Жанр: Любовные романы
Медовый месяц
...росил
хорошо с ней обращаться. Сказал, что я достойный парень и все такое. Потом
быстро переключился:
Алекс! Расскажи что-нибудь новенькое!
— как люди
говорят, когда им уже нечего сказать.
Не знаю, почему президент студии спрашивает у меня о новеньком? Я холоден,
как ведьмина титька. Наверное, просто старается быть любезным.
Я сказал ему, что мы с Томом хотим сделать ремейк
Читти-читти банг-банг
для нынешних детей. Он спросил, а не был ли таким ремейком фильм
Назад в
будущее
. И все же я кое-чем его заинтересовал — автомобилем в качестве
космической ракеты. Он порекомендовал мне прочесть книгу
Как написать
киносценарий за 21 день
. Черт возьми!
Уже вечер, скоро придет Черил.
Никогда не думал, что закончу на Черил. Но все шло именно к этому.
Я отказался от опасностей жизни — ты, возможно, сделала то же самое. Если бы
сегодня я оказался рядом с тобой в ресторане, прекрасная незнакомка, я бы
отвернулся. Но по-прежнему остается мысль, что должно быть что-то больше,
что-то громче, что-то ярче, чем эта едва мелькнувшая возможность. Возможно,
это была ОНА, но взглянешь снова — и ЕЕ нет. И потому все время мои ноги
ведут меня к Черил, возвращают к Черил. Черил — это моя установка по
умолчанию.
Я отказался от опасностей жизни после того, как едва не лишился жизни. Я
отправился в ужасное место внутри себя, о существовании которого и не
подозревал. Никогда бы не поверил, что там так ужасно, никогда бы не
поверил, что это внутри меня. Никогда не ходи туда. Обещай мне.
Но все в порядке — я угодил в реабилитационный центр. Ничего особенного. Не
достойно даже газетного заголовка:
Голливудский Никто впал в кокаиновую
зависимость
.
К черту кокаин! Пока меня лечили, я обнаружил, что вовсе не кокаин отправлял
меня в то жуткое место — скорее наоборот. А теперь мне приходится жить с
самим собой. Кстати, если тебе интересно: когда мы встретились в Лондоне, я
не был под кайфом.
Однажды в реабилитационном центре я был в приемной, звонил по телефону. Там
оказалась хорошенькая еврейка с прямыми русыми волосами до самых ягодиц и
огромными глазами Барби, как будто нарисованными Диснеем. С ней был мужчина
старше ее, а сама она была прекрасно ухожена — губы, ногти, затейливые
часики и все прочее. Вот только чертовски невнятно говорила и, казалось,
забывала держать голову прямо, и та то и дело резко падала ей на грудь.
Я услышал, как девушка сказала мужчине:
— Не надо этого делать, папочка, — но без всякого выражения. Будь
ты режиссером этой сцены, наверняка сказала бы:
Еще раз, и с чувством!
А папочка ответил:
— Это лучшее, что я могу для тебя сделать, детка, — но тоже как-то
неубедительно. Оба были как плохие актеры из мыльной оперы, просто читали
текст. А потом папаша сказал:
До свиданья
и ушел, а она сказала:
Чтоб ты
сдох, папочка!
ему в спину, и медсестры увели ее. Да, совсем никудышные
актеры.
Вот так я и познакомился с Черил. В следующий раз я увидел ее, когда она
произносила речь перед медперсоналом:
— Если я не получу свой плеер, я уйду отсюда! Когда вас регистрируют, у
вас отбирают все, что можно использовать для побега. Черил и без всякого
плеера раз десять пробегала трусцой по периметру ограды.
Однажды Черил пришла на лекцию и села рядом со мной. Лекция была на тему
секса. Рассказывали про безопасные для здоровья отношения. Чистый ликбез — и
без того все это знают. А материал преподносили так, будто нас обучают
греческому языку, распределив его по стадиям.
Первая стадия: вы знакомитесь с кем-то — обсуждаете фильмы, играете в теннис
(на первой стадии теннис занимает особое место, сожалею о тех из нас, кто не
получил образования в старейших университетах Новой Англии).
Вторая стадия: свидание — держитесь за руки, поцелуи.
Третья стадия: негенитальный секс (полагаю, что не хуже, чем со мной).
Четвертая стадия: генитальный секс (без комментариев).
У меня сложилось впечатление, что между стадиями проходят долгие месяцы.
Пока преподавательница говорила, воздух между мной и Черил как будто
сгустился. Помню, преподавательница сказала, что все мы обычно склонны сразу
же переходить к генитальному сексу, — уверен, что и она сама испытывала
к этому склонность. Я подумал, что, если она назовет это
генитальным
сексом
еще раз, мне уже никогда не захочется им заниматься.
Когда лекция окончилась, Черил вдруг говорит:
— Не хотите ли выпить кофе перед сеансом унижений?
Иногда в реабилитационном центре услышишь такое, со смеху можно лопнуть.
Признаться, мне здесь даже понравилось. Очень забавно — особенно когда мы
лежим у пруда или играем в волейбол, а надтреснутый голос из репродуктора
объявляет:
— Сегодня в комнате 22 лекция на тему
К свету из тьмы
.
Мы с Черил попили кофе, естественно без кофеина. Оказалось, что она здесь
из-за занакса. Один из-за нелегальных наркотиков, другая — из-за легальных.
Милая парочка.
Она оказала на меня определенное впечатление. В частности, я подумал, что
если бы я завел разговор
какой-твой-любимый-фильм
и сказал потом
не
подвигаться ли нам
, то лучше бы делать это с тем, кто поймет, что я говорю
о теннисе, а не предлагаю ширнуться. Она мне понравилась. В Черил была
эдакая уверенность, очень ей идущая. Она была уверена в своем истинном месте
на земле. Рядом с Черил чувствуешь, что ты в надежных руках. Она знала, что
к чему и что почем. Черил разбирается во всем, начиная со сделок с
недвижимостью и кончая лучшими компрессами для век. Пусть сама она не
занималась косметической хирургией, но если ей нужно будет, она добьется,
чтобы все было в лучшем виде.
По словам Тома, Черил напоминает мою мать. Лично я не вижу никакого
сходства. Во-первых, Черил умеет хорошо одеться. Во-вторых, у Черил большие
связи. Она не вышла из низов.
Пауза.
Так пишут в киносценарии, когда хотят указать, что актер для пущего эффекта
должен немного помолчать.
Она только что вернулась — ходила в тренажерный зал и выпить соку с
подружкой. Черил говорит, что групповой велотренажер — превосходное
упражнение. Вероятно, потому что получаешь позитивные сигналы о том, как
чудесно выглядишь на велосипеде. Когда она впервые сказала об этом, я
подумал, что сам велосипед посылает ей такие сигналы, но выяснилось, что у
них есть инструктор.
Сейчас я, кажется, попрошу эту девушку выйти за меня замуж.
Пожелай мне удачи.
Алекс.
Глава шестая
Я даже не ложилась. Прямо в измятом после девичника платье — впрочем, оно
имело подходящий трагический вид — поехала к Терезе. Она была в конюшне.
— Что это ты так рано? — спросила Тереза.
— Не рано, — ответила я. — Поздно. Уже поздно.
— Бедняжка, — сказала Тереза, — не выпить ли нам по чашке
чаю?
Тереза — из Ирландии.
Я знала, что Тереза встает на рассвете. Ее муж Роланд — о нем я слышала, но
никогда его не видела, потому что он постоянно путешествует по всему свету,
составляя причудливые туристические путеводители, которые сам и
издает, — вдруг удивил всех, продав свою компанию одному медиамагнату
за пару миллионов. После чего перевез семью в Эссекс. Предполагалось, что
Тереза теперь и пальцем в жизни не пошевелит.
Если бы Тереза не была Терезой. Она не может сидеть спокойно ни минуты, а ее
младшая дочь Молли пристрастилась к пони, и теперь Тереза, которая раньше
бабку от холки отличить не могла, вскакивает как миленькая каждое утро,
чтобы почистить конюшню до начала школьных занятий.
— Это Дымок, — говорит она, — он милый, вот только немного не
ладит с воротами. Его несет, когда он видит ворота.
— В деревне это было бы ужасно, — сказала я, — там много
ворот.
— А вот Непоседа, любимица Молли. Только не трогай ее: она кусается,
если трогают гриву.
— Какая прелесть! — сказала я.
На кухне Тереза ставит чайник, а потом понимающим взглядом осматривает меня.
Оценивает размер ущерба.
— Милое платьице, — говорит она.
— Триз, — говорю я (так мы ее звали, когда были маленькие, обычно таким
же жалобным голоском, прося купить мороженого, или комикс, или еще чего-
нибудь, и она обычно отвечала:
Вы знаете, деньги не растут на Триз
, —
но потом все равно покупала).
Жалобный голосок был вызван тем, что ее
милое платьице
вовсе не было таким
невинным замечанием, каким могло показаться. Тереза знала, что кроется за
этим платьем, — она знала всю мою историю, историю моей жизни. И чтобы
я не забывала ее, она хотела привлечь мое внимание к платью. Она знала все
главы в книге Эда и не хотела, чтобы просто из-за текущего момента, пока
пишу сегодняшнюю страницу, я забыла про все остальные.
Что приводит меня к истории платья, и, пожалуй, сейчас неплохой момент,
чтобы обратиться к шагу четвертому в моем руководстве
Как заполучить мужа
.
Шаг четвертый: на свое второе свидание явитесь в общественное место в
слишком большой для вас мужской пижаме и с растрепанными волосами.
Впрочем, сначала проведите ночь, скорбя о женщине, с которой никогда не были
знакомы и которая хорошо смотрелась в по-детски розовом. Омойте свое лицо,
чтобы побледнело, как у мужчины, слезами по девушке, вышедшей замуж за
принца и навсегда задувшей огонек счастья в своей жизни.
Видите ли, в старые времена была Золушка — она перехватила у своих
безобразных сестер свадебный букет лишь после того, как долго страдала,
выгребала золу, жила в страшно неблагополучной семье и несколько раз с
трудом добиралась домой заполночь. Она показала нам, что, только отыскав
свое истинное естество, можно обрести вечный союз со своей истинной парой.
Но Золушка вышла из моды — отчасти это касается и моей экипировки, —
теперь вместо Золушки у нас принцесса Диана. Диана все вывернула наизнанку.
Сначала получила шикарное платье и принца и только потом выгребла на нас
свою золу. Тем самым продемонстрировала всем, кто неправильно понимал
Золушку (или видел только мультфильм Диснея), что ни сказочная свадьба, ни
роскошные ноги, ни прекрасный принц не принесут тебе собственно любви. Еще
раз доказала, что самая глубокая духовная максима нашего времени —
бесплатных обедов не бывает
.
И вот — вы идете в Кенсингтонский дворец, где возлагают цветы. Идете туда,
потому что это историческое место. Исторически-истерическое. Идете, чтобы
потом рассказать об этом своим детям. Это повод, потому что, видите ли, на
самом деле вы весьма далеки от восхищения Дианой, то есть не уверены,
позволено ли вам восхищаться Дианой и в то же время быть персоной, читающей
широкие газетные страницы или собирающейся их читать, все равно даже если вы
не часто это делаете, поскольку слишком заняты, читая про Диану в журнале
Хэлло
.
Подходя к Кенсингтонскому дворцу, вы обнаруживаете, что незнакомые люди
разговаривают друг с другом. Удивительно. Напоминает Британию во время
войны. Вы знакомитесь с молодой женщиной из Лидса, делающей из цветов и
свечей мандалу (это ее слово) по Диане. По лицу ее текут слезы. Глубина ее
горя наводит вас на мысль, что, возможно, ее мать тоже погибла в
автокатастрофе, но, когда вы спрашиваете, выясняется, что ее мать совершенно
здорова и проживает в Шеффилде, — отчего, собственно, вашей подруге по
мандале и пришлось переехать в Лидс: чтобы быть подальше от нее.
Это ночь длинных теней — слепящие телевизионные юпитеры придают каждой
стоящей фигуре двадцатифутовую зловещую черную тень, а телевизионные фургоны
выстроились вдоль улицы, выставив свои спутниковые тарелки, как разинутые
рты, и вещают нам о том, что мы собрались вместе на этой маленькой планете в
этот день, когда случилось нечто, напомнившее нам, что мы не участвуем в
шоу. Случилось нечто, заставившее нас на мгновение оглянуться и подумать:
вот мы собрались здесь и... Эй! — ну и что?
В этой оргии цветов, свечей и слез ты приходишь к убеждению, что Диана была
святой — современной святой. Святой заступницей любительниц потрахаться на
стороне, хотя и выглядела как сама невинность. А это не простая штука — быть
святой заступницей, поскольку в наши дни на этом поприще невероятная
конкуренция.
Но самое удивительное: вас не покидает мучительное чувство, что если бы вы
каким-то образом пробыли подольше на том балу, если бы не легли спать и, еще
того хуже, не уснули, то могли бы предотвратить эту трагедию. Не то чтобы вы
мнили себя богом или чем-то таким — просто вы забываете, что вы не бог. И
продолжаете думать обо всех бедных детках — о бедных детках.
Вы не уходите из Кенсингтонского дворца до пяти утра, когда уже светает.
Наконец решаете уйти и заваливаетесь к Маку, так как это позволяет вам
лишний час поспать. Вы спите, как вам кажется, минут двадцать, пока кто-то
не начинает с визгом сверлить вам барабанную перепонку. Это звонят в дверь.
Снова и снова. Вы должны прекратить эту пытку и со слипающимися глазами,
ничего не видя, направляетесь к входной двери, как лунатик, путаясь в
просторной хозяйской пижаме. И, вся растрепанная, открываете дверь своему
будущему мужу.
Он отскакивает с подобием вежливой улыбки, которую нацепил с тех пор, как
потерпел фиаско со своим
Я не хочу заниматься с вами сексом
. Она длится не
долее одной секунды, а потом он просто скалит зубы. Это очень заразительно,
и вы тоже ухмыляетесь, а потом начинаете хихикать, и он тоже, и вы вместе
какое-то время ничего не можете поделать, хихиканье перерастает в
неудержимое веселье, и вы выходите за дверь, чтобы было больше места
сотрясаться от хохота, и говорите:
— Не могу поверить, что Диана погибла! — и вдруг понимаете,
насколько тонка грань между воем от смеха и рыданиями. Что и прерывает смех.
— Тебе надо позавтракать, — говорит он. Вы поворачиваетесь к
двери, чтобы добраться до необходимых вам приспособлений для приведения себя
в порядок, и вдруг обнаруживаете, что дверь захлопнулась. Таким образом, вы
оказываетесь в местном кафе в упомянутом выше растрепанном состоянии и
извиняющимся тоном бубните:
Видишь ли, дело не столько в ней, она просто
символ — наша внутренняя принцесса
(позаимствовано у Флоры). А также:
Это
все из-за детей, мне очень жалко детей
.
Он берет свой мобильный телефон и кладет на стол между своими печеными
бобами и вашими сосисками.
— Тебе нужно позвонить маме, — говорит он. Я смотрю на него.
— Моя мама умерла.
Он бледнеет.
— Не беспокойся, — говорю я. — Давным-давно.
— А, — говорит он.
— Она разбилась на самолете. Вместе с папой.
— А, — снова говорит он. — Разбились на самолете? Сколько
тебе тогда было?
— Двенадцать, — говорю я.
Возникает небольшая пауза, и мы оба слышим, как монетка упала наконец в
автомат. Монетка летела тысячу миль.
Потом я встала, пошла в сортир и долго там плакала. Вы, наверное, думаете,
что такое невозможно: я всю ночь думала о смерти Дианы, и до меня не
доходило, что я сама сходным образом потеряла родителей, — но это
возможно, потому что так оно и было. Я не говорю, что не понимала этого умом
— но сердцем этого не понимала.
Но теперь я плакала не о маме и папе, не о чем-нибудь столь же очевидном (и
здравом) — я плакала потому, что чувствовала себя дерьмом. Полным
дерьмом. Дрянью. Ненавижу это. Ненавижу. И потому продолжала плакать. Я
думала, что это как-то мне поможет. Думала, что это хорошие слезы, и
вытирала их, и шла к двери, а потом снова плакала, и снова вытирала слезы, и
думала, что все так и должно быть — и так все это тянулось и тянулось. Я
проторчала там, наверное, целый год. Когда наконец вернулась за столик, я
думала, что все уже прошло, но все началось снова. Я уже не рыдала, но слезы
текли ручьем. Они капали на мои печеные бобы, как легкий, но настойчивый
летний дождь.
Я сказала Эду:
— Будем считать, что ничего не произошло.
Эд наклонился ко мне и заговорщицки прошептал:
— Ты расчувствовалась?
Он сказал это так, как мог бы сказать:
Снова выскочила простуда, да?
— или что-нибудь в этом роде.
— Мне очень жаль, — сказала я. — Не знаю, что на меня нашло.
— Не кричи так, — прошипел он. — Никогда не знаешь, кто может
услышать.
Я оглянулась через плечо.
— У них везде наблюдательная аппаратура, — сказал он.
— У кого? — не поняла я.
Эд очень сурово посмотрел на меня.
— Полиция чувств.
— Пошли, — сказал он немного спустя и взял меня за руку.
— Куда?
— Надо раздобыть для тебя одежду.
— Хорошо, — сказала я, представив рабочий комбинезон из его
фургона.
— Платье, — сказал он.
— Что-о-о-о?
— Платье — то, что носят девушки.
— Не знаю, — сказала я, а потом добавила: — Почему платье? Ты что,
не видишь, что я плачу? Или ты какой-то извращенец?
— А ты разве никогда раньше не покупала платья?
— Не покупала! — сказала я праведно-возмущенным тоном, как будто
меня спросили, не воровала ли я раньше у слепых.
После того как мы пробыли в универмаге
Харви Николс
минут десять, я
спросила Эда, не голубой ли он. Он пропустил вопрос мимо ушей. Когда мы
поднимались в лифте, он сказал:
— Если ты не носишь платьев, что же ты носишь? Юбку и блузку?
— Юбку и блузку? — переспросила я. — Давно не слышала таких
слов. Ты говоришь как персонаж из
Вас обслуживают?
.
Он не обратил внимания и на этот укол, и я добавила:
— По-моему, вся эта покупка платьев — сексизм чистой воды.
— Сексизм? — сказал он. — Давно уже не слышал этого слова.
Я пожала плечами. Я была в замешательстве. Он был прав.
— Видишь ли, — пробормотала я, — приписывание полам
традиционных ролей...
— То есть я мужчина, а ты женщина?
— Да! — воскликнула я, ощутив, как меня кольнуло новое возмущение.
— А, — сказал он, кивнув, и заглянул мне в глаза. — Ты
перепутала. Это не сексизм. Это просто сексуально.
Моя пижама вызвала у продавщиц немало восхищенных взглядов, а одна в отделе,
где продавались парфюмерия и белье от Донны Каран, даже поинтересовалась,
где я такую достала.
Потом, когда все поняли, что мужчина покупает девушке платье, это вызвало
вокруг множество снисходительных улыбок. Мне хотелось закричать: это не мой
парень, и я не ношу платьев! Просто чтобы прекратить все это. Но я не
закричала, потому что мне эта странность даже как-то понравилась: надеть на
себя платье; до того я вела себя так, будто Господь Бог однажды склонился с
небес и сказал:
Хани Холт, да будешь ты отличаться от всех прочих женщин —
тебе не идут платья!
А теперь вот — без всякой борьбы — то, что казалось великой и несомненной
правдой, вдруг испарилось, напомнив мне, как в одну ночь рухнула Берлинская
стена и все как будто говорили: фью! эта шутка с коммунизмом была чем-то
вроде отвлекающего маневра, не правда ли?
Я даже нашла платье, которое мне понравилось: шелковое, серебристое, простое
— я все еще в нем: его-то я и надела на девичник. Потом купила расческу,
хлопчатобумажное белье и пару шлепанцев. Конечно, заплатить за все пришлось
Эду, поскольку у меня не было и ломаного гроша.
Потом мы забрались в его машину и поехали на запад. Эд сказал:
— Угадай, что дальше? Водный отдых на Темзе.
Очень милый отдых на воде, надо отдать ему должное, очень милый. Мы плыли по
течению и плескали руками по воде, и я много о чем ему рассказала. Тереза
старалась сохранить живой память о моих родителях, но могилы, чтобы их
навещать и все такое, не было. К тому же, если признаться, мы с Флорой
пребывали тогда в том юном возрасте, когда нам как-то было не до этого. То
есть не до смерти.
Все, что нам, по сути, осталось от родителей, — пачка смешных
старомодных фотографий, на которых эти незаменимые люди казались нам тогда
старомодными и смешными.
Но в тот день, разговаривая на реке, мы с Эдом подружились.
Видите! Я так и знала, что она до добра не доведет, эта дружба.
— Триз, — спросила я, когда мы с Терезой сидели в ее веселенькой
современной клетчатой кухне с чашками чая, — вы с Роландом все еще
занимаетесь сексом?
— Два раза в неделю, — не моргнув глазом, ответила она.
— Правда?
— Да, — сказала она, — на этом фронте мы всегда преуспевали.
— На всех фронтах, — сказала я.
— Ах, нет, — возразила она. — Он сводит меня с ума.
— Правда?
— Теперь он все время здесь. Что ж, — продолжила Тереза без
паузы, — по крайней мере, свадьба у нас была не из тех, что закатывают
другие. Нужно было лишь зарегистрироваться и заказать стол в ресторане.
Минутное дело. И платье у меня было такое, которое можно носить в любое
время. Считай, повезло.
Она очень практичная, Тереза. Серьезная и практичная.
— А потом кольца и медовый месяц, — сказала я, чувствуя, что она
немного поспешила.
— Ну да, — сказала она, — но королевской свадьбой это не
назовешь.
— Я думала, тебе нравится Эд, — проговорила я негромко.
— Так оно и есть, — сказала она, — но он явно не Тот
Единственный. — В ее голосе я уловила нотку сарказма. — Роланд
рассказал мне одну историю, — продолжала она. — Он узнал ее от
Билла Гейтса или еще от кого — из числа тех новых гуру бизнеса, к которым он
теперь вхож. Живет человек у себя в деревне, и случается ужасное наводнение,
и он забирается на крышу своего дома и знает лишь, что с ним все будет в
порядке, потому что он верит в Бога и не сомневается, что Бог его спасет. А
потом подплывает лодка, и в ней свободное место как раз для одного человека,
и все в лодке зовут его: давай лезь в лодку! Но он машет рукой и говорит,
что ему некуда спешить — Бог все равно его спасет. Лодка отплывает, а вода
поднимается все выше, но человек ничуть не тревожится, потому что знает: Бог
его спасет. Потом подплывает другая лодка, и люди в лодке умоляют его
залезть, но он говорит то же самое, машет рукой, а потом подплывает третья,
но он все не хочет залезать, а вода поднимается все выше и выше, и вот
наконец он тонет.
— Очень ободряющая история, — проговорила я.
— Я еще не кончила, — сказала Тереза. — Так вот, этот человек
возносится на небеса, встречается с Богом и говорит ему:
Какого черта? Я
думал, ты спасешь меня!
А Бог отвечает:
А ты думаешь, для кого были все
эти лодки? Эджит!
Я на мгновение задумалась.
— Бог сказал
эджит
? Значит, Бог — ирландец?
— Все знают, что Бог — ирландец.
— Что ж, очень поучительная история, спасибо тебе, — сказала я, но
Тереза не обратила на мои слова внимания. — Роланд что, ударился в
религию?
— Нет. Всего-навсего возомнил себя Ричардом Брэнсоном.
— К чему ты ведешь?
— Ты, девочка, — сказала Тереза, — вознесешься на небеса и
скажешь:
Где, черт возьми, была моя лодка?
И Бог ответит:
А как же Ангус,
а Стив, а Джесс, а Дэвид...
— Ты называешь их лодками! — завопила я. — Это же самые
дырявые, неустойчивые, вонючие пародии на лодку, какие я только видела в
жизни!
— Не такие уж...
— Во всяком случае Ангус, — перебила я.
— Чем же он был плох?
— У него был складной велосипед, — сказала я.
— Складной велосипед?
— Да, — сказала я. — С этим типом все ясно. На первое
свидание он явился на таком велосипеде с маленькими скрипучими колесами.
Совсем не по-мужски. Потом, хуже того, сложил велосипед, так что получилось
что-то вроде зловещего вида ящика, и приволок его в ресторан, где этот ящик
стоял рядом с нами, распространяя вокруг себя дух зла.
— Смешная ты, — сказала Тереза.
— А тот, что сбрил себе брови? — сказ
...Закладка в соц.сетях
