Жанр: Любовные романы
Медовый месяц
...ала я. Наверное, мне
следовало балдеть от него. То есть он был очень современный — диджей или что-
то вроде. Но это было все равно что спать со змеей. Мне пришлось сказать
ему, как все отвратительно, после чего он выскочил из постели и в
негодовании исчез.
— А тот, с зубом? — вспомнила я.
Это был мой
старший
, хотя ему вряд ли было больше сорока. Гитарист с
длинными, жесткими, как мочалка для мытья посуды, волосами (я в то время
осваивала музыкальный бизнес) и очень сексуальный, в лисьей манере. Однажды
ночью у него умер кот, и он вышел похоронить его в лунном свете. А на
следующий день пришел домой с бриллиантом в переднем зубе.
— А тот, с круглосуточной эрекцией? — спросила я.
— И он был не так уж плох, — сказала она.
— А тот, с которым я была уже в постели, но оба забыли, что...
— Стоп, — вдруг сказала Тереза. — Это невыносимо. Кажется, я
плохо тебя воспитала. Почему все это звучит так отвратительно?
— То же самое и я им сказала.
Тереза встала, насыпала в чашку кукурузных хлопьев и поставила ее передо
мной.
— Можно подумать, ты никогда не влюблялась. Очень милые были молодые
люди, — сказала она, — я помню несколько разбитых сердец.
— Они не в счет, — ответила я. — Оба.
— Почему не в счет?
— Потому что бросили меня.
— Очень даже в счет.
— Нет, не в счет, — сказала я. — То есть, если вернуться к
лодкам, они как бы звали меня в лодку, а потом обнаружилось, что там для
меня нет места. — Тут я сказала: — И все же я рада, что не проявила
опрометчивости и не вышла замуж за кого-то из них. Впрочем, была одна лодка
— проплывала в ночи... — Я умолкла. Меня и саму удивило, что я ощутила
вдруг настоящую боль—где-то между ребрами и горлом. Я старалась не подать
виду, но лицо исказилось от усилий. Тереза изумленно посмотрела на меня.
— Кто? — спросила она. Я не ответила.
— Скажи, — повторила она.
— Ты знаешь, — ответила я, — тот, с которым родство душ...
Мне стало неловко от этого клише, но мое подсознание явно не имело никаких
снобистских претензий, так как, произнеся эти слова, я ощутила, что боль
усиливается.
— Когда чувствуешь, что что-то идет не так, — проговорила
я, — задумываешься, не напутал ли чего Господь Бог, — ведь то, что
должно случиться, не случается. А он был Тот Единственный, и теперь это
никогда не сбудется, так и умрешь, а живешь-то всего один раз.
— Кто он? — спросила Тереза.
— Это неважно.
Она посмотрела на меня.
— Честно, — сказала я. — Его нет, он давно пропал.
— Ты это серьезно? — недоверчиво и даже рассерженно спросила
Тереза. Какое-то время она рассматривала меня. — Кажется, серьезно. Да?
Не могу поверить. Где ты нахваталась про
Единственного
? Это заблуждение.
Полная чушь. И хотя Дэвид и, как его, Саймон, строго говоря, завершили ряд —
это все же не вся история. То есть, возможно, ты сама прогнала их.
Молчание.
— Это все были лодки! — воскликнула Тереза.
— Не кричи.
— Я не кричу, — сказала она. И она действительно не кричала, но
для меня ее слова прозвучали очень громко. Потом, уже потише, она спросила:
— Ты что, не любишь Эда?
Я задумалась.
— Ну, вроде бы и люблю, если представлю, что он попал в аварию или что-
то в этом роде. Если представлю, что он лежит на дороге и умирает, я думаю,
что заботилась бы о нем, держала за руку и говорила, как люблю его и как
хочу, чтобы моя любовь вернула его к жизни.
Тереза рассмеялась.
— Ну что ж, — сказала она. — Этого достаточно. Ты любишь его.
— Но... Я не знаю, — сказала я. — Не знаю, не достаточно
страсти. То есть он так добр, и мягок, и мудр, и достоин, и трудолюбив, и...
м-м-м... чист, и сексуально нормален, и не курит. И говорит о своих
чувствах, и смешит меня, и у меня не вызывает возражений, как он одевается,
и умеет готовить, и сам меняет постельное белье.
— О господи, конечно же, в нем должно быть что-то не то, —
раздраженно сказала Тереза.
Я на какое-то время задумалась.
— Он болеет за
Астон-Виллу
, — сказала я. Она улыбнулась. В ее
взгляде была материнская неясность.
— Знаешь что, — сказала она. — Иногда труднее всего делать
то, что хочешь.
Глава седьмая
Я поехала обратно в Лондон и, когда зарулила в гараж к Маку, увидела, что на
крыльце меня дожидается Делла. Я вышла из машины и вдруг завопила:
— Где NOT 2В?
— Что? — не поняла Делла.
—
Ягуар
! — сказала я, указывая на место рядом с моей машиной, а
точнее, с машиной, которую мне оставил Мак. После покупки номерной знак
Ягуара
должен был быть 2В, а моей маленькой — NOT 2В. Но в агентстве, где
выдают права, все перепутали, и номера поменялись местами.
— Это меня убивает, — сказала Делла. — Все это дерьмо с
быть
или не быть
.
— Значит, его украли, — сердито сказала я и провела Деллу в дом.
— Рада тебя видеть, — сказала она, — очень мило с твоей
стороны зайти ко мне, как и полагается лучшей подруге.
— Бог мой, — сказала я, заметив в прихожей старую, задрипанную
кожаную сумку гигантских размеров. — Мак вернулся.
Я прошла на кухню, Делла за мной.
— Он никогда так не делает, — объяснила я. — Никогда не
устраивает сюрпризов.
— Ты до сих пор во вчерашнем платье, — сказала она. — Что
случилось?
— Заезжал Эд.
— О бо-о-о-о-оже!
— Нет, — сказала я. — Пришел. Ушел.
В этот момент снаружи раздался писк запираемой машины, входная дверь
хлопнула, и в комнату вошел Мак. Впрочем, сказать, что он вошел в
комнату, — значит погрешить против истины. Правильнее: он сам стал
комнатой — Мак, подобно вакууму, засасывает все окружающее.
— Эй ты, лентяйка, — обратился он ко мне. — Мне пришлось самому съездить за молоком.
Мак водрузил на стол четыре огромных пакета из магазина
Плэнит Органик
,
где, как известно, продаются исключительно натуральные продукты.
— Я стал вести здоровый образ жизни, — сказал он. — Ума
Турман только что прочла мне длиннейшую лекцию о том, какое дерьмо я
ем. — Он сунул в рот три сигареты и прикурил все три сразу.
Я шучу: он сунул в рот одну сигарету, но когда речь идет о Маке,
единственного числа всегда мало. Сигарета выглядела игрушечной и жалкой в
его толстых пальцах-обрубках, хотя эта крохотная белая палочка и продолжала
мужественно гореть в его опасном присутствии. Мужественно, пока он не
разделался с ней, — обычно он выкуривает сигарету в три затяжки.
— Вот, — сказал он, вынимая из одного пакета коробку. — Я
привез тебе набор, чтобы ты сама проращивала пшеницу, — ты должна
заняться этим дерьмом. Потом мы выжмем из нее сок и сами пустим ростки.
Привет, — сказал он Делле.
— Привет, — сказала Делла; ее глаза были как два блюдца. Она
никогда раньше не имела дела с Маком.
— Мак, — сказала я, — ты не предупредил, что приедешь.
— Я сам не знал, что приеду, детка. — Его глазговский гортанный
акцент мило мешался с лос-анджелесской протяжностью, и Мак пустился в
подробнейший отчет о последних двадцати четырех часах своей жизни, в которых
нашлось место Парижу, Уайноне Райдер и
Конкорду
— не обязательно в таком
порядке. Дел вздрагивала, когда он сообщал эти подробности. А я просто
переключилась на автопилот и приготовила кофе. Моя помолвка расторгнута, я
так и не ложилась спать, а тут еще Мак оказался в городе, и я пыталась
сообразить, что же ждет меня теперь.
Когда кофе был готов, я обыскала принесенные Маком пакеты на предмет молока.
Его там не оказалось.
— Ты забыл молоко, — перебила я Мака на полуслове.
Отправившись в магазин на углу, я взяла с собой мобильник, чтобы сообщить
новости, — впрочем, было воскресенье, и чаще всего приходилось общаться
с автоответчиками. Я надумала составить Маку список встреч на завтра. Он
любил говорить, что с удовольствием проводит свободное время дома, но я-то
знала, что через несколько минут он полезет на стену и превратит нашу жизнь
в сплошную муку. Я вспомнила об одной кинопремьере в Лондоне и об одном
приеме и послала уведомление, что мы придем. А потом подумала: какого черта
— и прогулялась до самого
Старбакса
, чтобы купить по-настоящему хороший
кофе.
Когда я вернулась, Делла была на кухне одна.
— Он принимает душ, — сказала она.
Я отнесла ему кофе в спальню, а мы с Деллой попили на кухне.
— А он — того? — спросила Делла. — Правда, что он трахает
кинозвезд?
— Не знаю, — ответила я. И это правда. Я не знала.
— А я и не подозревала, — сказала она.
— Чего?
— Ну, что он... Что...
— К нему не сразу привыкаешь, — сказала я, как бы
оправдываясь, — у него такой дикий энтузиазм ко всему на свете, и он
действительно мне нравится, и знаешь — я ему тоже. После попытки
изнасилования мы вроде как стали друзьями.
Делла озадаченно посмотрела на меня.
— Я рассказывала тебе, — сказала я. — Наверняка рассказывала.
— Нет, — сказала она.
— Ты забыла.
— Я никогда не забываю о попытках изнасилования. Это мои любимые
истории.
Я ненадолго задумалась, а потом сказала:
— Это случилось, наверное, во времена холодной войны.
Холодная война — это период в полтора года, когда мы с Дел не разговаривали.
— Это случилось через две недели после того, как он меня нанял, —
добавила я. — Он только что купил этот дом, и мы были в спальне, потому
что декоратор повесил не те шторы, и в течение минуты мы слонялись возле
кровати, а потом я оказалась на кровати, а он на мне. Обычное дело.
— Черт побери, — сказала Делла. — Это же сексуальное
домогательство.
— Да нет, — сказала я, — все было не так невинно.
— И что же ты сделала?
— Я сказала ему:
Пошел вон!
— Здорово, — воскликнула Делла. — Я бы никогда до этого не
додумалась.
— После чего мы поднялись с кровати и продолжили наш разговор о шторах.
— Он ведь коротышка, — сказала она. — Он это просто так не
оставит — ты посмотрела на него сверху вниз. Но разве ты так и не... не...
ни на мгновение не задумалась? Я хочу сказать, он такой влиятельный
человек...
— Дел, — сказала я, — если бы между мной и Маком что-то было,
я бы никак не смогла проработать три года подряд на этой работе.
— Мак-Работодатель, — сказала она.
— Да, Мак-Работодатель.
Дел сказала это из ревности. Но кто ее упрекнет?
Появился Мак, и я немедленно направилась к кофеварке, сообразив, что ему
нужна новая порция. Очевидно, он уже обзвонил все телефоны, потому что велел
купить билеты на премьеру, и я ответила, что билеты купила. Он, и глазом не
моргнув, занялся разговорами о лимузинах и столиках в ресторанах и спросил,
в городе ли сейчас Кейт Бланшетт.
— Я всегда мечтала попасть на что-нибудь в этом роде, — сказала
Делла.
Мы оба взглянули на нее, но по несколько разным причинам.
— И?.. — спросил Мак.
— И, — ответила Дел без малейших колебаний, — я хочу, чтобы
вы меня пригласили.
— Ваше желание — для меня закон, — сказал Мак и тут же закурил еще
одну сигарету.
Когда я попрощалась с Деллой на улице, она снова вдруг заметила, что я во
вчерашнем платье.
— Эд? — спросила она.
— Не знаю, — ответила я, — возможно, это моя вина. Я,
понимаешь ли, водрузила его на пьедестал, и падать ему ой как больно.
Она перебила меня:
— Ты имеешь в виду стриптиз?
— Да, — сказала я. — Кажется, он упал в моих глазах.
— Забавно. А в моих — вырос.
— Пока, — сказала я.
— До вечера, — проговорила она, отъезжая.
Я тоже отправилась на премьеру — Дел предстояло важное событие. Зная, что ее
ожидает, она нарядилась нарочито вызывающе: вся в черной коже, сплошные ноги
— от этого душечки в вечерних платьях чувствуют себя набитыми дурами. Еще
она надела солнечные очки, чтобы фоторепортеры не поняли, что не знают ее.
Они кричали ей:
Прости, красотка, ты кто?
— а Дел только приподняла очки
и, крикнув:
Никто!
, захохотала. Но они ее все равно сфотографировали.
У меня возник небольшой кризис с экипировкой, поскольку вся моя одежда
находилась на квартире у Эда, а платье после девичника выглядело так, словно
его лучшие дни давно миновали. Так оно, собственно, и было. В конце концов я
пошла и купила пунцово-розовую нижнюю сорочку за двадцать пять фунтов в
антикварном магазине на Кингс-роуд и надела ее с маленьким кашемировым
кардиганом, который держала у Мака на случай холодов.
Фильм был занудный, но тусовка после него, как это часто бывает, не имела к
нему никакого отношения. Все как будто просто развлекались. То есть все
остальные. А я слонялась, чувствуя себя брошенной и в то же время избегая
всех мало-мальски знакомых людей, чтобы не ввязаться в громкую беседу о
банальностях.
Смысл подобных тусовок я вижу лишь в том, чтобы найти повод напиться, найти
работу или найти, с кем переспать. А я нынче не большой любитель напиваться,
и к тому же у меня есть работа, которая мне нравится. Я порыскала немного по
привычке, но это был явно не подходящий момент, чтобы искать, с кем
переспать.
В самом начале, секунд пять, я видела Дел.
— Ты, конечно, понимаешь, — сказала я ей, — что окажешься
завтра в газетах под заголовком
Кто эта девушка?
или еще хуже:
Кто эта
девушка с Маком?
— Вряд ли она меня слушала, и потому я добавила: — Если
хочешь контракт на миллион долларов с Эсти Лаудер, тебе стоит только
заикнуться.
— Жалко? — спросила Дел. — Обиделась?
— Нет, нет, — ответила я.
— Я тебе уже говорила, — сказала она, — что, если бы мне
хотелось целыми днями напяливать и снимать шмотки, я бы уже давно это
делала.
После чего она исчезла из поля моей видимости. Делла, она не приставучая.
Немного спустя я заговорила с солидным седым мужчиной. Он как будто бы
заинтересовался мной — очень мило с его стороны. Я прослушала его имя, когда
он представился. Кончилось тем, что мы уселись вдвоем на балконе, причем я
забралась на широкую балюстраду, где было поспокойнее. Он расспрашивал меня
о моей жизни, и в конце концов я рассказала ему про Эда. Мы проговорили часа
два, не меньше. Он то и дело уходил и приносил мне новый стакан газировки.
Стоял чудесный ласковый вечер, и с балкона открывался привычный для ночного
Лондона вид. Через некоторое время до меня дошло, что передо мной не просто
милый седой старикашка, а другой человек со своей собственной жизнью.
Поэтому я спросила его, чем он занимается. Он ответил, что он кинорежиссер.
Я вежливо спросила, не снял ли он чего-нибудь, что я могла видеть. Он
спокойно перечислил фильмы — они вполне могли получить международные премии
киноискусства. Вероятно, он в своей жизни получил пару таких премий.
— Боже, — сказала я, — извините! Я не знала, что это вы. Я не знала, что вы — это вы.
И уставилась на него. В его глазах было что-то обманчивое. До меня дошло,
что он очень ласково, очень красиво заговаривает мне зубы. На какую-то долю
секунды я испытала искушение, а потом он сказал:
— Если вы покончите со своим другом, позвоните мне.
— Я уже покончила, — сказала я.
Он не ответил, а только покачал головой — или вроде того. На самом деле он
склонил голову на дюйм вправо, потом на дюйм влево. И ушел.
Час спустя я дошла до такого состояния, что смогла позвонить по мобильнику
Эду. Он приехал на машине забрать меня. Что показалось мне как-то не совсем
уместным, но я ему это все-таки позволила.
По дороге домой я сказала Эду, что если я иногда и срываюсь, то лишь потому,
что ненавижу себя, а к нему это не имеет никакого отношения. Он сказал, что
знает.
Мне не понравилось, что он знает.
— Значит, ты совсем не волновался? — спросила я.
— Конечно, волновался, — ответил он. — Волновался, что ты все
это отменишь.
Когда мы поднимались по лестнице к Эду в квартиру, уже в самых дверях он
сказал:
— Но знал, что дело не во мне.
Я обернулась. Он был на ступеньку ниже.
— Ну разве это не насмешка? — сказала я. — Разве не насмешка
надо мной?
И это было так просто, это было все, что я хотела сказать. Я обняла его, он
обнял меня. Кончилось тем, что мы занялись этим делом прямо на лестнице.
Иногда у нас так бывает — страстно и наспех, кое-как.
Я знаю, что женщинам такое не нравится — им по душе многочасовая прелюдия. Я
тоже люблю прелюдии, но порой ой как хочется сорваться с цепи. До того, как
я встретилась с Эдом, у меня была фантазия, что моим мужчиной овладеет вдруг
такая дикая страсть ко мне, что он даже не успеет войти в дверь, прижмет
меня к стене и начнет страстно целовать.
Конечно, такого никогда не случалось — во всяком случае, со мной. Английские
мужчины очень много охают и крехают и говорят всякое такое вроде:
Что вы
сейчас читаете?
Или же — в зависимости от типа — так основательно
нанюхиваются, что ты уже сомневаешься, не выдумки ли все это насчет
сексуального желания у мужчин и не для того ли единственно существует журнал
Плейбой
, чтобы облагать его основателя Хью Хеффнера налогом.
Но Эд, когда мы наконец слились, оказался из числа прижимателей к стене.
Приятный сюрприз. Я говорю
наконец слились
, так как боюсь признаться, что
после покупки платья и отдыха на воде мы не таяли друг у друга в объятиях и
не становились единым целым.
Что приводит меня к пятому шагу моего бесценного руководства по истинной
любви. Шаг пятый: отказывайтесь спать с парнем примерно полгода.
Я до сих пор так и не знаю, почему я никак не могла начать спать с ним.
Возможно, потому, что мы действительно стали друзьями. Когда-то я думала,
что дружба может похоронить все, а теперь решила, что физическая любовь с
ним похоронит все — в сущности, я пришла к глубокому убеждению в этом. И все
же я не хотела спать с ним потому, что, как говорила всем,
не о нем я
мечтала
.
— Определенно
мечтала
, — оживленно проговорила Флора через
спутник, несущийся в космосе где-то над Бразилией.
— Умоляю тебя, — попросила я, — вот уж чего я совершенно не
хочу — так это подвергнуться любительскому психоанализу по телефону со
стороны, во-первых, всего лишь моей сестры, а во-вторых, всего лишь
кокона. — Так я звала ее, когда она еще не родилась и какое-то время
после. — Ты прекрасно знаешь, что такое
мечтать
.
— Но что значить
мечтать
для тебя? — спросила она.
— Это значит, сама знаешь, быть сраженной наповал, ударом под дых, это
головокружительное чувство, — сказала я. — Я не в силах его
описать. Ты и сама знаешь, на что оно похоже, все мы знаем.
— Но что происходит за мгновение до того, как у тебя возникает это
чувство? Что толкает тебя на решение мечтать о ком-то?
— Я не принимаю решения, — завопила я. — Это происходит само.
— Неправильно, — сказала она.
— Послушай, к чему ты ведешь? Ведь если ты попытаешься заставить меня
спать с теми, о ком я не мечтаю, я все равно не буду спать с ними. Это
извращение. Извини. Я лучше останусь на всю жизнь одна.
— Вот именно, — сказала она.
— Я говорю: не об этом речь, — сказала я.
— Как раз об этом.
— Нет, не об этом. И так далее.
Мне уже мерещилось, что я поднимаюсь по лестнице в дом и комнаты становятся
все меньше, а лестница все уже и уже, и я с огромным трудом протискиваюсь по
ней, и вот я на чердаке, таком крохотном, что, как Алиса в Стране Чудес, я
головой проламываю крышу.
Иногда по ночам Эд подкатывался и гладил меня по лицу, убирал волосы с моей
щеки — и через некоторое время мы действительно спали вместе — спали. Когда
нам не хотелось вечером расставаться. Мы называли это
остаться на ночь
—
как в детстве, когда твой лучший друг пришел к тебе после школы и вам так
хорошо вместе, что ты просишь родителей разрешить это волшебное —
остаться
на ночь
.
В то время Эд и я обнимались и случайно целовали друг друга в щеку, не более
того. Не было в воздухе того напряжения, которое можно резать ножом, не было
того тошнотворного комка в животе, что невозможно есть. Потом однажды он
отправился навестить свою двоюродную бабушку Иду. Было воскресенье, и я не
нашла ничего лучше, чем сказать, что тоже пойду. Она жила в доме для
престарелых близ Бурнмаута — подвижная тощая старушка далеко за девяносто, с
болезнью Паркинсона, большим телевизором, который она смотрела весь день
напролет, и с железной волей. Я ей, кажется, понравилась, и, когда она
отводила взгляд от экрана, она смотрела на меня своими блестящими, как
бусины, глазами, каких я ни у кого не видела.
Во время одной рекламной паузы старушка вдруг закричала:
— Я бы не стала обременять себя браком. Груз старых пережитков.
Эд сказал, повысив голос:
— Мы с Хани просто дружим, — и сделал мне знак, что она глуховата.
— Не надо кричать, дорогой, — заорала она. — Возможно, я уже
никуда не гожусь, но из ума еще не выжила и не оглохла. — Она
повернулась ко мне и прогремела: — Все почему-то думают, что если старый,
значит глухой!
Эд извинился.
— Что ты говоришь? — сурово прокричала она.
В следующую рекламную паузу она завопила:
— Всю жизнь я была лесбиянкой. Ты знал это? — А потом повторила: —
Я бы не стала обременять себя браком. Груз старых пережитков.
Эд с извиняющимся видом посмотрел на меня.
— Мы не собираемся жениться, бабушка Ида. Но если поженимся, я
позабочусь, чтобы тебя не приглашали на свадьбу.
— Приглашать меня на свадьбу? — снова закричала она. — Не
беспокойся. К этому времени я уже умру.
— Уверен, что нет, — проговорил Эд, не придумав ничего лучше.
— Надеешься, что да, — последовал ответ. Когда мы собрались
уходить, какое-то время Эд и я стояли друг против друга по обеим сторонам от
бабушки. Ее тело состояло из одних углов, и вся она была такая согнутая и
сморщенная, словно простоявший много лет в саду шезлонг. Я посмотрела поверх
нее на Эда, и у меня по телу прошло такое чувство, будто бы я долго-долго
давила рукой на стену, а потом перестала это делать, и она взлетела вдруг
вверх сама. Я смотрела на Эда, и он словно преобразился под стать этой...
амазонке. Я представления не имела, что он такой высокий, храбрый и сильный.
И я тоже. Я тоже была амазонкой. А потом произошло это — волна желания
прокатилась по мне, сквозь всю меня. Не знаю, как это описать, словно взлет
духа — не то чтобы я когда-либо переживала взлет духа, но, насколько я
представляю, именно это я испытала.
Эд и я вышли к машине, и я просто не знала, как с собой совладать. Я ничего
не могла говорить. Кажется, Эд все понял. Он тоже не говорил. Он поехал по
прибрежной дороге. Мы вышли, и он повел меня под скалу, где нашелся заросший
травой клочок земли, и там мы кувыркались, как будто полгода не делали
ничего подобного, а именно т
...Закладка в соц.сетях
