Такси!
страница №12
..., и рванула к Такстед-роуд. Разогналась я так, что, наверное, не сумела бы остановиться, даже если бы захотела. Я толком не соображала, где нахожусь и куда бегу. Знала лишь, что мчусь прочь из города. Под ногами шуршала опавшая листва, брызгами разлетались лужи, и отзывался гулом асфальт.Автомобильный рожок взревел над самым ухом, когда я перебегала дорогу, и я едва не перелетела
рыбкойчерез бордюр. Добравшись до спасительного тротуара, сбавила ход и заставила себя остановиться. Привалившись к фонарному столбу, попыталась отдышаться, а заодно и привести в порядок нервы. И только тут сообразила, где нахожусь.
Дом Мэв больше не был похож на себя. Если бы не знакомые мазутные пятна на подъездной дорожке, я могла и не узнать его. Кто-то сделал пристройку из гаража, в котором Мэв держала кеб. Теперь там даже появилось окошко с кружевными занавесками. Ворота были новые: кованые, зеленого цвета, украшенные завитушками. Табличка на них гласила:
КоттеджВасилек". Да уж,василек. Будь Мэв жива, воображаю, как бы ее передернуло. А может, просто бы посмеялась. Новая дверь со стеклом вморозныхразводах вместо старой, деревянной, с облупившейся краской. Ухоженный газон — вон, даже живую изгородь посадили. Старая яблоня исчезла. Я почувствовала, как где-то в глубине меня зарождается крик — независимо от моей воли, как позыв к рвоте. Это был мой дом — возможно, единственный настоящий дом за всю жизнь, — и вот я с трудом его узнаю.
Станция Одли-Энд. Я сидела на скамейке, кашляла, хрипела и пялилась на рельсы. Отмахать на полной скорости три мили по сельским дорогам — неплохо, особенно если учесть, что я уже пару дней не показывалась в спортзале. Горло горело, а вокруг ни единого лотка с напитками (о кафе и говорить нечего) — даже бутылку воды не купишь. Придется ждать до Лондона.
Поезд на Лондон ушел минут за пять до того, как я сюда примчалась, — значит, торчать мне здесь еще добрых полчаса. На маленькой станции с двумя платформами больше никого не было. Только птицы. В моем детстве здесь стояла билетная касса, в которой сидел ворчливый старичок. Но те времена канули в прошлое, и теперь станция мало чем отличалась от автобусной остановки.
Итак, я застряла здесь — с ногами, трясущимися словно желе, и с пересохшим горлом. Ну, Моргун, ну, ублюдок — надо же, притащил меня сюда... А Винни... Что ж. Меня предала лучшая подруга.
В памяти всплывал образ худощавого седовласого человечка — его глаза, эта пустота в них. Как будто мне явился призрак моего отца. Отчасти так оно и было — ведь для меня он и был мертв все эти двенадцать лет — пятнадцать, если считать годы, прожитые с Мэв, когда я отказывалась иметь с ним хоть что-то общее.
Церковная служба, наверное, идет полным ходом. Интересно, пригласит ли потом отец всех домой, как это заведено, если умирает кто-то близкий? Он тянул с этим пятнадцать лет. — Думала я и о том, легко ли оказалось уговорить викария отслужить заупокойную по самоубийце.
— Кэтрин! Черт, Моргун.
Он шагал ко мне по платформе, сунув руки в карманы. Вид у него был смиренный.
— Прости. — Он сел рядом со мной на скамью.
Я отодвинулась к краю, подальше от этой сволочи, и продолжала молча смотреть на рельсы.
— Правда, прости меня. Я так волновался, когда ты убежала. Хорошо, что ты еще здесь.
— По мне, так наоборот.
Моргун вздохнул и уронил голову на руки, словно раздумывая, что сказать.
— Я был не прав, что привез тебя сюда. Действительно, это должна решать только ты сама. А я облажался.
— Вот это точно.
— Поверишь, если я скажу, что избрал ложный путь к благой цели?
— Я не знаю, чему верить. — Я украдкой покосилась на его расстроенное лицо.
— Понимаешь, я неисправимый наладчик. Хотел наладить твои отношения с отцом. Думал, главное — тебя сюда привезти, а там все получится само собой.
— Эго у тебя намного больше, чем я думала, — процедила я. — Надо поменьше слушать душеспасительную болтовню Винни.
— Кэтрин, Винни не виновата. Она рассказала мне о твоем отце, но...
— Так и знала! Что она еще тебе наплела? — Я представила себе, как они сидят в
Крокодиле, склонив головы друг к дружке, и шушукаются: Кэтрин совсем запуталась. Кто-то должен ее вытащить.
— Ничего. Я же тебе говорю — Винни не виновата. Она предупреждала меня, чтобы я этого не делал.
— А ты решил, что тебе видней.
— Ну примерно.
Я встала и отошла подальше от него, на другой конец платформы. Конечно, через пару мгновений Моргун потащится следом, но мне необходимо взять себя в руки.
Моргун выделил мне на это не больше тридцати секунд.
— Кэтрин, — забубнил он мне в спину, — ты можешь послушать меня минуту? Одну минуту? Обещаю — потом уйду и оставлю тебя в покое.
Я медленно развернулась к нему:
— У тебя ровно минута.
— Ладно. — И Моргун уставился себе под ноги, звеня ключами в кармане.
— Ну. Говори.
— А... да.
Я заметила, что волосы у него на макушке начали редеть. Появилось странное желание взъерошить их, но я удержалась.
Моргун набрал в грудь побольше воздуха и быстро сказал:
— Дело в том, что я когда-то поссорился с родителями. Им не понравилась одна вещь, которую я сделал...
— А что ты сделал?
— Неважно.
— Важно. Рассказывай.
Моргун бросил на меня неприязненный взгляд.
— Хорошо. Это касается моей первой жены.
— Это которая с тобой на Гавайи не поехала?
— Нет. Та была вторая жена.
— А Марианна...
— Третья.
— Они у тебя что, на деревьях растут? Ты же говорил, что был женат два раза?
— Никогда я так не говорил. Это все твои предположения. Я был женат трижды! — Моргун заставил себя продолжить спокойно: — И разводился трижды. Судьба такая. Первая жена... Я был слишком молод, — наверное, следовало просто жить с ней вместе. Мы недостаточно хорошо знали друг друга, а когда поженились, я понял, что не очень-то она мне и нравится.
Моргун умолк и полез в карман за сигаретами. Я ждала, когда он закурит. Странное дело — я заслушалась.
— Я не представлял, что делать. Подумывал уйти — но не хотел причинять ей боль. А потом встретил другую женщину...
— Вот оно что.
— Да. Между нами возникла связь. Знаешь, как это бывает: встречаешь кого-то, кого не любишь, но кого, кажется, можешь полюбить...
Я кивнула.
— А потом оказалось, что Никола — жена — беременна. И надо же ей было из всех людей на свете сообщить радостную новость именно моей матери.
— Ясно.
— А потом Никола узнает о другой женщине. Я прокололся пару раз, и она сложила два и два. Был грандиозный скандал, и я ушел. А через несколько дней позвонила мама. Что ты, говорит, за чудовище — бросил Николу, когда она ждет от тебя ребенка... Ну и всякое такое.
— Но ты же не знал о беременности.
— Вот именно! Если бы знал... Хотя даже не представляю, как бы я тогда поступил. Когда мне удалось наконец поговорить с Николой, она уже сделала аборт. Мои родители — убежденные католики, понимаешь? Они очень прямолинейные люди. Мама объявила, что не хочет иметь со мной ничего общего, и отец ее поддержал.
Голос Моргуна дрогнул. Он замолчал, сделал глубокую затяжку.
— И как ты поступил?
— Никак. Никола со мной развелась, и я женился на другой.
— На той, которая не поехала на Гавайи? Или ты еще одну вспомнил?
— На той самой, которая не поехала на Гавайи. Два года ни от родителей, ни от Николы ничего не было слышно. А потом пришло письмо от отца — он сообщал, что моя мать умерла. Хотел, чтобы я приехал на похороны. Я не поехал и даже не ответил на письмо.
— Начинаю тебя понимать, Моргун.
— Через два года второй брак отправился псу под хвост. Потом пришло письмо от лучшего друга отца. Отец умер от сердечного приступа. Мы не виделись несколько лет, но я был единственным ребенком, а завещания он не оставил. Было так странно снова вернуться в тот дом, организовывать похороны, устраивать все дела. Прошло столько времени, что я уже не мог разобраться в себе самом. Будто сложил свои чувства к отцу в коробку и забыл, куда ее дел. Это было тяжело. И единственное, что я мог чувствовать, — это раскаяние.
Некоторое время мы стояли, молча глядя друг на друга. Я была выжата как лимон, да и Моргун выглядел не лучше. И тут механический голос объявил о прибытии следующего поезда на Лондон.
— Что ж, пожалуй, тут я тебя покидаю, — сказал Моргун. — Я просто должен был все объяснить.
Я пожала плечами:
— Грустная история.
— Ага.
Моргун медленно уходил по длинной платформе. Послышался гудок, у двери вагона засветилась зеленая кнопка. Я нажала ее и заглянула в купе — прямо в глаза бледной, похожей на мышь женщины. Несколько мгновений она тупо смотрела на меня, но дверь не открывалась, и женщина принялась нажимать на кнопку изнутри. Бесполезно. Женщина беззвучно чертыхнулась. Я посмотрела на остальные вагоны и обнаружила, что не сработала ни одна дверь. Машина дала сбой. Поезд не двигался с места. Проводник спрыгнул на платформу и бестолково заметался, крича машинисту что-то неразборчивое. Люди в вагонах припали к окнам. Станционные динамики нещадно трещали, но никто ничего не объявлял. Я оглянулась через плечо. Моргун подходил к воротам, ведущим на автостоянку.
Мне снова захотелось припустить бегом — теперь уже за ним.
Он предложил Кембридж — слишком близко от этого переполненного воспоминаниями края, и мы направились в Саффолк, где еще ни один из нас не был. Путь пролегал по низинам и болотистым местам, но там я почувствовала, что вновь могу дышать.
По дороге я пыталась объяснить, что сделал с моей матерью отец, как отнесся к ее депрессии попросту притворился, что ничего не происходит. Как разобрался с маминым алкоголизмом — держал ее взаперти, наедине с джином, лишь бы никто из окружающих не прознал правду о жене директора школы. Как заявлял ей, что она должна бросить пить и взять себя в руки, — и это когда она просила о помощи! Как повернулся спиной, когда я вызвала нашего домашнего врача, а мама сорвалась и закричала, чтобы он убирался и не совал нос не в свое дело. Когда маму нашли мертвой в машине, он просто кремировал ее без всякой заупокойной службы. А когда я собрала вещи и ушла к Мэв, даже не попытался остановить меня. Я ведь была ее дочерью — я слишком была на нее похожа, и мое горе смущало его.
Мы хлопнули по пинте в замызганном пабе, где на нас как-то странно косились местные. Моргун пил портер, а я — лагер. Ели мы треску и чипсы. Выяснилось, что Моргун любит зеленый горошек, так что я отдала ему свою порцию. Треска оказалась безвкусная, а горох смахивал на зеленый клей для обоев. Потом мы перешли на виски, и я пять раз подряд обставила Моргуна в бильярд. Но он так и не признал, что я играю лучше, — заявил, будто устал за рулем, вот и не может развернуться во всем блеске. Бедненький. Мы продолжали пить и расходились все больше. Возможно, это спиртное так подействовало, но я определенно возбуждалась. Паб уже закрывался, когда мы сообразили, что ночевать нам негде и ни один из нас не в состоянии удержать руль. По счастью, этот паб заодно претендовал на звание отеля — наверху нашлась комната для гостей. Господи, ну и денек.
Воздух в комнате был спертый, будто здесь давно уже никто не жил. У лампы с громким жужжанием кружили четыре мухи. Они были сонные, и я без труда перебила их Библией. Моргун скрылся в сортире, и я послушала, как журчит струя. А когда он вернулся, в сортир отправилась я и оставила дверь открытой. Мгновением позже Моргун появился на пороге — чего я и добивалась.
Мы подняли изрядный шум, сдвигая вместе узкие кровати. Моргун повалился на постель и заявил, что ушиб ногу. Он ждал сочувствия, и я с готовностью расхохоталась. Правда, смех мой стал слегка нервным, когда Моргун принялся раздеваться. Я забеспокоилась, понравится ли мне это зрелище, но тревоги развеялись, едва он снял рубашку. Кожа у Моргуна была гладкая, чистая, на груди — легкая поросль. Живот несколько больше, чем хотелось бы, но выглядит крепким — совсем не обвислый, как я опасалась. В его обнаженном теле явно есть что-то звериное. Я хочу к нему прикоснуться.
Предыдущая страницаСледующая страница
Читать онлайн любовный роман — Такси! — Дэвис Анна
