Жанр: Любовные романы
Такси!
...чишься. Ладно, подруга, выкладывай очередную
мудрость. Мудрость мне сейчас до зарезу нужна.
Пауза. Я услышала вздох Винни. От телефонной трубки несло гнилью. Так пахнет
дыхание больных людей. Мои деньги тикали и тикали...
— Что ты собираешься делать? — спросила в конце концов Винни.
Бип-бип-бип — я старалась затолкать в щель последнюю монетку. Она выскочила
снизу. Я наклонилась, подобрала, поплевала на нее и снова запихала в щель. И
взвыла — поскольку задела вшитую трубку и потревожила ребра. Трюк, однако,
удался: автомат монетку принял. Это мама научила меня такому приему.
— Так что ты будешь делать? — настойчиво спросила Винни.
— А я знаю? Я не могу загадывать дальше чем на несколько дней. Просто
живу и жду, когда из меня эту гребаную дрянь выкачают.
Старая леди, шествовавшая мимо на костылях, пронзила меня злобным взглядом.
Будь у меня свободный палец — показала бы ей.
— Кто-нибудь из
них заходил?
— Из них? Ты имеешь в виду... Нет, конечно. С ними всё. Со всеми. Кроме
Джонни, может быть... Нет, я видела только Кева.
— Что? Ты о Большом Кеве? Из
Крокодила
? — Винни явно обалдела.
— Ага. О нем самом. Я ему позвонила, и он съездил ко мне домой. Привез
кое-что из вещей. Знаешь, Вин, за последние пару дней я поняла кое-что
важное о своей жизни.
— И что же?
— У меня ее нет.
Пошатываясь, я медленно брела обратно в палату. В правой руке я несла
бутылку, а с левой стороны — там, где ушибленное колено, — опиралась о
костыль. Такой крен был не слишком полезен для груди — сломанные ребра
вдавливались так, что перехватывало дыхание; место вокруг вшитой трубки
саднило. Но я упорно заставляла себя двигаться. Не могу валяться все время в
койке. Да и голова уже получше, чем вчера, — осталась лишь ноющая боль
и время от времени казалось, будто в черепушке что-то порхает — подпрыгивает
и приземляется.
Все, что я могла делать, — это плестись обратно в постель, и то по
дороге пришлось прислониться к стенке, чтобы отдышаться. Как представлю себе
беговую дорожку... Я увидела собственную тень на противоположной стене и
содрогнулась: нечто сутулое, сгорбленное... Будто вырядилась для Хэллоуина.
За сегодняшний день я изучила этот коридор вдоль и поперек. Отколотая
кафельная плитка у огнетушителя, сырое пятно на потолке возле лампы, проход,
ведущий к лифтам... Я, наверное, протопала здесь уже восемь или девять раз.
То целенаправленно — позвонить Винни или в туалет, — то просто чтобы
прошвырнуться. Удивительно: все видишь совсем по-иному, когда движешься
медленно, сосредотачиваясь на каждом шаге, на каждой детали. Мир меняется...
Мелочи выходят на первый план. Все становится более сложным, более
реальным... И менее похожим на лабиринт.
Я приближалась к посту сиделки. Люди в форме сновали туда и обратно. Даже
того ветерка, который поднимается от их беготни, сейчас хватит, чтобы
свалить меня с ног. По очереди трезвонили два телефонных аппарата на столе,
и высокая стриженая медсестра по имени Фрэнсис хватала то одну, то другую
трубку. Я слышала ее ровный голос, повторяющий снова и снова:
— Больница герцога Эдинбургского. Оставайтесь на линии, пожалуйста.
Свернув налево, я прохромала в длинную прямоугольную палату, с обеих сторон
здесь тянулись койки, в том числе и моя. Третья справа.
Страшила Джули сидела на соседней кровати и, откидывая за ухо прямые волосы,
оживленно щебетала с посетителем; худой седой мужчина со спины напоминал
моего отца. В кои-то веки Джули смахивала на человека: углы ее тяжелой
квадратной физиономии от ухмылки несколько закруглились. Но вот она заметила
меня и ткнула в мою сторону пальцем.
Вот она
, — произнесли ее губы.
Когда беловолосый гость обернулся, порхание у меня в голове сменилось
бешеной свистопляской.
— Ну вот. Приходит в себя... — Голос сестры Ивонны.
Тысячи цветных пятен кружились у меня перед глазами. Кровь в голове шумела,
как вода, прорвавшая дамбу.
— А теперь — в постельку, хорошо? — Сестра Фрэнсис одновременно
поддерживала меня и пристраивала костыль возле кровати; сестра Ивонна вынула
из моих взмокших ладоней бутылку и откинула одеяло.
— Хорошо, что мы рядом оказались, — заметила она. — Наша
малышка Кэтрин, мистер Чит, очень удачно в обморок упала.
Везучая я.
— Вам сейчас надо полежать и отдохнуть, Кэтрин, — сказала сестра
Фрэнсис. — Вы себя немножко переутомили.
Я все еще была словно пьяная. Медсестры сгрузили меня на кровать, укрыли
одеялом, подсунули под голову подушки. От меня самой толку было как от
тряпичной куклы. Бутылку поставили на пол.
— Она в порядке? — Первые слова, которые я услышала от отца за
пятнадцать лет.
Где-то в отдалении заливалась Джули:
— Я тут со щитовидкой. Три года понадобилось, чтобы меня обследовали
по-настоящему. Три года страданий.
Когда сестры направились к двери, захотелось кинуться к ним, умолять, чтобы
не оставляли наедине с отцом, но я была слишком разбита, чтобы говорить. А
он просто стоял и пялился на меня своими бесстрастными директорскими
глазами.
— Как ты узнал, что я здесь? — выдавила я между неровными вдохами
и покосилась на стакан с водой на тумбочке.
Он опередил меня, метнулся к стакану, протянул мне. Наши пальцы
соприкоснулись, и я отдернула руку, ощутив холод его кожи.
Он подождал, пока я выпью воду, потом пробормотал:
— Может, я задерну полог? — Голос мягче, чем я запомнила.
Я хотела отказаться — не хватало только остаться с ним наедине, — но
тут Страшила Джули ударилась в цветистые описания своей операции на
щитовидке, и я торопливо кивнула.
Зеленая занавеска, зашуршав, сомкнулась вокруг нас, и я запаниковала,
очутившись вместе с отцом в этом коконе. Он засуетился, выискивая, где бы
пристроить оранжевый пластиковый стул, и до меня дошло, что психует отец
ничуть не меньше моего. Уголок тонкого рта подергивался, а руки дрожали,
когда он придвигал стул к кровати.
Отец нервно смотрел на бутылку и на трубку, которая тянулась от нее к моей
пижамной куртке. Его подавленность придала мне сил. Дурман заклятия
рассеивался.
— Постарел ты, дорогой родитель. Постарел и устал.
Отец опустил глаза и принялся теребить пуговицу макинтоша.
— Что случилось, Кэтрин? Расскажи мне.
— Въехала кебом в грузовик. Не лучшая идея, конечно. Хорошо еще,
грузовик на месте стоял.
Я отметила, как блестят его черные ботинки. Похоже, он по-прежнему чистит их
каждый вечер. Раньше он чистил и мамину обувь, и мою, а потом выстраивал
туфли в ряд возле парового котла.
— Но тебе наверняка и так уже все рассказали. — Я изобразила
подобие саркастической улыбки.
— Мне сказали, что ты была пьяна.
— Ой, да пошел ты!
Отец вздрогнул, поднес дрожащую руку к глазам, потер лоб. Я ощутила, как мою
разукрашенную синяками физиономию согревает улыбка. Сколько раз я посылала
его в мыслях, а вслух — еще никогда.
Придя в себя, он предпринял еще одну попытку:
— Что ты натворила, Кэтрин? Садиться пьяной за руль — это так на тебя
непохоже.
— Откуда тебе знать, что на меня похоже? — Но усталость брала
свое, мне уже было не до баталий. Я тяжело откинулась на подушку. — Ты
прав. Это на меня непохоже. Если хочешь знать, я той ночью... была слегка не
в себе. Если хочешь знать, я хотела умереть.
Дрожь пробрала меня при этих словах, и я закрыла глаза... Мне сказали, что
я, видимо, успела повернуть руль, потому и не впечаталась прямо в кузов.
Основной удар, сказали, пришелся на левую часть кеба — дверцу надо мной
сплющило, как будто она была из фольги. И еще сказали, что я довольно удачно
приложилась об руль — не будь пристегнут ремень, пролетела бы точно сквозь
ветровое стекло и искромсала морду в кружево. Была бы как Джонни, а то и
хуже... Но сама я ничего этого не помнила. Только оранжевые огни такси, от
которого я увернулась, — и все. Лишь безымянный цвет вокруг.
— Видишь, пап, у меня всё как у мамы. Это пряталось во мне, как и в
ней, ждало своего часа.
Я заставила себя открыть глаза и повернуть голову так, чтобы видеть его.
Папино лицо было мертвенно-бледным. На впалых щеках и под глазами залегли
темные тени. Я ждала, что он что-нибудь скажет, попытается ответить, и вдруг
поняла, что отец не в силах говорить. Он старался сдержать слезы. От тишины
мне стало не по себе, и я попробовала разрядить обстановку:
— Пап, а ты знал, что когда людей уносят с места аварии, то их кладут
на доску со специальным покрытием? Классная штука! А вокруг головы
обертывают штуку вроде губки — на случай, если шея сломана.
Эта губка — такая мерзость: лежишь, шелохнуться не можешь, все вокруг
приглушено... Прямой путь к клаустрофобии. Пялишься в потолок, а над тобой
мелькают чьи-то лица, чего-то спрашивают, фальшиво лыбятся...
— Права, конечно, отберут. Думаю, года на три. А вот значка мне больше
не видать — это факт. Кеб списали.
Фарэвеи
вообще-то мощные, но плохо
сочетаются с грузовиками. Бедная Мэв, наверное, в гробу перевернулась.
— Что ты будешь делать? — Голос у отца был совсем слабый.
— Без понятия. — Мой голос не лучше. — Воды еще не нальешь?
Отец наполнил стакан из кувшина. Постаравшись не касаться папиных пальцев, я
взяла стакан и отпила глоток. Отец снова устроился на стуле. Руки на
коленях, пальцы сплетены.
— Я тебя видел. — Он робко покосился на меня. — На
заупокойной службе. Видел, как ты убежала. Заметил только тогда, когда ты
была уже у холма. Глаза у меня уже не те, но я знал, что это ты... Там еще
был мужчина в спортивном автомобиле, он побежал за тобой. И я слышал, как он
зовет тебя по имени... Почему ты убежала?
— Я и не собиралась там быть. Мужчина, которого ты видел... Он заманил
меня туда.
— А-а... — У отца был разочарованный вид. — А я думал...
— Нет. — Я сделала еще глоток и поставила стакан в сторону. Как же
мне хотелось остаться одной. — Слушай, может, пойдешь? Я хочу
отдохнуть.
Отец будто и не слышал:
— Кэтрин, я знаю, что наломал немало дров. Я просто не мог после... Ты
так похожа на нее.
— Папа, я не хочу этого слышать.
— Я был рад, когда ты ушла к Мэв. Я не знал, как справиться с тобой.
Как справиться со всем. Когда мне предложили раньше срока уйти на пенсию,
это было такое облегчение...
— Папа, сделай одолжение — мне из легкого эту хрень откачивают...
— Мэв была так добра. Ты ведь, наверное, и не знала, что она постоянно
приходила и помогала мне с уборкой? Она оставалась на чашку чая и
рассказывала, как у тебя дела...
—
Папа...
Внутри все дрожало и дергалось, я хватала ртом воздух.
Как же он постарел. Стал одним из тех усохших, дряхлых старичков, которые
бредут от автобусной остановки с сумкой, набитой продуктами; у них печальные
худые лица и непомерно большие уши.
— Извини, я не хотел огорчать тебя и утомлять. Просто когда этот
человек позвонил и сказал, что ты здесь...
— Какой еще человек?
— Я так беспокоился за тебя, Кэтрин. Знаю, прошлого не поправишь, но я
надеялся... я надеюсь, что мы сможем быть друзьями. Хочешь, поживи у нас с
Патрицией, когда тебя выпишут. Тебе же нужно будет время, чтобы прийти в
себя, встать на ноги.
— Эй, погоди. — В голове у меня бушевала целая лавина. Факты,
воспоминания разъезжались, ускользали, я не знала, за что ухватиться. И
выпалила наугад: — Что еще за Патриция?
Покраснел! Мой отец покраснел!
— Это... моя знакомая дама.
— Твоя —
кто?
— Мы вместе чуть больше года. Я встретил ее в группе психологической
поддержки для перенесших душевную травму.
Он — в группе психологической...
Отец выпрямился на стуле. И будто вырос дюйма на три, прямо у меня на
глазах. Мне нужен кодеин — срочно.
— Я должен был как-то помочь себе. Почти четырнадцать лет я прятался от
мира. Четырнадцать лет. Да, я обязан был уделять Мэри больше внимания. Да, я
обязан был стать для тебя гораздо лучшим отцом. Но прошлое не изменишь, ведь
так?
Чудно слышать, как он произносит ее имя.
— Не могу представить, как ты сидишь в библиотеке, или в церкви, или
еще где и изливаешь душу перед незнакомыми людьми.
— Знаю. Странно, да? — Папа нервно хмыкнул, но его лицо тотчас
снова стало серьезным. — Кэтрин, я любил твою мать даже больше, чем...
Но теперь... Теперь я встретил Патрицию. Она... замечательная.
— Замечательная? — Резкий укол в ребрах. Отец снова покраснел.
Меня сейчас вывернет! — Да. Замечательная. Она прекрасная женщина.
Заупокойная служба — это ее идея.
Неужели папа действительно мог измениться? Сначала я этого не заметила, но
он заговорил о Патриции — и я уже вижу... Тот же макинтош, надраенные до
блеска ботинки, ручка в нагрудном кармане, та же манера сплетать пальцы —
но, похоже, он обрел смысл в жизни. У него есть женщина по имени Патриция —
и у нее бывают идеи.
— А сюда заявиться — это тоже ее идея?
— Нет. Это уже моя. Мне давно следовало прийти, но мы уезжали на неделю
в Париж. Вернулись только сегодня утром. Тогда я и получил сообщение.
Мой отец и какая-то женщина... Залезают на Эйфелеву башню, гуляют вдоль
Сены, ходят по Лувру, лопают улиток... Возвращаются домой...
— Какое сообщение? Кто тебе сказал, что я здесь?
— Сообщение на автоответчике. От какого-то Джейми.
— Джейми? Не знаю никакого Джейми.
Папа был озадачен:
— А я думал, что это тот мужчина, который тогда бросился за тобой. В
спортивной машине.
— Папа, а ты уверен, что его зовут не Крэйг?
— Конечно, уверен. Джейми Лоуренс. Именно так.
На этом мои силы кончились. Мне нужен был отдых. Веки отяжелели.
— Па, мне спать пора.
Отец медленно поднялся на ноги, начал застегивать макинтош. Но мысли у него
носились где-то еще.
— Ты подумаешь о моем предложении, Кэтрин? Насчет того, чтобы пожить у
нас.
— Па, дай я отдохну. Мне сейчас не до того. Папа снова стал печальным.
А чего он ждал?
Придет, скажет
извини
— и все пятнадцать лет исчезнут, как по волшебству?
— Но можно, я хотя бы снова к тебе зайду?
— Не знаю. — Глаза закрывались сами собой. В отдалении загремела
тележка с едой.
Глаза у меня были закрыты, но голос его я слышала:
— Я позвоню завтра в палату, хорошо? Когда ты сможешь все продумать?
Занавеску отдернули, на меня нахлынула волна густого запаха. Юнец с
остреньким личиком, в белом халате, подтянул тележку, взглянул на диаграмму
в ногах кровати и сверился со списком:
— Кэтрин Чит... Вы у нас вегетарианка?
— Нет! — С меня разом слетела сонливость. — Я не
вегетарианка! Я мяса хочу!
— А здесь написано — вегетарианка... — заныл парень.
— Так я позвоню? — спросил папа.
— Как хочешь.
В больнице я все чаще думала о Джонни. А вдруг он уже много раз пытался
дозвониться до меня по красному мобильнику? Но красного мобильника ведь
больше не существует! Я так психанула на него и за азартные игры, и за то,
как небрежно принял он три тысячи фунтов, а звереть, вообще-то, следовало на
себя. Джонни у меня денег не просил. Инициатива была моя, а давать ему такую
сумму — то же самое, что заливать бензин в машину. Лежа на больничной койке,
я пришла к выводу, что с моей стороны этот роман был чистым мазохизмом.
Позволяя Джонни так со мной обращаться, я наказывала себя за то, что я такая
дрянь. А теперь я решила, что и элементы садизма тоже присутствуют.
С другими — все, но с Джонни дело еще не кончено. Когда меня в результате
отцепили от трубки, заштопали и собрали заново, когда я покинула больницу на
заднем сиденье мини-кеба, — мини-кеба! — я попросила шофера
отвезти меня к
Слону
.
Дрожа, вся на нервах, ждала я у двери. Я не знала, что ему сказать при
встрече. Но по мере того как становилось все более очевидным, что никого нет
дома, нервозность сменялась разочарованием. Я уже готова была повернуться и
поплестись восвояси, как вдруг соседняя дверь отворилась и оттуда высунулась
женщина средних лет, с полотенцем на волосах и с окурком в зубах.
— Бог ты мой, вы, наверное, миссис Дженнет, — произнесла она, не
удосужившись вынуть окурок. И, не дав мне возможности ее разубедить,
затрещала: — Бесконечно извиняюсь — совсем из головы выскочило, что вы
придете, а я как раз волосы сушу. Ничего, если я вам просто ключи дам — вы
же сами все посмотрите? В конце концов, я и согласилась-то людей впускать,
только чтобы сделать любезность мистеру Триггсу. Он же и мой домовладелец,
понимаете? Для домовладельца, конечно, парень приличный, ну да все они
одного поля ягода. Я имею в виду — те, которые зарабатывают на хлеб, сдавая
квартиры в аренду. — Женщина умолкла, разглядывая мою физиономию —
разукрашенную синяками и шишками, потную после нелегкого восхождения по
лестнице. Заметила она и костыль под мышкой, и скованность движений.
Участливое выражение на лице почему-то сменилось подозрительностью. —
Вот ключи. — Она протянула руку; ключи от квартиры Джонни болтались на
испачканных хной пальцах. — Постучите, когда закончите. Сразу не отвечу
— значит, у меня голова под краном.
В квартире Джонни больше не было привычной смеси запахов — виски,
обезболивающих лекарств, жареного бекона, нестираной одежды. Можно было
различить только слабый затхлый запах старого ковра и сигарет. Большая часть
окон была открыта, и в комнату задувал ветер. Отопление отключили, и изо рта
у меня вырывались облачка пара.
Я никогда еще не видела эту квартиру при ярком дневном свете. Джонни обычно
держал занавески задернутыми — отчасти из лени, отчасти из желания
спрятаться ото всех. Бурые разводы на стенах, пятна и дыры от сигарет на
ковре — теперь, когда здесь не было вещей Джонни, все это больше бросалось в
глаза. Конечно же, исчезла гитара. Обычно она стояла вон в том углу. А все
старые газеты и коробки собрали и выбросили. Кофейный столик вытерли, но
самые застарелые круги и разводы все еще угадывались на деревянной
поверхности.
Ощущая странную легкость в голове, я прохромала по комнате, провела пальцем
вдоль вонючей спинки кушетки. Несколько недель мои странствия ограничивались
одними больничными коридорами, и сегодня, в день своего освобождения, по
идее, я должна была отправиться прямиком в постель. Дурман в голове придавал
происходящему оттенок нереальности. А вдруг мне все это просто снится?
Вот здесь я лежала в ту ночь, когда Джонни мне врезал, — прямо тут, на
ковре. Лежала и вспоминала, как в детстве, на пляже, склонилась над лужицей
воды в скалах, чтобы рассмотреть что-то... Морскую звезду, выброшенную на
берег штормом.
Измученная жаждой, усталая, побрела я на кухню за стаканом воды. Ого, как
чисто! Спорю — вылизал все не Джонни. Может, домовладелец соседке и заплатил
за уборку. Я вообразила, как перемазанные хной руки шуруют по углам тряпкой
и пылесосом... Стоп — а это что? Сложенный листок бумаги лежал на полке
рядом с хлебницей. На нем было написано мое имя.
Дорогая Кэйти, Я вел себя как последний скот и прошу за это прощения. Знаю, тебе
все равно, в Берлин я отправлюсь или к чертовой матери, но, на всякий
случай, — это Берлин. Я собираюсь помочь Стюарту в барс. И еще
собираюсь начать все сначала. Я всегда буду любить тебя, Кэйти. Надеюсь, ты
будешь счастлива. Джонни. На полке лежит еще один лист бумаги. Старый счет за газ.
Когда задребезжал дверной звонок, я орудовала валиком, взобравшись на
стремянку, — перекрашивала стены гостиной в цвет манго. Да пошли они —
кто бы там ни был.
Мне нравилось шуршание валика, размазывающего краску. Нравился чистый,
насыщенный цвет, ложащийся на мои стены. Впервые в жизни я развлекалась
декорированием, и, похоже, занятие оказалось как раз для меня.
Черт, опять звонок. Хрен открою. Еще не хватало мне с моими ребрами и
коленом лишний раз ползать по лестнице ради свидетелей Иеговы, или
торговцев, или кого там еще принесло воскресным утром. Мне и с краской-то
управляться нелегко, а тут еще гости дурацкие. Да сестра Фрэнсис на меня бы
наручники надела, поймай она меня за такими делами. И все же я гордилась
собой. Две недели как из больницы — а вы только посмотрите на меня! И я все
сделала сама.
Эта зараза названивала и названивала. Кто там настырный такой? Я наклонилась
вправо, пытаясь разглядеть гостя из окна, но устроиться под нужным углом не
удавалось. Ладно, ублюдки, вы меня достали — слезаю.
Медленней. Левую ногу на перекладину ниже, правую... Кончай трезвон, я же на
стремянке!
Босая нога приземлилась точно на крышку от банки с краской. Ну и озверела же
я... Ногу я вытерла старой газетой и, уже комкая лист, заметила лицо Эми —
забрызганное краской цвета манго, оно улыбалось с колонки
Дело в муфте
.
Официальный снимок — Эми там луноликая и почти без шеи. Привет, Эми. Как
жизнь? Вспоминаешь обо мне? Скучаешь?
Закинув скомканную газету в корзину, я открыла окно и высунула голову
навстречу сырому ноябрьскому воздуху. Все равно не видно. Этот козел,
похоже, торчал у самой двери. Звонок надрывался, чередуя долгие трели с
короткими. Вне себя от злости, я заорала:
— Заткнись наконец и покажись!
Разумеется, это был он.
— Крэйг. — Голос мой совершенно ровный.
Это не приветствие — констатация факта.
Он топтался на пороге, совал мне букет поникших розовых гвоздик. Черный
свитер, кожаная куртка и темно-зеленые брюки. А еще новая стрижка. Прямо
француз. Такой галантный.
Я взяла гвоздики и стояла, разглядывая их. И остро ощущала, какая у меня
синюшная рожа, старая футболка и заляпанные краской штаны.
— Извини, остались только такие, — произнес он.
Как это странно — вновь слышать его голос.
— Не очень-то ты спешил.
Он, кажется, хотел что-то ответить, но передумал и спросил:
— Это у тебя краска на лице?
— Да. Стены крашу.
— Я могу войти?
— Валяй. Только засунь это в мусорный бак, ладно? — Я ткнула ему
цветы. — Ненавижу гвоздики.
— О... — Он обводил взглядом мою комнату. — Оранжевый, как
огни кеба...
— Манго!
Он приблизился ко мне, осторожно пробравшись по пластиковым половичкам и
газетам.
— У тебя кофе найдется?
— Само собой.
На кухне, наливая воду в кофейник, я услышала за спиной его голос:
— Я ушел от Марианны.
Я развернулась, и ребра обожгла боль. Он снял с полки испанскую куколку,
подаренную Стефом, приподнял юбочку и вскинул брови при виде белых трусиков.
— Хватит вранья, Крэйг.
— Хватит вранья. — Лицо его было открытым, даже невинным. Я вдруг
ясно представила, как он выглядел в шестнадцать. — Меня зовут Джейми.
Джейми Лоуренс.
— Я знаю.
— Крэйг Саммер — имя, которое мне дали для задания. Сколько времени зря
пропало. — Он улыбнулся.
— Почему ты не навестил меня в больнице, Моргун?
— Я не знал, что ты хочешь меня видеть.
Неожиданно послышался непонятный шум. Словно крыльями хлопали. И доносился
шум из гостиной.
— О господи, голубь!
Наверное, он влетел, пока я варила кофе. Одно окно было открыто настежь, но
безмозглая тварь упорно колотилась о другое. В комнате голубь казался просто
гигантом.
— Прогони его. — Я попятилась, зябко обхватив себя руками.
— Конечно. — Моргун выпятил грудь. — У тебя есть старое
полотенце?
— Да. — В ванной, пошарив в шкафу, я вытащила розовое полотенце —
еще тех времен, когда я жила у Мэв. Вернувшись в комнату, я застала голубя
пикирующим прямо в ведро с краской. Промахнулся.
— Ах ты черт!
— Тише! — Моргун раздраженно взглянул на меня. — Ты его пугаешь! Дай сюда полотенце.
Трясущейся рукой я протянула ему полотенце, а сама ретировала
Закладка в соц.сетях
