Такси!
страница №14
...сть поползла вверх, заполняя верхний шар.Бросив взгляд на старенький приемник, я припомнила откровения Моргуна как-то вечером на прошлой неделе, когда мы пришли сюда после кино и ужина в
Плюще. В четырнадцать лет его сердце разбила девочка из его класса; в порыве юношеской тоски он проглотил горсть маминых транквилизаторов и забрался в постель, включив радио. Моргун сам не знает, что именно это было — сон или галлюцинации, — но голоса из приемника звучали у него в голове, обращались к нему. Одни говорили, что он умрет, другие — что будет жить. Наконец у него шарики заехали за ролики и он начал кричать. Тем временем отец как раз вернулся с работы. У Крэйга так и осталось ощущение, что радио спасло ему жизнь. Он хранил приемник как некое предостережение самому себе.
Было ли включено радио, когда мама подвела шланг к выхлопной трубе и ждала смерти?..
Крэйг говорил, что они с отцом сохранили в тайне этот
маленький заскок. Даже матери ничего не сказали. Я была первым человеком, который об этом узнал.
— Привет, солнышко. — Крэйг, облаченный в халат, подошел к окну и распахнул шторы. — Ты в порядке? Вид у тебя какой-то испуганный.
— Все нормально. Просто ты неожиданно вошел. — Дневной свет хлынул в комнату, я наконец пришла в себя и только теперь заметила, что стою нагишом.
3Мой жилищно-строительный кооператив по субботам работает до полудня, и я заявилась туда за десять минут до закрытия. Сотрудница, дамочка средних лет, отнюдь не пришла в восторг, когда я объяснила, что хочу снять со счета три тысячи. Она пожелала взглянуть на какие-нибудь документы, удостоверяющие мою личность, и я продемонстрировала значок, водительские права, счет за газ и пару кредитных карточек. Дамочка попробовала всучить мне наличными какие-то пять сотен, а на остальное выписать чек, но я на такое не клюнула. Тогда она стала вешать мне на уши лапшу, будто у них нет в наличности нужной суммы. Это в отделении на Оксфорд-стрит, видите ли, денег не оказалось. Я подождала, пока кассирша не заткнется, и потребовала управляющего.
Пятнадцать минут спустя я вышла из конторы с толстым конвертом, набитым пятидесятифунтовыми бумажками, и завернула в магазин на Уордор-стрит, чтобы позвонить Джонни. К моему изумлению, он снял трубку. Говорил Джонни медленно, словно преодолевая боль. Я не стала тратить время на пустую болтовню, просто сказала, что три тысячи, которые ему нужны, у меня есть. Джонни начал было упрашивать, чтобы я пришла, но я заявила, что у меня ланч с подругой в Вест-Энде, и если он хочет получить деньги, то пусть поднимет задницу и встретится со мной позже. Джонни что-то забормотал, я его перебила и велела подойти к трем часам в
Комедию, паб на Оксендон-стрит у Лестер-сквер. Джонни заныл, что у него голова разламывается, и тогда я рявкнула, чтобы он не был такой размазней, и отсоединилась.
Почти половина первого. Солнце сияло сквозь прорехи в тучах. Тэвисток-стрит, Ковент-Гарден. Я встречалась с Ричардом в ресторане
Софра— это место нашего первого свидания. Его идея.
Улыбчивая официантка-турчанка провела меня в длинный зал, забитый публикой. Надраенный сосновый пол, в горшках — растения с крупными блестящими листьями. Снуют туда-сюда официанты, гремит посуда — и всего один-два свободных столика. А вот и Ричард — сидит и читает меню; на нем костюм, которого я никогда раньше не видела и который определенно был из гардероба гомика.
— Китти! — Ричард поднялся, чтобы поцеловать меня. — Великолепно выглядишь.
Ни хрена подобного. На мне все те же черные штаны и тот же заношенный черный топик из лайкры, в которых я прошлой ночью крутила баранку. Ричард благоухал гелем для душа и свежестью.
— Откуда такой прикид? — поинтересовалась я, когда мы сели.
— Ты про это старье? — улыбнулся Ричард. — Из
Джигсо.
— Выглядит не таким уж старым.
Ричард снова уткнулся в меню:
— Может, закажем вино? Красное или белое?
— Днем я предпочитаю белое, если ты не против.
— А давай-ка шампанское! — И он лихим жестом подозвал официантку. Я внезапно напряглась. А зачем он меня сюда приволок? Возникло страшное подозрение: вот достанет сейчас кольцо или еще что-нибудь эдакое...
— В чем дело? — спросил Ричард.
— Ни в чем. — Я обводила взглядом цветы, тележку с десертами, окна в потолке. Все пыталась вспомнить, не за этим ли столиком мы сидели при нашем первом свидании.
Лицо Ричарда потемнело.
— А... — вымолвил он. — Так ты не помнишь.
О господи. Да как же можно держать в голове все даты, все детали. В дневнике, наверное, все записано, но дневник в машине, и я не заглядывала в него уже несколько дней...
— Ричард, мне очень жаль... — Ну что тут еще скажешь?
— Пустяки. — Его губы сжались. — Не имеет значения. Давай, заказывай. Но это явно имело значение.
Сегодня два года, как я встретила Ричарда. На ярмарке в Хемпстед-Хит. Не на большой праздничной ярмарке, а на обычной толкучке, где раскатывает облезлый поезд ужасов с траченными молью вампирами, раскачивающимися на веревочках, где по
американским горкамедешь так медленно, что приходится приложить немало усилий, чтобы испугаться, где болтаются шарлатаны и с бесчисленных лотков продают лежалые леденцы, приторные засахаренные яблоки и плюшевых мишек в полиэтиленовых пакетах. Добавьте к этому холодный день с внезапными порывами ветра и регулярными порциями краткого, но сильного дождя — и картина будет полной. Я была там с Джейн и ее мужем, Спенсером. Джейн — это моя соседка из Пэкхема. У нас было мало общего, но я тогда думала, что побольше друзей женского пола мне не помешает. С той поры мы не виделись. Джейн и Спенсер захватили на ярмарку свою псину — черно-белую дворнягу; только когда они в третий или четвертый раз всучили мне поводок, а сами удрали кататься на поезде ужасов, до меня дошло, зачем я им понадобилась. Я стояла и мерзла, а псина, скучавшая ничуть не меньше моего, обнюхивала разбросанные вокруг обертки от хот-догов и пакетики от чипсов. Тут-то я и увидела ее: темные кудряшки, огромные глаза, приоткрытый рот, розовые штанишки. Маленькая девочка, едва умеющая ходить, блуждала под ногами у взрослых, как в лесу, и никому не было до нее дела.
Моих
разрешите пройтиникто не слушал, и я, решительно распихав толпу, протолкалась к девочке, наклонилась и взяла ее за руку. Она плакала и смотрела на меня полными страха глазами.
— Привет. Ты потерялась? А где твоя мама?
Я редко имела дело с детьми и сама удивлялась, до чего эта малышка меня тронула. У детей постарше и у взрослых есть причины плакать — мы ведем счет своим слезам. А эти бегущие из глаз слезы были порождены младенческой невинностью.
Плач мешал девочке говорить. Тут собака бросилась вперед, чтобы лизнуть ее, и, прежде чем я успела натянуть поводок, девочка завизжала. Тогда-то и возник, словно ниоткуда, запыхавшийся, раскрасневшийся мужчина с коляской.
— Эй, что вы делаете? Вам не увести мою дочь!
Я выпрямилась, потуже натянув поводок. Мужчина подхватил девочку; она обвила руками его шею и сначала спрятала лицо у него на груди, но потом повернулась так, чтобы украдкой смотреть меня.
— Так вы ее отец?
— Именно, черт побери! Да я вас засужу! Вот болван.
— Вот как? И за что? За то, что хотела помочь потерявшемуся ребенку? Вам бы, мистер, не мешало получше присматривать за дочерью. В следующий раз ее может найти кто-нибудь совсем не похожий на меня.
Я повернулась к нему спиной и зашагала прочь, волоча за собой собаку. Но через пару шагов кто-то тронул меня за плечо. Я обернулась. Мужчина спешил следом, пытаясь одновременно и удерживать на руках девочку, и тащить коляску.
— Извините. Я просто голову потерял. Она была в коляске. Я и отвлекся-то всего на несколько секунд... хотел выиграть для нее мишку. А когда посмотрел снова... Знаете, это очень нелегко — когда не с кем разделить ответственность. Физически невозможно держать ребенка в поле зрения каждую секунду.
Вид у девочки был совсем усталый. Хороший человек, дело ясное. Я улыбнулась, давая понять, что инцидент исчерпан.
— Как ее зовут?
— Дороти, — сказал он. — Я обычно зову ее Дотти. А я — Ричард.
В отцах-одиночках бесспорно есть какая-то особая притягательность. Хотя, по правде говоря, околдовала меня замечательная девочка Дотти, а вовсе не ее папаша.
— Что ж, Ричард... Пойдемте выигрывать для Дотти плюшевого медведя.
Шампанское согрелось и уже немного выдохлось. Никто из нас еще не допил и бокала. Управляясь с седлом ягненка, я вспомнила, что именно это ела, очутившись здесь впервые, и как бы между прочим сообщила об этом Ричарду. Он вяло улыбнулся. Все — сил моих больше нету. Я отложила нож и вилку и уставилась на маленькое пятно на скатерти.
— Я должен тебе кое-что сказать, — нерешительно проговорил Ричард, покончивший, слава богу, с фирменным блюдом
Софры.
Уловив напряженность в его голосе, я подняла глаза.
— Что? Что-нибудь не так?
— Извини, попрошу счет. Давай пройдемся. Мне нужен воздух. — На лбу Ричарда пульсировала жилка. Он сделал знак официантке.
— Ричард, мне так жаль, что я забыла о годовщине. Это я все испортила, да?
— Все в порядке. Правда, в порядке. — Ричард взял меня за руку. — Конечно, я немного расстроился, но в жизни есть более важные вещи, чем числа в календаре. Пойдем отсюда.
Теперь я не сомневалась: что-то случилось.
Он сказал мне все, когда мы шли рука об руку по Стрэнду, залитому неярким осенним светом.
— Джемайма хочет, чтобы мы вернулись к ней.
— Так я и знала! — Я отшатнулась. — Тот надутый французик ей надоел. И сколько времени, по-твоему, пройдет, пока и ты ей снова не осточертеешь? Господи, а я еще чувствовала себя виноватой, что забыла о годовщине! Думал, я это легче проглочу, если подсластить шампанским, да? Ты этого хотел?
— Эй, подожди. — Ричард схватил меня за руку, заставил остановиться. А потом взял за подбородок, чтобы я взглянула на него. А я моргала, стараясь сдержать слезы.
— Я люблю тебя, Китти. Ты несносна, но я тебя люблю.
— А Джемайма?
— Плевал я на Джемайму.
Его поцелуй был долгим и нежным. Мы стояли посреди тротуара, мешаясь у всех на пути, но мне было все равно. Ричард целовал меня именно так, как нужно, умело касаясь языка и губ. Джемайме, должно быть, не хватает этих поцелуев... Лежит, наверное, без сна целыми ночами и целует собственную руку, закрыв глаза и воображая, будто ласкается с Ричардом. По крайней мере, я так надеюсь... Интересно, унаследует ли Дотти от отца умение целоваться? Из нее явно вырастет сокрушительница сердец...
Мои глаза были закрыты, но поцелуй становился все дольше и все глубже. Я быстро стрельнула взглядом по сторонам и за плечом у Ричарда заметила...
Столь хорошо знакомое лицо — прямо на противоположной стороне улицы. Всего один быстрый взгляд сквозь вереницу мчащихся автомобилей, но этого взгляда достаточно. Я оторвалась от губ Ричарда и вывернулась из его объятий.
— Джоэл!
Что выражало его лицо? Злость? Непонимание? Боль от предательства? Я видела — он говорит что-то, но не могла ни расслышать слов, ни прочитать по губам.
— Джоэл!
Но он больше не смотрел на меня. Он вылезал из блестящего синего
мерседеса. Вернее, собирался вылезти, но засек нас с Ричардом и теперь наклонился и говорил с кем-то, сидящим в машине.
Я слышала, как Ричард твердит где-то сзади:
Китти, что случилось?— но, не обращая на него внимания, шагнула на мостовую. Однако движение было слишком плотное — не проскочишь.
— Джоэл, подожди!
Он сел обратно в машину и захлопнул дверцу. Второй пассажир на заднем сиденье обернулся.
Мерседесдвинулся с места. Все происходило слишком быстро. — Джоэл!
Поздно. Мелькнули огни удаляющихся фар.
— Китти, что ты делаешь?
Рявкнул гудок какого-то автомобиля, и я запрыгнула обратно на тротуар, к Ричарду.
— Извини. Померещился один знакомый, с которым мы уже сто лет не виделись. Это я от неожиданности. Обозналась, наверное.
Я будто со стороны слышала себя, но мысли были заняты другим. Человек на заднем сиденье
мерседеса. Я где-то видела его прежде. И мне было не по себе.
4Мы с Ричардом сидели за угловым столиком в кафе
Богемана Олд-Комптон-стрит в Сохо и пили
Королевский Кир— моя компенсация за то, что забыла о годовщине. Я изо всех сил старалась поддерживать разговор: мы обсуждали, как бы устроить, чтобы Джемайма могла свободно общаться с Дотти, в то же время держась подальше от Ричарда. Но мысли мои упорно возвращались к Джоэлу: неужели между нами все кончено? И что, черт возьми, я бы ему сказала, подойди он тогда к нам? И как бы объяснила все Ричарду? Какое счастье, что пронесло.
Я произносила вслух:
Да, но точно ли ей можно доверить Дотти?— а сама ломала голову, кто же сидел в
мерседесе. Я подвозила этого человека в такси или видела где-то еще? И не тот ли это загадочный мистер Фишер?..
Я говорила:
Она же с приветом. Что ей стоит смыться с Дотти — обратно к Жерару или еще куда-нибудь?— а внутренний голос твердил:
Не выпускай ситуацию из-под контроля. Утратишь контроль — наступит хаос...
Дальнейшее произошло одновременно: мой взгляд упал на стрелку часов — 3.36, а рука наткнулась в кармане куртки на что-то массивное.
Три тысячи фунтов для Джонни.
Черт!
До Лестер-сквер я добралась на своих двоих, лавируя в толпе туристов на Ковенти-стрит. Воображение рисовало душераздирающую картину: Джонни понуро сидит за столиком в пабе, с сигаретой в руке, а перед ним выстроилась батарея стаканов. Я нырнула на Оксендон-стрит, спасаясь от толпы, затормозила у
Комедиии, уворачиваясь от корзин, развешанных у входа, рванула дверь.
Я так настроилась узреть поникшую фигуру, что, обводя взглядом скудно освещенный зал, не сразу заметила самого Джонни и уже готова была развернуться и уйти, как вдруг раздалось:
— Кэйти! Ослепла ты, что ли, старая мочалка!
Вот он — за большим столом в углу, сидит в компании троих парней и какой-то блондинки. Смеются, дымят сигаретами, и вид у всех такой, будто они уже тысячу лет знакомы.
Когда я приблизилась, силясь улыбнуться, Джонни поднялся и покровительственно обнял меня. Его лицо со шрамами и свежими синяками напоминало скатерть в клеточку, но он, похоже, плевал на это.
— Вот, парни, это моя девчонка, Кэйти. Кэйти, это все они. — И Джонни, залившись пьяным смехом, не столько сел, сколько плюхнулся обратно на скамейку. Все еще стараясь изобразить улыбку, я пристроилась с ним рядом.
— Он у нас такой невежа. — Блондинка наклонилась вперед, демонстрируя внушительный слой штукатурки. — Он хотел сказать, что я — Кэролайн, это — Марвин, это — Майкл, а это — Шон.
— Привет. — Все, на что я оказалась способна.
— Джонни нам сейчас рассказал, что вы собираетесь свалить в Берлин, — объявил Шон, тощий рыжий парень, сидевший за дальним концом стола.
— Он что, серьезно... — Я обернулась к Джонни.
Кажется, он покраснел, но из-за синяков нельзя было сказать точно.
— Ну... Мы это еще не окончательно решили. Да, детка?
— Нет, детка. — Я старалась совладать с закипающим гневом. — Может, расскажешь подробнее? Или этот наш план — секрет для всех, кроме тебя и твоих новых друзей?
— Люблю бары с музыкой, — поделилась Кэролайн. — А Восточный Берлин сейчас — самый писк моды.
— Да, действительно, — проворковала я задушевно, с силой лягнув Джонни под столом. Только когда рядом взвыл Марвин, я сообразила, что промазала.
— Цыпа, помнишь, недавно объявлялся гитарист из нашей школьной группы? — нервно спросил Джонни.
— Я вся внимание, утеночек.
— Джейсон все еще общается с нашим ударником, Стюартом. Стюарт, оказывается, завис в Восточном Берлине, у него там бар, где каждый вечер гоняют музыку. И джем-сейшены устраивают. Как правило, у них выступают заезжие британские группы, но местные тоже заглядывают. Народу набивается — не протолкнешься. Там тебе и попса, и джаз — берлинцы, видно, считают, что это круто. И Стюарт подумывает открыть второй бар. Так что ему нужен кто-то, кто помог бы управляться в первом...
— И давно ты об этом узнал?
Джонни явно удивился:
— Когда Джейсон заходил, когда же еще...
— И только сейчас рассказываешь мне?
— Слушай, Кэйти, расслабься... Давай я тебе куплю что-нибудь выпить. Еще кто-нибудь хочет по стаканчику?
Разумеется, хотели все. Три
лагераи
биттер. Джонни отправился к бару, я пошла за ним.
Подождала, когда он сделает заказ, и ринулась в атаку:
— Поверить не могу, что ты мне не сказал! Это же касается и моей жизни — но такое, конечно, тебе в голову не пришло!
— Кэйти, Кэйти... — Джонни наклонился ко мне и прошептал: — Не так громко... Это не столько план, сколько надежда, сечешь? Я же со Стюартом еще не говорил. Я решил тебе ничего не рассказывать, пока сам не буду уверен, что все получится. Не хотел тебя разочаровывать.
— Джонни, речь шла об отдыхе, а не об эмиграции.
Мы оба смотрели, как бармен наливает
Стеллусначала в один стакан, потом в другой. За столом Кэролайн заливалась пронзительно-высоким смехом, парни вторили ей.
— Извини, Кэйти. — Джонни взял меня за руку. — Ясно, я бы ничего не сделал, не обсудив прежде с тобой. Но ты только подумай, а?
— Я никуда с тобой не поеду, Джонни. — Я вырвала руку. — Только не после вчерашней ночи.
Джонни вздохнул и тяжело привалился к стойке из темного дерева.
— Господи, Кэйти, мне так жаль... Это не повторится, клянусь.
— Надо полагать.
— Этот чертов город... Я должен отсюда убраться. — Воспаленные глаза скорбно смотрели на меня. — Здесь во мне пробуждается все самое худшее. Лондон убьет меня, если я тут останусь.
— Только избавь меня от мелодрам.
Бармен присоединил пинту
биттерак пяти
лагерами взглянул на Джонни поверх очков:
— Семнадцать фунтов пятьдесят.
— А, да... — Джонни полез в карман джинсов, похлопал по нагрудному карману рубашки, добродушно пожал плечами и наконец... повернулся ко мне. — Э-э... Кэйти, помнишь, ты говорила, что деньги для меня достала...
Я вытащила деньги из кармана куртки, вложила их в потные ладони Джонни и смотрела, как он рвет конверт и протягивает бармену пятидесятифунтовую бумажку. Бармен проверил ее на свет, кивнул и убрал в кассу.
— Спасибо, Кэйти. — Джонни взъерошил мне волосы. — Ты лучшая в мире.
— Пошел ты. — Я отбросила его руку. — Ты хоть соображаешь, сколько ночей я колесила по Лондону, чтобы заработать эти три тысячи? Соображаешь?
Джонни пожал плечами и уставился себе под ноги.
— Это были мои сбережения. Мой билет отсюда, Джонни. И я отдала все, чтобы спасти твою никчемную шею. У меня на счету теперь всего четыре сотни. На такое далеко не уедешь, верно?
— Не психуй из-за денег, Кэйти... — Он снова потянулся к моей руке. — Я все рассчитал.
— Не прикасайся ко мне, Джонни. Иди к своим дружкам. Проваливай хоть в Берлин, хоть к чертовой матери.
Я вышла на улицу. Меня трясло от ярости.
56.03, воскресное утро.
Я крутила баранку добрых десять часов.
После вчерашнего голова невыносимо болела, от несварения желудка было трудно дышать. Обычно, сидя за рулем, успеваешь многое обмозговать, но в эту ночь я ни до чего толкового не додумалась. Я пребывала в жутком состоянии, мысли скакали с одного на другое.
Последний рейс был на Далидж-Вилледж. Подвыпивший тихий подросток, судя по речи — из дорогой частной школы. Я высадила его возле одного из больших старых домов, неподалеку от картинной галереи, и с удовольствием посмотрела, как он на цыпочках пересек дорожку, посыпанную гравием, и попытался взобраться вверх по водосточной трубе — безрезультатно. Шмякнувшись два раза, он наконец сдался и поплелся к парадной двери. У бедного засранца не было ключей. Парнишка позвонил в дверь и стоял, испуганно втянув голову в плечи. Я подождала, пока на пороге не возник его папаша в пижаме и не отвесил сынку легкий подзатыльник, и только тогда уехала.
Поскольку меня все равно занесло в эти места, я отправилась к Джоэлу. Но на мой звонок никто не отозвался. Работает, надо полагать. Он теперь ночная пташка — вроде меня. Тогда я попробовала позвонить Винни, забить стрелку в
Крокодиле, но мобильник ее оказался выключен, а автоответчика у нее нет. Но я все равно решила съездить в кафешку — наудачу. Не по себе мне из-за того, на какой ноте мы расстались вчера утром.
Винни в
Крокодилене было. Я заказала жаркое, которого мне совсем не хотелось, и пару часов проторчала в компании Стива Эмбли и его корешей. Вообще-то сегодня мне было жаль бедного старину Стива — пару дней назад его ограбили, и это, похоже, было одно из организованных нападений на таксистов. Стив считал, что действует банда — описания налетчиков были самые разные. В его случае это оказалась девушка, но иногда работали парни, а бывало, что и парочки трудились. Использовали старую уловку: в конце поездки клиент собирается расплатиться, и ты достаешь сумку с деньгами. Но тут пассажир (или пассажирка) что-то роняет на пол — мелочь, бумажник, что угодно — и говорит, что упавшая вещь лежит как раз у твоих ног. Наклоняешься, чтобы это поднять, и — бац! — получаешь по голове чем-нибудь тяжелым, а пассажир сматывается с твоими денежками. Стив, конечно, тот еще говнюк, но такого я бы никому не пожелала.
Меня, похоже, обчистили куда более изящно. До чего же я была зла на Джонни — при одной мысли о нем в дрожь бросало. Четыре сотни — вот и все, что осталось в моем фонде спасения. Я никуда не еду, я...
Дома, в Бэлхеме, я так и не смогла заснуть, до того была взвинчена. Желудок не унимался, кислотность взбунтовалась по новой. Кажется, целую вечность я проворочалась в постели. Где-то в отдалении звенел и звенел церковный колокол. Пришлось вылезти из кровати и перерыть все коробки в поисках пачки гавискона. Отыскать я его отыскала, но разгром в квартире в результате изрядно возрос. Найдя наконец управу на свои внутренности, я смогла урвать несколько часов сна.
2.15 дня, и я снова в пути — уже похожа на человека, но отчаянно нуждаюсь в развлечении. Нуждаюсь в Стефе.
Воскресенье — рыночный день. Спитафилдз, Петтикоут-лейн, Миддлсекс-стрит... Четыре шелковых галстука за десятку, три разноцветных чехла для мобильников за пятерку, полный набор кухонных ножей за три девяносто девять. Пиратские видеокассеты и компакт-диски, пирожки, фаршированные ягнятиной, печеная картошка с карри. Косынки, часы, духи, разноцветные пластмассовые инопланетяне с огромными черными глазами в форме слезинок... Дельцам и туристам такое по сердцу, но для меня это означает пробки и перекрытые улицы. Я свернула за Олдвичем, с трудом отыскивая дорогу, и только тогда сообразила, что Стеф, возможно, где-нибудь болтается в надежде сплавить своих томагоччи. Надо было предупредить его, что собираюсь заехать.
Проезд я в конце концов нашла, но на Брик-лейн оказалась пробка. В ресторанчиках царила обычная воскресная суматоха. Мало того, что люди ехали либо с рынка, либо на рынок, так еще в соседней мечети что-то происходило. Мужчины в строгих костюмах и женщины в ярких шелковых нарядах вылезали из БМВ и
мерседесов, припаркованных вдоль всей улицы. До дома Стефа уже рукой подать, но не видно ни одного свободного местечка. Наверное, лучше свернуть — вот только куда? Прямо у двери Стефа стоял черный
вольво, очень похожий на машину Моргуна — та же модель, тот же цвет.
Застряв за грузовиком, выруливавшим из-за поворота, я раздумывала, а не взять ли левее, и вдруг дверь дома 134А распахнулась... Я не могла поверить своим глазам.
Крэйг Саммер. В сером костюме, весь напряженный, нервно приглаживает волосы. Вот он шагнул на тротуар... А за ним в дверях стоял Стеф. Они говорили о чем-то, и Крэйг машинально кивал, тревожно озираясь по сторонам, будто опасался слежки. Потом протянул Стефу руку, но тот не понял и попытался по-свойски хлопнуть его по ладони. В результате получилось нечто невразумительное — ни хлопок, ни рукопожатие.
Крэйг Саммер и Стефан Муковски.
Стеф подождал на пороге, пока Моргун отыскал в кармане ключи и направился к своему
вольво, и только потом скрылся в доме.
Прежде чем сесть в машину, Крэйг огляделся по сто...