Такси!
...но! — Он явно был в восторге. —
Респект
. Обычное
испанское столовое вино. Два пятьдесят в магазинах и полтора фунта в порту.
— Рада, что смогла тебя осчастливить, не отличив плохого вина от
хорошего, Стивен.
Стивеном я назвала его специально — чтобы позлить. Это его настоящее имя.
Стивен Мур стал Стефаном Муковски пару лет назад без особых на то оснований.
Насколько понимаю, ему просто захотелось обзавестись романтическим
псевдонимом. Я и не знала, как Стефа зовут на самом деле, пока во время
сборов в Испанию не заглянула в его паспорт. Дурь, конечно, редкая, но Стеф
очень мил. Сахарочек, при всей своей браваде.
— А вот и нет, Кэт, вовсе нет. Ты у меня что надо. — Он поставил
обе бутылки рядом. — В них одно и то же вино.
— Но ты же сказал...
— Я в курсе, что я сказал.
Хосе Мария Маркес
девяносто шестого года
стоит от шести до семи фунтов, и люди столько и будут выкладывать за
столовое вино, которому два пятьдесят красная цена. И все потому, что на нем
этикетка от
Маркеса
.
— Стеф, ты хочешь сказать...
— Это все этикетка, Кэт. Только по ней люди и выбирают вина. Они
понятия не имеют, что внутри! — Стеф был взбудоражен. Бобы кипели
вовсю, но он даже не замечал этого. — Ты знаешь, что по крайней мере
четверть сортов вина в магазинах на вкус отдает пробкой? Замечала?
— Нет.
— Люди не знают, чего ждать от вкуса. Они просто понимают, что это
вино, — и пьют его. Они верят ЭТИКЕТКЕ.
Теперь я сообразила, для чего понадобилась эта поездка в Испанию и почему ее
организовали так скоропалительно. Раньше он ни разу не упоминал о
лучшем
друге
в Мадриде.
— Что это за афера, Стеф? Ты во что вляпался?
Я сидела у Стефа на кухне и пыталась есть цыпленка. Порция была солидная —
ножка и часть грудки. И семь жареных картофелин —
семь.
И целая гора зеленых бобов — они грозили вот-вот посыпаться с тарелки. Все
это долго тушилось в подливке. Стеф поведал, что весь фокус кроется в масле
с чесноком и эстрагоном, которым он полил цыпленка, перед тем как поставить
в духовку. Я машинально улыбалась, стараясь не думать обо всем, что умяла
незадолго до этого: утиные сердечки, гусиная печенка, блюдо грибов,
капуччино, черный пудинг, суп-пюре из омаров, гребешки с кремовым соусом,
черника и красная смородина с желе из шампанского. Порции маленькие, но в
желудке они громоздились горой. Отрезав тонкий лоскутик курятины, заставила
себя отправить его в рот. Теперь предстояло сжевать — и смириться с новой
мешаниной вкусовых ощущений. Стеф тем временем подлил мне дешевого вина,
прикидывающегося
Хосе Марией Маркесом
, и похвастался, какую лихую он
затеял махинацию. Это было его детище. Стеф вышел на связь с этикеточным
типом, с владельцем грузовика, с поставщиком дешевого вина — словом, со
всеми. Стеф считал, что ничем не рискует — на передовой отдувается шайка
чокнутых испанцев, а сам он ловит кайф у себя дома на Брик-лейн в компании
жареного цыпленка, трех сотен краденых компьютерных игрушек и таксистки на
пять лет старше его, некогда великолепные формы которой вот-вот сгинут под
ведром соуса и тонной кулинарных шедевров.
Пока Стеф распинался про затею с вином, я вглядывалась в его лицо. Бледно-
голубые глаза, окруженные тенями — результат сборищ, бессонных ночей,
перетекавших в дни и снова в ночи... Чудесные светлые ресницы, придающие ему
облик невинного младенца... Следила за движениями чувственного рта, за
ямочками, то появляющимися, то исчезающими на щеках, и думала: как я могу
сидеть спокойно и позволять этому волшебному мальчику губить собственную
жизнь? Ведь Стеф действительно волшебный. В нем есть нечто особенное. Как бы
это объяснить? Он хорош в постели — но это само собой разумеется. И у него
изумительные руки, каждое его прикосновение — это нечто необыкновенное. И он
замечательный слушатель — помнит все, что я ему говорила, и никогда меня не
судит. И инстинктивно чувствует, когда что-то не так. Как сейчас.
— Кэт, ты чего? Ты к еде даже не притронулась.
Я с трудом одолевала следующую картофелину. К жареному пейзажу на тарелке я
толком не прикасалась — просто перемешала его так, чтобы он казался
поменьше.
— Я тревожусь за тебя, Стеф.
— Тревожишься? Почему?
— Кажется, на этот раз ты влип по уши. Мне бы не хотелось, чтобы это
все кончилось тюрьмой.
— Ага, Кэт, радость моя. Буду сидеть дома как паинька и готовить
цыпляток, да? — Ямочки исчезли. Стеф со стуком бросил вилку на пустую
тарелку и отнес ее в мойку.
— Стеф, подумай как следует. Если этих испанцев поймают, они все
повесят на тебя. Им же надо будет как-то отмазаться, верно? Сам посуди.
— Значит, мне нужно позаботиться, чтобы их не поймали. — Стеф взял
со стола пачку сигарет. — Это все, что ты намерена съесть, после того
как я столько времени потратил на готовку?
— Прости. — Я отложила вилку. — Кажется, у меня пропал
аппетит.
Нас отвлекло шумное появление Джимми и Эдди: они ввалились с хохотом и
пьяными шуточками, расцеловали меня в обе щеки, сграбастали в объятия Стефа
и смели остатки цыпленка. Вскоре уже Эдди растягивал рот в заискивающей
улыбке, демонстрируя мне золотые зубы, а Джимми требовал у Стефа подробности
истории с вином и медленно тянул:
— Ты крут, Стеф, ну ты и крут.
Через час они дозрели: кто-то откупорил бутылку виски, появились карты.
Обычно я покер люблю — но не сегодня.
— Извини, Кэт. — Стеф виновато пожал плечами. — Первый вечер
после приезда, сама понимаешь. Не могу же я парней кинуть, верно?
— Не беспокойся. Я сама в раздрае. Увидимся попозже.
Стеф ущипнул меня за зад, когда я пробиралась мимо него, подмигнул — и
вернулся к своим картам.
— Куколка ты у меня, Кэт, — заметил он. Да уж.
Цвет. Вокруг меня, рушится на меня, слепит меня. Я отбиваюсь, шарю руками,
пытаюсь отыскать ту грань, где кончается цвет и начинается мир, — но
нет начала, нет конца. Я не могу дышать — воздух насыщен цветом, вытесняющим
кислород.
Что это? Не твердь, не жидкость, не газ —
просто цвет. Этого цвета не существует в спектре, его невозможно описать.
Я шатаюсь, спину скручивает судорога. Глаза широко распахиваются, я знаю,
что не сплю, но вокруг только цвет, подстерегавший меня в темноте. Что за
черт, где я?
— Кэт? Кэт, все в порядке. Все хорошо. Это Стеф, слышишь? Стеф.
Вспыхивает лампа, и цвет исчезает. Я вижу комнату Стефа: старая шляпа в
углу, стереосистема с массивными черными динамиками, стол, компьютер,
нераспакованный рюкзак, гора белья, грязных рубашек, пакетиков с
презервативами. Стеф обхватывает меня руками, притягивает к груди.
Золотистые волоски щекочут мне ноздри. От Стефа несет куревом, но табак не
может заглушить запах свежих чернил.
Я вся в поту, сердце гулко колотится.
— Расслабься, детка, ты со мной. Все в порядке. Собравшись с силами, я
заговорила:
— Опять этот сон, Стеф. Тот самый, я рассказывала. Цвет.
— Я знаю. — Его волшебные пальцы гладили меня по голове.
Мы полежали так некоторое время. Стеф успокаивал, поглаживал меня, и
постепенно сердцебиение унялось. Меня отпускало.
— У меня тут подарок для тебя, — сказал Стеф, когда я
приподнялась.
— Подарок?
Стеф встал и потащился к рюкзаку. Распустил завязки, залез внутрь,
выбрасывая мятые майки и носки, — и вот наконец появилась небольшая
коробка. Я волновалась как ребенок. Что же он мне привез?
Кукла. Пластмассовая кукла-цыганка, танцующая фламенко, в пышном красно-
золотом платье. Кастаньеты в руках, гребень в волосах.
Я почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы.
— Ты помнил...
— Ну конечно. — Стеф ухмыльнулся; разметавшиеся волосы падали ему
на глаза.
Я и забыла, что рассказывала ему об иностранных куклах, которых собирала в
детстве. Стеклянная горка у меня в комнате была забита ими. Французские,
немецкие, итальянские, бельгийские, югославские — какие угодно.
Пластмассовые улыбающиеся личики и национальные костюмы. Не знаю, что
сталось с моей коллекцией. Может, отец выбросил куколок, а может, они и
сейчас в моей старой комнате — вместе с остальными игрушками.
Я открыла прозрачную коробку и вытащила куклу. В красных туфельках на
высоких каблуках, она стояла на маленьком деревянном постаменте. Я
приподняла юбочку, чтобы проверить, как всегда делала это в детстве, есть ли
на кукле трусики. На ней оказалось маленькое белое бикини. Я обернулась,
чтобы поцеловать Стефа.
— Спасибо!
— Да ради бога. Теперь залезай в постель и расслабься. Я там в Испании
ухватил такое миндальное масло — это будет массаж всей твоей жизни.
Пятница, утро. Основательная тренировка в спортзале. Немудрено, что после
всего съеденного меня мучили кошмары! Я собралась было с утра пораньше
зарулить к Джонни и уже подъезжала к
Слону
, но поняла, что для полного
счастья мне недоставало именно этого. И свернула к Бэлхему. И правильно
сделала, хотя и пришлось турнуть какого-то хмыря — табличка над тренажером
предупреждала, что нагружать сердечно-сосудистую систему можно не более
двадцати минут, а этот пройдоха резвился все сорок. Делал вид, будто в
надпись не врубается, но со мной такой номер не пройдет.
Когда наклон уменьшился до нуля, я позволила мыслям вновь сосредоточиться на
Стефе — на его шелковистой спине, на плечах, прямых, будто вешалка, на его
нежных щеках. В одно прекрасное утро этот маленький засранец проснется в
горе такого дерьма, что на одном мальчишеском обаянии вылезти оттуда будет
трудновато. И не хотелось бы мне это увидеть. Я слишком его люблю.
Да я их всех люблю. В этом-то и беда. Жизнерадостность Стефа, его волшебные
руки; нежные губы и трогательная беспомощность Джоэла; гремучая смесь из
привязанности и непредсказуемости Эми; спокойная твердость и
самоотверженность Ричарда, а что до Джонни... его трагедия, надо полагать.
Вот поэтому я и держу зубные щетки в шести ванных комнатах по всему Лондону.
Поэтому у меня пять мобильников, мешки под глазами и несоразмерные траты.
Поэтому я и просыпаюсь каждое утро в полном раздрае, совершенно сбитая с
толку. Никогда не помню, где я, — знаю лишь, что не дома.
К себе я заскочила только принять душ и переодеться. Оставаться в здравом
рассудке среди гор этих чертовых коробок просто невозможно. Бублики. Хорошие
бублики из хорошей пекарни возле дома Стефа. Я ухватила их по дороге домой и
теперь поставила подогреваться в сливочном сыре. А сама проверила сообщения
на мобильниках.
Розовый — Эми: Кэти, нам нужно поговорить. Что с тобой творится? Перезвони мне
.
Голубой — Джоэл: Привет, Кот. Был сегодня на новой работе. Вообще неплохо, только у одной девчонки оказались вши. Когда заедешь?
Желтый — Стеф: Сахарочек-пирожок, булочка медовая
.Красный — Джонни: ничего.Зеленый — Ричард: Привет, Китти. Тут кое-кто хочет с тобой поговорить
.Дотти: Китс, ты к нам приедешь? Пока
.Мы с Ричардом и Дотти сидели в цирке-шапито Зиппо
и дожидались начала представления. Это был первый день выступлений в парке Финсбери, и помещение постепенно заполнялось народом. У нас были лучшие места.В проходе клоун бросал на палочки пластмассовые кольца, и Дотти захотела одно из них. Но вместо кольца получила мороженое в пластмассовом стаканчике.— Ложку, пап! Я хочу ложку.— Волшебное слово, Дотти, — подсказал Ричард.— Абракадабра, — моментально откликнулась она.Мы захихикали, и Дотти приосанилась. Уж она-то всегда знает, что делает.Я засунула руки в карманы и в правом обнаружила какой-то листок бумаги. Это что такое? А, письмо от отца.Мимо пробиралась крупная негритянка с тремя детьми, и мы отступили в проход, давая ей дорогу. Я держала мороженое Дотти. Мы с Ричардом встретились глазами, и я покраснела, чего со мной обычно не случается. И зарделась еще больше, когда Ричард улыбнулся.— Китс, а можно мне шляпу?Глаза у Дотти карие. Совсем как у отца, только еще больше. Нос тоже отцовский, чуть-чуть вздернутый. А темные кудри, должно быть, от матери. Вообще-то волосы Дотти напоминают мои. Господи, все вокруг, наверное, думают, что она МОЯ.Мы снова сели. Ряды стояли тесно — пришлось устраиваться боком. Дотти болтала ногами. Ее любимые лакированные туфельки были запачканы грязью.— Веди себя пристойно, Дотти, — одернул ее Ричард.Пристойно! Ну откуда он такой взялся? Ей же скучно, она ждет, когда наконец начнется представление. Ей хочется увидеть акробатов, лошадок, дрессировщиков. И мне тоже хочется.— Ну так как? — спросил Ричард.— Никак!Ричард даже подскочил, и до меня с опозданием дошло, что он просто пытался завязать беседу.— Рулю понемногу. Работаю.— А-а. Ясно.— Пап! Шляпа!Слава богу, здесь Дотти. Напряжение было такое — хоть ножом прорубайся. Дотти сидела между нами, и Ричард не мог обратиться ко мне шепотом. Значит, не будет изводить меня разговорами о той перепалке — хотя, судя по всему, воспоминания о ней до сих пор не давали ему покоя. Ричард тер лоб и сжимал виски — словно головная боль гнездилась именно там, где начинали редеть его песочные волосы.Торговец шляпами и светящимися жезлами стоял теперь прямо перед нами, и мы уже не могли делать вид, будто не замечаем его.— Ты не против, если я... — обратилась я к Ричарду, залезая в карман куртки за бумажником.Он махнул рукой, соглашаясь, а Дотти восторженно захлопала в ладоши. Я расплатилась и вложила покупки в ее липкие цепкие пальчики. Не помню, ходила ли я в цирк с родителями. Вряд ли отцу понравилась бы такая затея. Для него это бессмысленные забавы — ни тебе гимнов, ни церемоний, ни затхлого, спертого воздуха, как в школьном коридоре. — А?Ричард говорил что-то, но я пропустила его слова мимо ушей.— Я сказал, вчера звонила Джемайма.Вот тут я встрепенулась. Джемайма — мать Дотти.— Что ей понадобилось?— Просто узнать, как Дотти. — Но вид у Ричарда был не слишком уверенный.— Если не ошибаюсь, раньше Дотти ее не особенно интересовала.Ричард перевел взгляд на малышку. Та помахивала жезлом и смеялась. — Нет, — проговорил он. — Не интересовала. Не могу отделаться от ощущения, что она что-то затевает.— Ты же не думаешь, что она хочет забрать девочку?Ричард помотал головой, но было заметно, что он полон сомнений. Три года из почти четырехлетней жизни Дотти ее мать провела в Париже, с другим человеком, и за это время ни разу не видела дочь, да и не выражала желания увидеть. Но на лице Ричарда читался страх — мышцы у рта напряглись, он нервно растирал лоб. Этот страх, наверное, не отпускал его с того самого дня, как Джемайма ушла, а теперь только усилился. Ричард неожиданно показался каким-то маленьким; он съежился в своей куртке, пристроился поближе к дочери, нахохлился над ней с обычной своей суетливой заботливостью. Я протянула руку и погладила его по теплой щеке. В ответ Ричард улыбнулся.Раскатилась барабанная дробь, оркестр заиграл беззаботную, веселую мелодию, и на арену выбежал дрессировщик в черно-белом костюме Пьеро; на щеке серебром поблескивала огромная слеза. Прожектор, словно лунный луч, скользнул по лицам зрителей — и я вздрогнула, охваченная паникой. По ту сторону арены мелькнуло знакомое лицо. Оно тут же затерялось среди множества других лиц, но я отчетливо видела... ведь видела же?.. Луч осветил это лицо лишь на мгновение, так что ничего не стоило ошибиться, и все же я сидела как на иголках, когда появилась девушка в желтом, усыпанном блестками наряде и принялась танцевать с веревкой из шелковых платков, крутясь и кувыркаясь; ослепительная улыбка ни на миг не покидала ее лица.Было еще светло, когда мы шагали по траве к машине; в воздухе висел тяжелый запах хот-догов. Ричард обнимал меня, Дотти чирикала без умолку. Ей больше всего понравилась собачка — нет, канатоходцы, или нет, клоуны, которые поливали друг друга водой. Я старалась скрыть разочарование: не было ни львов, ни слонов, ни обезьян. Казалось бы, радоваться надо, что в этом цирке не держат в клетках и не морят препаратами диких животных, но я эгоистично мечтала о куда более опасном зрелище: щелкает бич, сверкают белые клыки, разверзаются пасти-пещеры. Наконец Дотти вынесла вердикт: лучше всего было, когда на арену вытащили ее папу и заставили вместе с тремя другими папами биться с клоунами. Папа стал гвоздем программы. Как всегда.Рука Ричарда еще крепче обвила мою талию. Я обняла его в ответ.— Как насчет китайского ресторана? — осведомился он.— Макдоналдс
, Макдоналдс
, — запищала Дотти. Быстро схватывает.И тут... Господи, опять она? В нескольких шагах впереди нас. В пятнистой, а-ля далматинец куртке и джинсах от Пола Смита. Вот обернется сейчас и узрит идиллию: я топаю с незнакомым мужчиной и с ребенком. — Вот черт. — Я резко остановилась.— Китти, что-нибудь не так?Ни одной мысли в голове. Мои миры столкнулись.— Китти?А что это за девица? С кем это Эми вышагивает под ручку? Они уходили все дальше, к деревьям. Кажется, смеются... Короткие волосы, хлопчатобумажная куртка — уж не Черил ли? Нет, на Черил не похожа. Ох, не стоит мне так на них пялиться. Вдруг она почувствует...— Китти, что с тобой? — Обняв меня за плечи обеими руками, Ричард заглядывал мне в лицо. Дотти скакала вокруг нас и читала заклинания.Надо что-то сказать. Что угодно.— Ключи. Я потеряла ключи от машины. Наверное, уронила в шатре.— Я вернусь, посмотрю, — вызвался Ричард, галантный он мой. — Постой тут с Дотти.— Не надо, я сама схожу. — И я припустила обратно к шапито. Проскочила.Раньше таких накладок не случалось. Не нравится мне это.Мы уложили Дотти в постель, и теперь я пила чай у Ричарда на кухне, за уютным стареньким столом. Сам Ричард разгружал посудомоечную машину. Биг-Мак
покоился у меня в животе как глыба гранита. Я все время думала о парке Финсбери. Больше не следует ходить туда с Ричардом. Или с Эми.— Я словно вернулся в прошлое, — говорил Ричард, гремя тарелками. — Этот запах смолы и навоза... Леденцы, пластмассовые сиденья... А вот масштабы не те. Цирк тогда казался огромным, и канатоходцы ДЕЙСТВИТЕЛЬНО балансировали под самыми небесами. А теперь все какое-то маленькое, ты согласна? Хорошо бы взглянуть на все глазами Дотти и увидеть так, как видит она. Как бы я хотел снова стать ребенком... А ты?— Боже упаси.Самое неприятное в парке Финсбери — то, что находится он на полпути от Ислингтона до Крауч-Энда, ничейная земля между Эми и Ричардом.— Значит, ты была несчастна в детстве?— Как и все. Ты же не будешь утверждать, что блаженствовал с самого рождения и до того дня, когда пришлось задуть восемнадцать свечек?— Ты знаешь, о чем я.А ведь в Лондоне полно таких ничейных территорий. Я запросто могу налететь на Джонни, выходя из метро на Лондон-Бридж вместе со Стефом. Буду прогуливаться воскресным утром вдоль Большого канала с Эми, а Стеф проедет мимо на велосипеде. Опасность может подстерегать вовсе не только у их домов. Вдруг Джоэл отправится после танцев на прогулку в Ковент-Гарден, Эми заскочит в бар по соседству за джином с тоником, Ричард с Дотти завернут в молочную Нилз Ярд
за натуральным сыром, Стеф вывалится из Белго
, нагрузившись пивом и колбасой из оленины, а пьяный Джонни, шатаясь, попытается ему наподдать с размаху и вырубится прямо посреди тротуара. По выложенному плиткой полу скрипнули ножки стула, Ричард сел рядом со мной и взял меня за руку.— Китти, ты за много-много миль отсюда. Ты весь день такая.— Извини. — Я попыталась улыбнуться. — Мне действительно понравилось. Я про цирк.— Останешься на ночь?Я высвободила руку и потянулась к кружке. Чай остыл.— Я бы хотел, чтобы ты осталась.— А раньше ты что говорил?— Забудь. Я хочу, чтобы ты осталась. — Глаза у Ричарда были печальные. Он смотрел в окно взглядом, полным тоски.— Не могу. Надо работать. Эту ночь пропускать нельзя.Ричард вздохнул и вернулся к посудомоечной машине.— Не сердись.— Да я и не думал! — И грохнул дверцей буфета.— К таким обязательствам я не готова, Ричард. Хотелось бы мне сказать да
, но — нет. Если я и перееду сюда, ничего хорошего из этого не выйдет, я же знаю. Слишком рано... Это будет нечестно по отношению к тебе. Да и к Дотти, если уж на то пошло.— Ха, взгляни-ка! — Ричард крутил длинную деревянную ложку, как завзятый жонглер. Но тут же сбился, и ложка упала. А когда Ричард поднял ее, лицо у него снова было серьезное. — Не беспокойся, Китти. К этому разговору мы больше не вернемся. Я все понял. Мне это не нравится, но я все принял к сведению. Больше я на тебя наседать не стану.И что прикажете думать? Совсем недавно Ричард заявил мне, что не следует оставаться здесь на ночь, если я не собираюсь окончательно переехать к нему. Мол, с тем же успехом можно предлагать изголодавшемуся человеку крошки вместо пирога. Я ответила, что пирог можно или сберечь, или слопать, — думала, что Ричарда это рассмешит. Не рассмешило.— Ну, мне, пожалуй, пора. — Я неохотно поднялась на ноги. Эта кухня, наверное, моя любимая комната в мире.Ричард приблизился, я ощутила его горячее дыхание на своей шее, и уже через минуту я укладываюсь на спину на своем любимом столе и расстегиваю одежду, а Ричард взбирается сверху, вытаскивая из штанов свой член. Вот что я еще в нем ценю. Член у него большой, и он умеет им пользоваться.7Красный мобильник. Джонни.— Кэйти?— Джонни, куда ты запропастился? Хрен знает сколько дней тебя не было!— Не заводись. И так голова лопается. — Слушай, я сейчас за рулем. Я перезвоню, хорошо? Только не пропадай больше. — Я действительно катила по Вуд-лейн с двумя поддатыми девицами из Би-би-си на заднем сиденье.— Заезжай, Кэйти. Повидаемся.На часах только половина десятого, и мне предстояло вкалывать целую ночь. Кроме того, на моей коже еще сохранился запах Ричарда. Умеет же мальчик выбрать момент.— Кэйти?— Сейчас не могу, Джонни. Слушай, я скоро перезвоню, ладно? Я людей везу.— Ты должна приехать. ПОЖАЛУЙСТА, приходи. — Этот его жалобный и вкрадчивый тон... Пятилетка к мамочке просится.Одна из девиц говорила, что увидеть Джереми Паксмена — не такая уж редкость, да и Френча и Сондерса тоже, а вообще ей уже осточертело натыкаться на всяких звезд в баре телецентра. И обронила между прочим, что как-то повстречала в коридоре Майкла Кейна.— Кэйти, у меня снова эта мигрень. Сил нет терпеть.— Джонни, я же сказала, что перезвоню. Я на работе.Я выключила мобильник. Мы были на Уэствей — моей самой ненавистной дороге во всем Лондоне. Когда я только готовилась получить значок, мне являлись в кошмарах серые ленты, перехлестывающиеся, пересекающиеся друг с другом, ленты без начала и конца. И в самом сердце этих снов таился Уэствей. До тех пор, пока мне не начал сниться цвет, это был самый мучительный из всех кошмаров.— Я ему так сразу и сказала: со мной, мол, этот номер не пройдет, — говорила одна из девушек. — Пока он с НЕЙ — никаких. За кого он меня принял?— Ну а потом что?— Как — что? Да отымела его!Обе так и закатились, разбрызгивая во все стороны слюну. Девица, которая кого-то отымела, потеряла равновесие и чуть не съехала на пол, что вызвало новый взрыв смеха. У ее подружки тушь растеклась по щеке. И вдруг она перестала хихикать; при напускной веселости глаза у нее оставались грустными. Я вспомнила дрессировщика в костюме Пьеро.— Но больше я с ним не сплю. А то возомнил, ублюдок, будто ему все позволено.Тут девчонка перехватила в зеркале мой взгляд, и я, смутившись, отвернулась. Нечего подслушивать — надо приводить в порядок собственные амурные дела.Джонни...Он появился в моем такси ненастной ноябрьской ночью, три года тому назад. Проезжая у Кингз-Кросс, я увидела высокий темный силуэт: полы пальто развеваются на ветру, л...
Закладка в соц.сетях
