) ничего не сказал. Он лишь
продолжал не отрываясь смотреть мне в глаза и держать за руку. Потом, нежно
и твердо, повернул меня на ковре спиной к себе, а сам прислонился к дивану и
прижал меня к себе, окутал, охватил меня всю. Плотно. Именно так, как надо.
— Почему ты не дышишь? — через мгновение спросил он с некоторой
тревогой.
— Ах да, — ответила я. — Спасибо, что напомнил. — И
вдохнула глоток воздуха.
— Сейчас я никуда не ухожу, — сказал он, прочитав мои мысли.
Так что я дала воздуху входить и выходить, а мгновениям приходить и уходить,
и они проходили не слишком быстро, но и не слишком медленно, ведь он сказал,
что никуда не уходит. Мы пробыли так — не знаю — наверное, еще час. Просто
вместе. Просто держали друг друга за руки и дышали.
— Это все еще игра? — спросила я.
— Да, — ответил он.
— Интересная игра. Расскажи мне о себе.
И он рассказал, что вырос среди белой бедноты в Бирмингеме, штат Алабама, но
сумел избавиться от южного акцента, так что никто не мог определить, откуда
он. Он рассказал, что его отец, праведный человек и проповедник Евангелия,
бросил мать Алекса вскоре после его рождения и трахал всех женщин подряд, в
том числе и подруг Алекса, которые иногда заходили навестить его, пока не
умер, не дожив до старости, от алкогольного отравления. К пятнадцати годам
мать выгнала Алекса на улицу с десятью долларами в кармане. Он поступил в
колледж, и там разработал систему найма дешевых телефонных линий и сдачи их
с выгодой. К двадцати у него уже была собственная телекоммуникационная
компания.
К двадцати двум он занялся игрой на фондовой бирже. К двадцати трем его
вытеснили местные политики и рыночные обстоятельства, и он снова оказался на
улице, — но на этот раз с десятью миллионами долларов в кармане.
И вот он отправился в Голливуд и написал сценарий. Рукопись прочитали с
вежливым интересом, но фильм так и не поставили. Так что Алекс занялся этим
на свой страх и риск и теперь выпускал рекламные ролики, надеясь когда-
нибудь снимать настоящие фильмы, и жил в таких же мечтах, в каких и прочие
покорители Голливуда.
— Я и не думала, что мы пересказываем автобиографии, — сказала я.
— Такова моя история, — ответил он.
— А что твоя мама? Я хочу сказать: как ты относишься ко всему этому?
Все время сам — это звучит так одиноко.
— Не знаю, — ответил он.
— Но это должно быть так странно — вот так разбогатеть, — сказала
я.
Мы немного помолчали.
— Вот теперь игра становится действительно интересной, — сказал
он.
И так наклонил нас обоих, что мы упали на ковер перед камином и наши тела
кубарем покатились вместе — с глубоким удовлетворением прикасаясь друг к
другу. Мы не целовались, но оказались лицом к лицу, и я потерлась носом о
его щеку. Мне нравится, что у мужчин такие жесткие щеки, нравится мышца,
идущая от скулы к подбородку. У женщин такого нет. Никогда не встречала
женщин, которых мне хотелось бы погладить по щеке. А у Алекса были
изумительные жесткие щеки. Самые лучшие.
Я всегда говорила, что не думаю о мужчинах как сексуальных объектах. И,
честно говоря, не воспринимала их таким образом — но тут вдруг ощутила, как
это чувство шевелится во мне. Наверное, в молодости в этих бледных, чахлых,
инфантильных типах, о которых я мечтала, трудно было увидеть сексуальные
объекты. Они напоминали мне засохшие ломтики батона, а по мере того как мой
вкус становился все более изощренным, я обнаруживала, что предпочитаю
здоровенную краюху черного хлеба. Вероятно, я зрею в своей сексуальности.
Чем больше я становлюсь женщиной, тем больше позволяю мужчинам становиться
мужчинами, если вы понимаете, что я имею в виду. И нынче обнаруживаю, что
меня ничуть не отвращает мысль о мускулистом торсе. Возможно, это возраст.
Или мне промыли мозги рекламными роликами девяностых годов, с их женщинами-
профессионалками, томно льнувшими к потным торсам рабочих парней.
Мы лежали лицом к лицу не меньше часа. Я не смотрела на часы, но, судя по
тишине на улице, было уже часа четыре утра.
— Поцелуй меня, — сказал он. И слова его были как первый глоточек
бренди, обжегший все мое тело по пути к животу. Но я не стала его целовать.
Незаметно для себя я начала от него отодвигаться, пока не ощутила между нами
крохотный сквознячок. Я отодвинулась всего на дюйм, но в данных
обстоятельствах дюйм оказался милей.
— Почему я? — спросила я. Он вопросительно посмотрел на меня, и я
добавила: — Ты часто делаешь такие вещи?
— Подцепляю незнакомых девиц? — проговорил он, не пропустив ни
такта. — Нет. Я не часто так делаю.
И конечно, я ему поверила.
— Что происходит? — спросила я.
— Не знаю, — ответил он.
И мы в задумчивости помолчали некоторое время.
— Ты знаешь, когда ты пошел в сортир в ресторане... — проговорила
я.
— В сортир? — передразнил он.
— В туалет, — поправилась я.
— Да, — сказал он.
Я взглянула на него и не осмелилась вдруг продолжать.
— Ты пошла за мной.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что ты должна была пойти.
— Но почему ты тогда ничего не сказал? А что, если бы я не бросилась за
тобой из ресторана? Что бы ты тогда сделал?
— Я знал, что ты придешь.
— Ну, а если бы не пришла?
Небольшая пауза.
— Разве ты не знаешь, как полагаются на что-то? — проговорил он.
Еще одна пауза. Мы и не заметили, как игравший компакт-диск закончился, а на
улице стояла тишина, напоминавшая могильную. Почему-то я не могла двинуться,
не могла моргнуть, ничего не могла.
— Я слышал про любовь с первого взгляда, — сказал он. — Я
слышал об этом.
Снова тишина. Потом он рассмеялся.
— Что? — спросила я.
— Ты опять не дышишь, — ответил он. Осознав это, я тоже
рассмеялась, а он сказал:
— Ты слишком много думаешь.
Я посмотрела на него, а он указательным пальцем дотронулся до моего правого
виска и проговорил:
— Все происходит здесь, верно? — а потом снова прижал меня к себе.
Он снова велел мне поцеловать его, и я нежно потерлась кончиком носа о его
нос.
— Эскимосский поцелуй, — сказала я. Будьте уверены, эскимосы,
возможно, холодные типы, но в поцелуях они кое-что понимают. А потом наши
губы соединились, и мы по-настоящему поцеловались. Сделали хотя бы это. И я
ощутила внутри себя этот горячий источник, он забил, пузырясь, пока не
превратился в теплую реку, текущую сквозь меня, унося прочь, и я совсем
потеряла голову.
Впрочем, не так это и плохо. Нередко я замечаю, что вполне могла бы обойтись
и без головы. Да-да, моя голова — это такая штука, без которой я могу и
обойтись. Часто оказывается, что без головы мне даже лучше.
— И что? Он просто так и улетел к себе в Лос-Анджелес? — завопила
Дженни, очень впечатленная услышанным и вытряхнула меня из моей
задумчивости.
Я представила им сокращенную версию вышеизложенного. Делла занималась тем,
что опускала и поднимала окно лимузина. Я догадывалась, что она не
разговаривает со мной потому, что я не переспала с ним.
— Ну, мы позавтракали вместе, — утешила я их.
— Самый сексуальный завтрак из всех! — закричали все, слегка
оживившись.
— Вроде того, — сказала я. — Я отвезла его к блондинке,
которая, оказывается, была за кем-то замужем, он собрал свои вещи, а потом я
отвезла его в Хитроу, и мы позавтракали в
Счастливом едоке
в аэропорту.
— А-а-а... — разочарованно протянули девицы.
— Это было поразительно! — сказала я. — Так
романтично. — Я не знала, как объяснить. — Как будто бы мы надели
какие-то специальные очки, и все, что обычно кажется унылым, безвкусным,
крикливым, стало забавным, остроумным и милым. Еще бы, мы и были счастливыми
едоками.
— Но он ведь улетал! — завопили все. Неужели ты не плакала?
И правда, пока мы завтракали, я все время смеялась. Он делал вид, что никуда
не улетает, и рассказывал мне дурацкие истории о том, как пассажиров
выволакивали из бара первого класса и тащили в самолет, и что все проходящие
через терминал по первому объявлению — это просто какие-то маньяки, у
проходящих по второму — шило торчит в заднице, а по третьему... Потом его и
впрямь вызвали по имени, и, несмотря на всю его браваду, это его несколько
подстегнуло. И мы перебежками бросились к нужному выходу, и я действительно
не плакала, потому что всем своим сердцем чувствовала, что мы сможем
увидеться в любую минуту. Казалось невозможным, что он уйдет от меня. По-
настоящему уйдет. Пусть он будет за океаном, но мы нашли друг друга и отныне
друг другу принадлежим. Навсегда.
Навсегда.
Глава третья
Поверите ли, мы все еще втиснуты в этот чертов лимузин. И там становится как-
то душновато. Воздух превращается в крепкий коктейль из сигаретного дыма,
духов, запаха подмышек и какой-то хлорки, которой моют обивку. Когда сдают
напрокат лимузин, об этом не предупреждают. Не говорят, что в нем пахнет как
в школьном коридоре в понедельник утром. Вероятно, приходится проводить
дезинфекцию из-за того немыслимого, что люди вытворяют на сиденьях.
— И больше я никогда его не видела, — сказала я. — Здесь
начинает попахивать, — сообщила я.
— Давай скажем шоферу, чтобы ехал в ночной клуб, — прошипела
Делла. — Пора.
— Для этого есть переговорное устройство, — сказала Дженни.
Делла нажала кнопку и заорала:
— Остановите машину!
— Я не хотела, — проговорила я, подумав, что вытолкнула ее на край
и она теперь пытается загладить неловкость.
Но она сказала, что хочет ехать вместе с шофером.
— Здесь слишком много
инь
и не хватает
ян
, — сказала она.
Вполне справедливо.
Лимузин подрулил к тротуару.
— Я скоро вернусь, — сказала Делла, и фактически мы ее больше не
видели. Она села рядом с шофером, но нам это не было видно, так как
шоферская кабина плотно закрашена.
— Но как же вы потеряли связь? — спросила меня Триш. — Я хочу
сказать: как ты могла? Ведь это же Любовь-Всей-Твоей-Жизни!
— Не знаю, — ответила я. Потому что действительно не знаю, я до
сих пор этого не понимаю. — Возможно, из-за одного
недоразумения, — проговорила я неопределенно.
— Что ты имеешь в виду? Что-то случилось?
— Да нет, — ответила я, — ничего.
Возникла небольшая пауза.
— Нет, действительно ничего. Ничего не случилось. Я больше никогда о
нем не слышала.
И боюсь, это была страшная, страшная правда.
Когда он на прощанье поцеловал меня в последний раз, он спросил, есть ли у
меня электронная почта.
— Нет! — ответила я, возмущенная этой мыслью. Я подумала, что он
мог бы и сам об этом догадаться по состоянию нашей с Дел квартиры. Он
сказал, что в таком случае будет традиционное ухаживание. Письма.
— Любовные письма, — сказал он, но сказал это словно бы с иронией.
Даже тогда — семь лет назад, — вероятно, не было принято говорить
романтичные слова с серьезным видом. А в наши дни — быть романтичным без
иронии едва ли не преследуется законом. Это все постмодернизм. Как
постмодернистские дома — просторные и гигиеничные, они отвечают всем
стандартам безопасности, напоминают о прошлом и однако же не вызывают ровно
никаких чувств.
Я всегда спорю об этом с Эдом, моим женихом. Не рискну сказать, что он верит
в романтику без иронии; Эд просто по своей натуре романтичен без иронии.
Грубо говоря, наплевав на общественное мнение по этому поводу, он покупает
мне розы (красные!), говорит
Я люблю тебя
и все такое прочее. Теперь я к
этому привыкла, а поначалу думала, что с ним что-то не в порядке.
— На почте была забастовка, — сообщила я слушателям и
расхохоталась. Мы с Дел всегда хохочем, когда я говорю:
На почте была
забастовка
, — у нас такая традиция. Это вроде
На Оксфорд-стрит
сломался автобус
— так говоришь, когда опаздываешь на работу. Любое
унижение со стороны мужчин —
на почте забастовка
. Мы смеемся, потому что
из всех оправданий, измышляемых брошенными женщинами с начала времен, а
поверьте мне, были чертовски изощренные оправдания — изящные, утонченные,
основанные на психологическом анализе поведения, Венере и Марсе, занимающие
полчаса для объяснения, — забастовка на почте, как мне кажется, самое
неубедительное и самое трогательное. Его вполне можно поставить в один ряд с
пресловутой собакой, съевшей пресловутое домашнее задание.
Вот как это бывает. Примерно в то время, когда я встретила Алекса, началась
забастовка на почте. Она захватила и мой район. Не весь, а частично. Однако
скопилось столько недоставленной почты, что прошел слух, будто бы мешки с
корреспонденцией вывозят на пустыри на окраинах Лондона и сжигают. При всем
при том ни у кого из моих знакомых не пропало ни одного почтового
отправления. Все получили свои счета за электричество. Все ожидавшие писем
об отклонении рукописи получили их.
А вот мое любовное письмо не пришло.
— Но, Хани, голубушка, — очень терпеливо проговорила Триш, —
почему же ты не позвонила ему?
— Я звонила, — сказала я.
Я звонила, и мне отвечал автоответчик, и слащавый, абсолютно американский
голос говорил, что
мы
не можем подойти к телефону,
но вы можете оставить
сообщение, и мы вам перезвоним
. Подчеркивая
мы
.
— Это ничего не значит, — сказала Триш. — Мало ли кто еще
живет в квартире.
— Нет, нет, нет, — ответила я.
Я все поняла. Вы знаете, как это бывает — вы вдруг все понимаете. Ясно, что
это блондинка, и у нее самые стройные бедра, какие только можно увидеть, и
расстояние между коленом и ступней составляет примерно сорок ярдов, и у нее
дерзкий носик, и нет никакой необходимости пользоваться косметикой или
носить лифчик.
— Но бог мой, откуда ты это узнала? — воскликнула Дженни.
— Определила по голосу, — прорычала я. И добавила: — И к тому же он так мне и не позвонил.
— А что, если он послал тебе письмо и решил, что ты не ответила? Или
написал
позвони мне
, а ты не позвонила. Или послал тебе билет до Лос-
Анджелеса.
Я смотрела на Дженни и думала, неужели она серьезно так считает? Что он день
за днем стоит в зале прибытия среди всех этих шоферов, поднимающих таблички
с именами, словно оставшаяся без кавалера дама, и высматривает в толпе мое
лицо. Что он ждет и ждет, пока наконец поток прибывающих не истощается до
жалкой маленькой струйки и все шоферы находят своих седоков, а он все равно
продолжает ждать, пока в зале не остаются один или два, поджидающих
наркокурьера...
— Дженни, — сказала я, — заткнись. От тебя только хуже. Если
бы он послал мне билет на самолет, то позвонил бы.
— Но это полный идиотизм, — проговорил кто-то. — Ты сама
могла ему позвонить.
— Не могла. — Я проговорила это так, словно хотела прервать на
этом разговор, да я и в самом деле хотела. Ни малейшего желания объяснять
это щемящее чувство под ложечкой, говорившее совершенно определенно, что я
больше его никогда не увижу. Чувство опыта, подсказывающее:
О да, теперь-то
я знаю, как это бывает. Они ведут себя так, будто влюблены в тебя, а на
самом деле ничего подобного. Они просто уходят и не возвращаются. И на кой
черт звонить им, если они все равно не вернутся? Так устроен мир. Так было
всегда. Так будет всегда. Вот и конец истории
.
— Конец истории, — громко и твердо сказала я в надежде, что они
поймут, что это действительно конец.
Но они не поняли. Дженни сказала:
— А по-моему, это трагедия.
Ромео и Джульетта
.
— Вряд ли такая же? — вмешалась Марта. Она была из Австралии, и
все, что она говорила, звучало как вопрос.
— Такая же, в точности. Какая-то путаница — сбой связи, — сказала
Дженни.
— Как Ромео не получил письма, сообщавшего, что Джульетта на самом деле
не умерла, — поддержала ее Триш.
— То есть я хочу сказать, что, когда приходит письмо из Штатов, лодырь
Леонардо не удосуживается заглянуть в почтовый ящик на своем трейлере, —
сказала Дженни.
Конечно же, мне хотелось бы свалить утрату Любви-Всей-Моей-Жизни на
недоразумение — и еще как хотелось бы. Но в глубине души я знала, что
объяснение было куда основательнее. Глубоко-глубоко, в самой глубине души,
где действительно все понимаешь, я понимала: все дело в том, что я не такая
стройная и не такая симпатичная, как надо.
Я высказала все это девицам и сразу же пожалела, потому что услышала обычный
хор:
Ну конечно же стройная!
,
Еще какая симпатичная!
— что не означает
ровно ничего, потому что все равно ты не такая, как Надо, это чудовище.
Правда, я хотела бы пояснить — чтобы вы не швырнули с отвращением эту книгу
через всю комнату, — что по общим меркам я не толстая и не безобразная.
Конечно нет. Но дело не в этом. Дело в том, что я не такая, как Надо.
— Ну, это как сказать, правда? — сказала я, — а может быть,
чудовище Надо проговорило:
Это смотря что вы называете стройная
.
Это напомнило мне случай, когда я шлялась как-то в воскресенье и отозвалась
вдруг на одно объявление о знакомстве, так мне неожиданно понравился тон
этого объявления. Он искал
стройную, лет двадцати с хвостиком
, и потому,
когда служба знакомств предложила мне описать себя, я сказала, что я
стройная. И вдруг почувствовала, что ступила на очень шаткую почву: что
именно означает
стройная
? А что, если речь идет о Кейт Мосс или Дженнифер
Аннистон? И немного смягчила формулировку:
Как мне кажется, я стройная
— и
тут же поняла, что он примет меня за одну из тех девиц с четырнадцатым
размером, втискивающихся в мой размер и говорящих при этом:
Для женщины
вполне естественно — иметь округлости
. И добавила, что мой размер десять.
Но тут же подумала, что это в центральных магазинах мой, естественно,
десятый, а в более изысканных бутиках (не кутюр, но все-таки поизящнее, чем
центральные магазины) мой размер — двенадцать. А как-то в одном французском
магазине, который не буду называть, мне подошел четырнадцатый. Но, убеждала
я Жирного Фашиста из службы знакомств, кройка — явление непостоянное, и я
настаиваю на том, что те конкретные брюки, о которых я упомянула, были
скроены по очень маленьк
...Закладка в соц.сетях
