Такси!
страница №10
...h; сначала в лоб, потом в губы. Хмурый продавец расплылся в улыбке.— Кэти, я спрашиваю, купить мне этот столик? Он, конечно, замечательный, но меня смущает цена. Ты не находишь, что четыре сотни — это слишком круто?
Я пожала плечами:
— Совсем в этом не разбираюсь.
— Ладно. Давай зайдем, с продавцом посоветуемся.
Она распахнула дверь, где-то в затхлых темных глубинах магазина звякнул колокольчик. Не успела я подумать, что опасность миновала, как Эми остановилась в дверях.
— А кто этот парень, Ричард?
— Мой кузен.
— Ты никогда не говорила, что у тебя есть кузен.
Пожилая дама в норковой шубе пыталась выйти из магазина, но Эми загораживала ей дорогу.
— Эми... — начала я.
Она заметила старуху и шагнула обратно на мостовую.
— Странно, что я никогда о нем не слышала.
— А у тебя есть кузены?
— Да, четверо.
— Вот видишь. Я же о них тоже не знала.
Эми смерила меня суровым взглядом.
— Но мы с моими кузенами видимся раз в году. А вот вы явно в близких отношениях. Я просто удивляюсь, что ты раньше ничего о нем не рассказывала, вот и все.
— Наверняка я о нем как-нибудь упоминала.
— Нет. Ни о нем, ни о девочке. Я уверена. — Эми с воинственным видом скрестила руки на груди. Подбородок выпятился. — А между тем ты недавно была с ними в цирке.
— Я говорила тебе, что была в цирке. На самом деле...
— Ты сказала, что была там с приятелями. Ни о каком кузене и речи не было.
— Но мы с ним и есть приятели. Я именно так к нему и отношусь. Он скорее друг, чем кузен.
Мое лицо судорожно подергивалось. Оно отражалось в витрине — лживое, виноватое. Она-таки разнюхала! Я так и знала, что наступит день, когда все рухнет. В конце концов, большинство людей не справляется с двумя любовниками, что уж говорить о пяти. Внезапно я почувствовала бесконечную усталость. Захотелось улечься прямо здесь, на дороге, и заснуть. Но вместо этого я подготовилась к самому худшему.
— Почему ты так стыдишься меня? — еле слышно спросила Эми. — Ты бы меня не представила, если бы я сама этого не сделала. Ты даже не хотела говорить, что это твой кузен!
— Эми...
— Я-то думала, что мне нельзя встречаться только с твоей мамой, а у тебя, оказывается, вся семейка ей под стать? — Ее голос крепчал. — Почему ты стесняешься меня? И самой себя? Почему мне нельзя быть такой, какая я есть? Что, черт тебя побери, страшного в том, чтобы любить женщину? А?
Торговцы за уличными лотками притихли. Приземистый усач, подметавший у входа в итальянский ресторан, остановился и, опираясь на метлу, наслаждался неожиданным шоу. Юная парочка уставилась на нас с разинутыми ртами, парень на всякий случай обхватил девушку за плечи. Даже голуби перестали копошиться в канаве и пялились своими мерзкими немигающими глазками.
— Дорогуша, не переживай! — заорал усатый. — Я тебе каждый день вставлять буду!
— Вот черт! — Эми вытерла глаза рукавом и под перезвон колокольчика нырнула в магазин.
Я повернулась, чтобы последовать за ней.
— Вам обеим! — надрывался усач, пока за мной закрывалась дверь. — Я мужчина щедрый — на двоих хватит!
11.02 вечера. Я посадила двух женщин у Королевского оперного театра и теперь везла их в Масуэлл-Хилл. Мать и дочь, одной — лет пятьдесят с небольшим, второй, соответственно, около тридцати. Еврейки, возможно хасиды. Кто-то мне однажды рассказывал, что у хасидов женщины бреют головы и носят парики, и теперь я косилась в зеркальце, пытаясь угадать — эти длинные каштановые кудри настоящие или нейлоновые? Обе приоделись: у матери был день рождения. Она благодарила дочь за внимание, но нетрудно было понять, что не очень-то им весело. Обсуждая вечер, обе не могли скрыть усталости. Дочь издавала какие-то восклицания — как обычно, когда не слушаешь собеседника. Мать зевала, прикрывая рот рукой и то и дело повторяя:
Хорошо, правда?Может, опера оказалась вшивая, а может, каждая из них на самом деле предпочла бы провести время в другом месте и в другой компании. В конце концов я потеряла интерес к их волосам и поймала джаз по радио.
Сегодня вышел напряг. Я до сих пор не могла поверить, что выпуталась. Эми крысу учуяла, да не ту. Ричард обиделся, что я ему не позвонила, но ничего не заподозрил — в этом я уверена на все сто. Да и как может ему взбрести на ум, что я болтаюсь по Ислингтону с любовницей? Да, я отстрелялась, но... Откуда-то взялось ощущение, что время мое на излете.
Хотя... пусть я когда-нибудь и попадусь — что с того? Я столько усилий прилагала, чтобы стать всем для всех своих любовников, что быть кем-то для каждого из них мне уже не удавалось. Беда в том, что я привыкла к разнообразному меню. Чего ради каждый вечер трескать макароны, если хочется ростбиф или цыпленка под соусом карри?..
За Хайгейт-Вудс я свернула направо, потом еще раз направо и высадила женщин у большого дома в Вудленд-Гарденс, где у входа был припаркован
мерседес. К этому времени их разговор сдох окончательно и они явно были счастливы, что наконец добрались до пристани. Возвращаясь в Вест-Энд, я подобрала придурковатого парня в анораке, которому нужно было в Камберуэлл, и по пути продолжала раздумывать о своих неурядицах.
Если послать одного или двух любовников, появятся время и деньги, чтобы привести в порядок квартиру. Пятеро — это чертовски накладно, особенно при моей мягкотелости. Сегодня, к примеру, все кончилось тем, что я купила Эми тот столик из кедрового дерева — выложила полные четыре сотни. Прощение — вещь дорогостоящая. Но если я решусь бросить парочку любовников, то кого именно? Как их выбрать?
Голова была забита этими мыслями всю дорогу до Камберуэлла. Это один из моих самых ненавистных уголков Лондона, хотя и там я знаю несколько славных местечек, надо только убраться подальше от главной улицы. Но эта унылая вереница кафешек, букмекерских лавочек, автобусных остановок и палаток... Затравленного вида человечки шмыгают в серые дома, ежатся на ветру, а вечно запруженная автомобилями дорога все тянется и тянется... Хоть вены вскрывай.
— Спасибо, что согласились подвезти. — Пассажир, явно настроенный поболтать, подался вперед, поправил очки на носу. — Знаете, я до вас останавливал четыре кеба — так меня никто не взял. Хотя у всех был оранжевый огонек!
— Южная часть реки. — Я уже тысячу раз это обсуждала.
— А что в этом плохого, хотелось бы знать? Если с юга на север — не проблема. Что же дурного в дороге с севера на юг? Таксисты — такая предубежденная публика.
— Просто на обратном пути трудно найти пассажира. Но я понимаю, о чем вы. Таксисты — они все такие говнюки.
Тут выяснилось, что придурок — натура деликатная. Он захлопнул рот и выпрямился, чопорно поджав губы.
Вот и славненько. Только будем надеяться, что чаевых я себя не лишила.
4.53 утра, и я вся в кусках. Высадив троих парней у Клэпхем-Коммон, я остановилась, чтобы проверить сообщения на мобильниках. Ничего ни от кого. Меня никто не любит.
В окошко постучали, я подняла голову и увидела бледную жирную физиономию. Пятидневная щетина и какой-то дурацкий взгляд — отрешенный, что ли. Вид этого типа мне не понравился, но из вежливости я опустила стекло на пару дюймов.
— Черинг-Кросс. — Я уловила северный акцент.
— Нет, извините. Я закругляюсь.
— Но у вас же горит огонек. Вы должны меня взять.
Вот дерьмо. Забыла выключить. Тип улыбался — до чего же отвратные желтые зубы. Не хочу видеть это мурло в своей машине.
— Ничего я не должна. Я возле вас не останавливалась, и вообще я не на трассе. Просто еду домой.
— Пожалуйста! Пожалуйста, подвезите меня к Черинг-Кросс. — Улыбка на его лице сменилась выражением отчаяния. Мне тут же стало жаль его. Инстинкт подсказывал, что этот тип не в себе — явное психическое расстройство. Если я его не возьму — куда он денется? С другой стороны, один бог ведает, есть ли у него деньги.
— Не поймите меня неправильно — но вы можете заплатить?
Явно оскорбленный, он достал из кармана небольшую пачку купюр и помахал перед моим носом.
— Ладно. Садитесь. — Я отперла дверь. Как овца.
Толстяк залез внутрь. Коричневое пальто напоминало одежду зеленщиков, на носки натянуты сандалии. Он снова скалил в улыбке желтые зубы.
Еще одна долгая, нудная поездка по более или менее прямому маршруту. Мы проехали станцию метро
Клэпхем-Норт. Я слышала, кто-то назвал Клэпхем
южным Челси. Брякнут же эти лондонцы. Дорога змеится вдоль обшарпанных ночных клубов и ирландских пабов, через Стокуэлл, вперед к Кеннингтону.
Я услышала щелчок и, взглянув в зеркало, увидела, что мой пассажир играет зажигалкой. Табличка
не куритьвисела прямо перед ним.
— Эй! Читать умеете?
Ответом был остекленевший взгляд — будто этот тип вовсе и не в моей машине, а где-то в неведомом пространстве. Он и не пытался закурить. Просто баловался с зажигалкой. Пламя вспыхивало — и гасло, вспыхивало — и гасло.
— Прекратите. — Четко и ясно. Но он не останавливался. Вспыхнуло — погасло. Вспыхнуло — погасло. — Не смейте это делать в моей машине!
Непохоже было, чтобы он меня услышал. По ошибке я проскочила на красный, вокруг заревели гудки. Взяв себя в руки, я свернула налево и вырулила на пустынную, обсаженную деревьями дорогу. За деревьями тянулась шеренга домишек тридцатых годов. Вспыхнуло — погасло.
— Уберите. Вы меня отвлекаете, а это опасно.
Внезапно толстяк прекратил щелкать, хотя по его взгляду по-прежнему не было заметно, что он меня слышал. Он уронил руку. Я облегченно вздохнула. Чем скорее это путешествие окончится, тем лучше.
Господи, да он пытается поджечь сиденье!
Чему нас всех учили — так это не рисковать. Если ночью, в тихом темном закоулке у вас проблемы — плюйте на все, отпирайте дверь и вышвыривайте такого пассажира к чертовой матери.
Я крутанула руль, резко затормозила у обочины и развернулась к нему:
— Так, все. Вон отсюда!
Жирный урод снова улыбался. Злобно. Он все еще держал зажигалку у обивки.
— Вали отсюда!
Запахло паленым пластиком.
Вызвать полицию по одному из мобильников — нет, слишком долго. Самой рвануть к полицейскому участку — нельзя поворачиваться спиной к этому уроду. Кто знает, что еще взбредет ему в голову.
Оружие у таксистов не предусмотрено. Если полиция оружие найдет — могут отобрать значок. Но есть обходные пути — большой карманный фонарик, увесистый гаечный ключ. Вполне сгодится.
И фонарик, и гаечный ключ хранились в багажнике. Одна беда — чтобы достать их, нужно выйти, а неписаное правило таксистов гласит:
Не вылезай из машины, если внутри кто-то есть. Глазом моргнуть не успеешь, как уведут сумку с деньгами. Но если я буду без оружия, то как, черт побери, мне его отсюда выволочь?
Дыхание прерывалось и руки тряслись, когда я схватилась за дверную ручку. Пока доставала из багажника фонарь, тип не двинулся с места. Тогда я распахнула дверцу и вцепилась в его левую руку. От него несло спиртным и мочой. Толстяк не шевелился, даже не пытался от меня избавиться. Я пыхтела, тянула — без толку. Зажигалка была у толстяка в правой руке, и он упорно пытался поджечь обивку.
Я замахнулась фонарем. Неужели действительно пущу его в ход?
— Выкатывайся, мудак!
Внезапно он двинул меня головой в живот, точно тараном. Я отпрянула, пытаясь устоять на ногах, а жирный вылетел из машины, оттолкнул меня в сторону и, припустив по улице, исчез среди домов.
Согнувшись, я прислонилась к машине. Пока переводила дыхание, топот сандалий смолк в ночи. В небе надо мной светила белая круглая луна.
4Джонни приготовил мне суп; точнее, перелил его в кастрюлю и подогрел. Ничего замысловатого — не какие-нибудь изысканности из Ковент-Гарден, — просто жестянка
Хайнц. Потом достал щербатую посудину и полез в буфет за ложкой.
— Извини, — пробормотал он, протягивая мне тарелку. — Надо бы тебе хлеб с маслом предложить, но у меня все кончилось.
— Неважно. — Действительно, какая разница.
Пока я глотала суп, Джонни настроил гитару. Она вся была в ожогах от сигарет, в жирных пятнах, в клочках отлипших наклеек. В боевых шрамах — как и ее хозяин. Джонни играл
Жаль, что тебя здесь нетиз репертуара
Пинк Флойд, и песня у него звучала жалобно, тоскливо. Он не спрашивал, что случилось со мной, и я ему не говорила. Это наши с Джонни лучшие минуты — когда он не спрашивает, а я не говорю. Потом он играл
ОтельКалифорния". ИРоксанну. А когда настал чередУбийцы-психопата, я закрыла глаза и снова увидела бледное круглое лицо в лунном свете. Вспыхнуло-погасло. Вспыхнуло-погасло.
Я пришла к Джонни просто потому, что он живет ближе всех остальных к полицейскому участку. Или дело не только в этом? С другими уютнее, но они бы и довели меня до точки своими причитаниями. У Джонни хватает ума этого не делать. Он знает, как меня успокоить, — поет мне песни. И я знала, что вернусь. Знала, что прощу его.
— Да... — Джонни отложил гитару в сторону, — я хотел тебе кое-что показать.
— Что?
Он полез под подушку и достал оттуда потрепанный бурый конверт. Протянул мне:
— Открой.
Я подняла глаза. Джонни улыбался — редкий случай.
— Давай же. Открывай.
Клапан был не заклеен, а загнут внутрь. Я открыла конверт и запустила туда руку.
— Джонни... — Пачка денег. Десятки, двадцатки, новенькие и старые. — Сколько здесь?
Джонни, посмеиваясь, потирал руки.
— Пять сотен сорок милых фунтов ее королевского величества.
— Откуда ты их взял?
Смех смолк.
— Господи, Кэйти, с чего такая подозрительность?
— С того, что она мне свойственна. — Я убрала купюры обратно в конверт. — У тебя же нет денег.
— Был счастлив принять твой вотум доверия. — Джонни выхватил у меня конверт и запихнул его обратно под подушку. — А я-то хотел спросить, как тебе идея смотаться куда-нибудь на недельку! Хотел.
— Ох, Джонни... Извини. У меня ночь поганая. Но ты и сам должен понять, что выглядит это странно. У тебя же никогда не было денег.
Джонни потянулся к стоящей рядом банке
Бекси отхлебнул из нее, не сводя с меня неприязненного взгляда.
— Выиграл я их, ясно? Выиграл в покер.
— Просто взял и выиграл? Темнишь, Джонни. С каких пор ты увлекся покером? С кем ты играл?
— Не твоя забота, детка. Или веди себя нормально, или я забуду о поездке и куплю вместо этого новую гитару. — И Джонни взял свою старушку. — Куда бы ты хотела? Греция? Италия? Канары?
— Дай подумать. — Для меня такие поездки проблемны. Если ты исчезаешь на неделю-другую, а потом появляешься загорелая и искусанная москитами, люди смекают, что ты в это время не по Лондону в такси колесила... — Лучше тебе положить деньги на хранение. В банк или еще куда-нибудь. Туда, где до них никто не доберется.
— Да-да. — Джонни взял пару аккордов.
Я уносилась в мир фантазий. А может, это замечательная мысль — отправиться в путешествие с Джонни. Скинемся и вместе удерем куда-нибудь. Уберемся подальше от Лондона со всеми его психами. Уедем и никогда не вернемся.
— Спой ту песню, свою, — попросила я. —
Плакучую иву.
Джонни просьбу проигнорировал — и снова затянул
Убийцу-психопата.
11.03 утра. Я так и не заснула. Джонни все еще дрых, когда я уходила. Несколько часов я пролежала, наблюдая, как подергиваются глазные яблоки под опущенными веками, как кривится рот, как сжимаются и разжимаются пальцы. Интересно, что ему снится? Я попыталась разбудить его и предложить где-нибудь позавтракать вместе, но Джонни идею не одобрил. Я сказала, что надо чаще вылезать из дома, иначе он совсем дойдет до ручки и заработает боязнь пространства. Джонни меня послал и завалился спать снова.
На улице было сыро; маленькие улитки ползали по тротуару, оставляя на асфальте серебристые следы. Мой кеб, как обычно, стоял за ржавым белым фургоном. Забравшись внутрь, я снова ощутила запах паленого пластика. Опустив окошко, чтобы вонь хоть немного выветрилась, стала проверять мобильники. Глаза слипались и были вязкими, словно яйца всмятку.
Розовый телефон — Эми:
Деточка моя, спасибо большое за столик. В комнате он смотрится сногсшибательно. Такой красивый, такой старинный, даже стыдно ставить на него компьютер. Ты просто чудо.
Зеленый телефон — Ричард:
Привет, Китти. Позвони мне, пожалуйста. Такое чувство, будто ты меня избегаешь, и я не знаю почему. Просто позвони.
И все. Больше никаких сообщений. В том числе и от Моргуна — относительно завтрашнего дня. Интересно, это как-то связано с его поспешным бегством из кафе?
Я была не в настроении звонить Ричарду, но голос его звучал так напряженно, так дрожал... Лучше не тянуть. Он взял трубку через два гудка:
— Ричард Мидоуз слушает.
— Привет, Ричард, это я.
— А, привет. — В его голосе боролись досада и радость. — Как у тебя дела?
— Отлично. Я вовсе от тебя не прячусь, Ричард.
— Не похоже. Говоришь, что свалилась с гриппом, не позволяешь себя проведать; давай начистоту — даже адрес свой не сообщаешь, а потом не перезваниваешь целыми днями. Я беспокоюсь, никак не могу тебя застать — и вдруг натыкаюсь на тебя с какой-то подругой в Ислингтоне! Что я должен думать, Китти? Что я вообще для тебя значу?
Я представила себе, как он расхаживает взад-вперед по холлу, туго наматывая телефонный провод на запястье. Надеюсь, Дотти в садике. Не выношу, когда ей приходится слушать такое. Я лихорадочно придумывала, что сказать; в ноздри упорно лез запах жженого пластика.
— Извини, Ричард. На самом деле на меня неделю назад напали в такси. Какой-то псих с зажигалкой пытался поджечь обшивку...
— О господи, Китти! Почему ты мне не сказала?
— Все в порядке. Я в норме. Отделалась фингалом — ты сам вчера видел. Просто после этого я была слегка не в себе. Хотелось где-нибудь спрятаться. И я никого не могла видеть. Эми, моя подружка, работает в Службе психологической помощи. Мне надо было поговорить с ней.
Раздался вздох. Похоже, сработало.
— Китти, я даже не знаю, что сказать. Это ужасно. Действительно ужасно. Я хочу, чтобы ты пришла ко мне. Мы ведь вместе, верно? Не отдаляйся от меня.
— Милый, извини. Я знаю, что надо прийти к тебе, но мне это трудно. Такая я уродилась. — Меня передернуло при этих словах. — Я в этом еще новичок. Серьезным отношениям надо долго учиться.
Снова вздох.
— Может, подъедешь?
— Прямо сейчас? А твоя работа?
— А я, пожалуй, отпрошусь. Я вчера закончил сайт Джексона — управился быстрее, чем сам ожидал. Ну, ты как?
Ричард так редко отпрашивается... Я смогу все загладить, все исправить. Но меня грызла какая-то мысль... Я должна быть где-то еще. Только не могу вспомнить где.
— Китти?
Джоэл. Точно. Он просил меня зайти днем. Я вспомнила, как он сидел в баре, черный непьющий мальчик, и топил в
перносвое горе. Его подводить нельзя.
— Извини, Ричард, не сегодня.
— Ох... — Голос у него упал. — Тогда, может, завтра?
Знаю, что надо сказать
да, — но не хочу. Потому что завтра пятница, и я собираюсь укатить за город с Моргуном.
— Давай в субботу.
— В субботу у меня не получится. Я должен отвезти к кое-кому Дотти.
— А воскресенье?
— Никак.
— Пожалуйста, Ричард, давай в воскресенье.
— Я же говорю — никак.
Отутюженный черный костюм, белоснежный воротничок, серебристый галстук, начищенные до блеска туфли с металлическими носками и зеркальные очки. И улыбка от уха до уха.
— Ни хрена себе!
— Армани. — Джоэл крутанулся вокруг своей оси.
Я шагнула в прихожую, чтобы поцеловать или обнять его или проделать еще что-нибудь в этом же духе, но он упрыгал вверх по лестнице. Оставалось только закрыть входную дверь и отправиться следом.
Кто-то вычистил и привел в порядок обитое ситцем глубокое кресло. Ясное дело, его матушка. Подушки взбиты, все сияет и блестит — даже телефон. В воздухе дурманящий цветочный аромат освежителя.
Джоэл высунул голову из кухни:
— Чаю? — Хотя в доме было довольно темно, очки он не снимал.
— Да, конечно.
Я хотела о многом расспросить Джоэла, но он как раз наполнял чайник и все равно ничего не услышал бы за шумом воды. Пришлось ждать. Возле телефона лежал раскрытый ежедневник. Я заглянула на сегодняшнюю страницу.
Четверг, 12 октября
14.00 — Кот.
15.00 — М.
18.00 — Г.
22.00 — Кью.
Ну наглый молокосос, всего час мне выделил! А эти М., Г. и Кью кто такие? Джоэл что, Джеймсом Бондом себя вообразил?
Я положила ежедневник на место, и в следующий миг появился Джоэл. С двумя чашками своего отвратного дегтебетонного пойла.
— С тех пор как мы виделись в последний раз, явно многое изменилось, — сделала я заход.
— Ага. Как тебе костюм? — Джоэл расхаживал гоголем и прихорашивался. Слава тебе господи, очки снял.
— Выглядишь фантастически.
Я хотела обнять его, но он уже нырнул в спальню и закричал оттуда:
— Заходи, посмотри!
Джоэл распахнул старенький обшарпанный гардероб и продемонстрировал коллекцию аккуратно развешанных на перекладине с внутренней стороны дверцы галстуков. Мерцающие цвета: оранжевые, зеленые, сиреневые, голубые.
— Ты мне скажешь, что произошло?
— Моя новая работа произошла. — Джоэл выбрал оранжевый галстук, вытащил его, чтобы показать мне, и погладил рукой: — Взгляни, какое качество!
— Очень хорошо. А что это за работа?
— Я должен встречать гостей.
Он извлек из гардероба еще один костюм от Армани — темно-синий, однобортный, такого же покроя, как и первый, — и уже потянулся за рубашкой, но я удержала его за плечо:
— Джоэл?
— Эй, полегче с костюмом!
Озвереть можно: он снова воспользовался случаем и удрал, на этот раз — в кухню.
Я сделала несколько глубоких вдохов и села на кушетку. Повеяло каким-то знакомым запахом, сплетающимся с освежителем воздуха, — что-то такое, чего я раньше в квартире Джоэла не замечала.
Джоэл вышел из кухни; он курил сигарету и держал в руках блюдце вместо пепельницы. Точнее, притворялся, будто курит. Было заметно, что он не затягивался.
— Джоэл, ради бога!..
— Ты мне что, мамочка? — Джоэл поставил блюдце на стол, уселся в цветастое кресло и манерно закинул ногу на ногу.
Его слова меня задели, но не остановили.
— Когда мы виделись в последний раз, ты пьянствовал. Сегодня куришь. Я знаю, что раньше ты ни того ни другого не делал. Бунтарские порывы проходят обычно лет в четырнадцать-пятнадцать. Ты случайно не припозднился?
— Кот, отвяжись! Посмотри, как все удачно складывается, а ты меня за одну-единственную сигарету пилишь! Детка, остынь и взгляни на эту строчку!
Он все об этом чертовом костюме! Какого еще восхищения он ждет? Я глотнула чай и сморщилась.
— Так расскажи мне о работе.
Джоэл пожал плечами:
— Рассказывать пока особо не о чем. Я все еще учусь.
— На кого ты работаешь?
Джоэл изобразил затяжку и разыграл целый спектакль, стряхивая пепел в блюдце.
— Вот уж действительно подфартило. Правда, я наглотался дерьма в
Шамане, но кое-что хорошее из этого все-таки вышло.
— Ты о чем?
— Ну... — Эта великолепная белосахарная улыбка неизменно прогоняла прочь мое раздражение. — Был один парень, пришел, когда я работал в
Шаманетретий день, сечешь? Я слышал, как он разговаривал с регистраторшей. Один из клиентов Джино, хотел подстричься. А регистраторша ему и говорит, что ничего не получится, что Джино занят под завязку. А парень ей отвечает:
Мне сегодня надо подстричься. Что вы мне посоветуете?Она ему опять про вечер, и тут этот парень видит меня, сечешь? Я хожу себе, обрезки волос подметаю. А он и спрашивает:
А вот этот? Он меня может подстричь?Регистраторша ему — что я еще совсем недавно в салоне и мне еще стричь не положено. Если, говорит, ему хорошая стрижка нужна, то она его к Джино на другой день запишет. А если позарез именно сейчас, то найдет ученика, который уже несколько месяцев занимается. Но он уперся. Хотел, чтобы именно я его подстриг.
&mdash...