Такси!
страница №16
...> илиспрашиваете об Эми и Черил?
Глаза Уиллы наполнились слезами.
— Я люблю эту девочку, Кэти. Вы же это поняли, правда? Я готова для нее
на все — а она только и знает, что ранит меня, вонзает мне нож в сердце...
— Уилла... — Я положила руку ей на плечо. Принесла же меня сюда
нелегкая...
— Простите меня, Кэти. Вы, наверное, подумали обо мне бог весть
что. — Уилла вытерла слезы тыльной стороной ладони, шумно
шмыгнула. — Поверьте, я не собиралась изливать вам душу. Я справляюсь
со всем сама. И вы мне нравитесь, Кэти. Мне по силам видеть вас вместе. Я
могу радоваться за вас. Искренне радоваться.
— Уилла, довольно. Ничего больше не говорите. Вы слишком много
выпили...
Я хотела убрать руку с ее плеча, но Уилла снова вцепилась в меня, стиснув
мою ладонь еще сильнее, чем прежде.
— Вы должны поверить мне, Кэти. Необходимо, чтобы вы мне верили. Я
обожаю вас. Я хочу, чтобы все сложилось хорошо для вас обеих. Но она так
непостоянна. Непостоянна настолько, что может встречаться, может спать с
этой омерзительной тварью...
И вдруг ткнула мою ладонь в свою необъятную грудь. И крепко прижала.
— Уилла, нет!
Я пыталась вырваться, но она оказалась куда сильнее, чем можно было ожидать.
Господи, армрестлингом, что ли, занимается... Уилла упорно запихивала мою
руку под свои бирюзовые тряпки.
— Нет! — Я наконец вырвалась и вскочила, едва не опрокинув
бутылку. — Нет, Уилла, это не лучшая идея.
— Но мы обе любим ее... — Она снизу вверх заглядывала мне в
глаза. — Это же будет вполне естественно, правда? Хоть какое-то
утешение — ничего больше...
— Не могу. — Я с трудом переводила дыхание и изо всех сил
старалась совладать с собой. — Извините, Уилла. Я и в самом деле не
знаю, спит ли Эми с Черил или с кем-то еще. Это просто мои догадки. Но одно
знаю точно: я должна хранить верность ей. Измены не в моем характере.
— Конечно. — Уилла снова взялась за
пино.
— Я лучше пойду. — На часах всего 9.43 — но не помню, чтобы я когда-
нибудь так уставала. — Мне нужно выспаться.
— Вам не стоит садиться за руль. — Уилла, похоже, взяла себя в
руки. — Вы слишком много выпили. Может, ляжете в комнате Эми? Вы же
хотели повидать ее, а я уверена, что она скоро вернется. — И добавила:
— Она отправилась в кино с университетскими друзьями.
Странно, что она не сказала мне этого с самого начала. А вообще-то Уилла
права. После такого количества вина вести машину не следует.
— Спасибо. Так и сделаю. И еще, Уилла... — забудем обо всем этом,
ладно? Ничего не было.
— Спасибо. — Ее нижняя губа задрожала. — Вы славная девушка,
Кэти.
— Спокойной ночи. — Я оставила ее наедине с вином и неутоленной
похотью.
Эми вернулась поздно. Может быть, около часа, точно не скажу — я спала
слишком крепко. Постель казалась раем. Я слышала, как стукнула входная
дверь, как Эми переговаривалась о чем-то с Уиллой — та, видимо, все еще
пила. Голос Эми был мягкий, приглушенный, голос Уиллы то взвивался до визга,
то, наоборот, понижался. Потом дверь в спальню отворилась, Эми вошла,
крадучись, и разделась в темноте, чтобы не разбудить меня. Я исполняла свою
роль — прикидывалась спящей, когда она устраивалась рядышком. Новый запах —
сладкий, с оттенком мускуса; духи недорогие, но возбуждающие. Я придвинулась
поближе, чтобы лучше чувствовать этот аромат. И вскоре, не сказав друг другу
ни единого слова, даже простого
привет, мы уже занимались любовью. Это
была близость и нежность. Я лежала в ее руках покорно, как дитя, позволив ей
заботиться обо мне. Я только этого и хотела — чтобы обо мне заботились.
Утром Эми почти удалось меня отвлечь. Игривая и непринужденная, она была в
ударе — принесла мне рогалики в постель и смахивала крошки, сыпавшиеся на
одеяло, потом предложила прошвырнуться за покупками по Кенсингтону и Кингс-
роуд, а перекусить в
Харви Хикс. Но в ушах у меня стояли голоса родителей
Джоэла. Меня потрясла их ненависть, их уверенность, что я причинила зло их
мальчику. Да и этот жирный Генри не давал покоя — ведь он дружок Крэйга, а
Крэйг и есть
тот самый человек. Я должна знать, что Джоэл в безопасности.
И, сказав Эми, что мне нужно отвезти мать к врачу, я смылась.
В кебе проверила мобильники.
Голубой телефон — Джоэл: ничего. Кто бы мог подумать.
Зеленый телефон — Ричард:
Привет, Китти, это я. Сейчас воскресенье, вечер... э-э... девятый час, и я хотел узнать, какие у тебя планы. Мне без тебя одиноко. До скорого.
Желтый телефон — Стеф: четыре сообщения.
Кэт, это я. Что, черт побери, случилось? Почему ты сбежала? Из-за чего шум?
Кэт, это снова я. Пытаюсь понять, что происходит, и не могу. С чего ты стала такая принципиальная? Ты же всегда знала, чем я занимаюсь. Что изменилось?
Это опять я. Все из-за этой работы, верно? Тебе не понравилось, чем мы занимаемся. Кэт, пойми, здесь все схвачено. Это безопасно, понимаешь? Не о чем беспокоиться. Никакой лажи, честно. Я хочу, чтобы ты пришла. Пожалуйста, приходи.
Не надо меня игнорировать, Кэт! Я прекрасно тебя знаю — ты наверняка уже прокрутила все сообщения... Как ты могла просто взять и уйти! Как ты могла поступить так со мной!
Красный мобильник — Джонни: ничего.
В половине двенадцатого я притормозила на Норт-Кросс-роуд в Восточном Далидже. Ветер яростно кружил по дороге пустые банки, пластиковые пакеты, коробки от пиццы; его порывы подхватывали с трудом перебирающих ногами старушек, и они, казалось, почти летели над асфальтом. Пока я упорно названивала в дверь и кричала в щель для почты, хлынул проливной дождь. Вернувшись в кеб, я оторвала от стопки листок бумаги и написала:
Джоэл,
Что бы ты обо мне ни думал, как бы ни относился ко мне — пожалуйста, позвони, как только получишь эту записку. Ты не пожалеешь, если позвонишь. Возможно, пожалеть придется, если ты этого не сделаешь.
Любящая тебя Кот.
Протолкнув листок в щель для газет, я покатила к себе в Бэлхем под аккомпанемент старой записи Джони Митчелл, стараясь не думать о том, как помимо нашей воли складывается порой жизнь. Точнее, сморщивается. Лучше буду думать об Эми, о том, какой красивой она была этим утром.
Большое желтое такси— все верно, Джони; не ценишь, что имеешь, пока не потеряешь.
Дома, поднимаясь по лестнице, застеленной синим покрытием и провонявшей кошачьей мочой, я услышала шум. Кашель. Моя дверь закрыта, как и положено, и все же ошибки быть не могло — совершенно определенно, это кашель. Кто-то был в моей квартире.
3Он. Кто же еще.
Расселся в стареньком кресле в моей гостиной и дымит в полумраке.
— А, Катерина, вот и ты! — Он гостеприимно улыбнулся.
Я выхватила сигарету у него изо рта, унесла на кухню и швырнула в мусорное ведро.
— Эй, я же только что закурил!
— Это не курительная! — Я пробралась сквозь свои джунгли к окну и отдернула шторы. В воздухе колыхалась завеса дыма и пыли. — Как ты посмел сюда ворваться? Ты вообще соображаешь, что делаешь?
Уголки его губ слегка дрогнули. К своей радости, я сообразила, что он меня побаивается — в смысле моего физического превосходства. Я крупнее и в лучшей форме. Захочу — от него отбивная останется.
— Что ж, Кэтрин, я пришел спросить, зачем ты врывалась вчера в мою квартиру.
Охранник долбаный, чтоб его.
— Хотела с тобой поговорить. Тебя не было.
— Что поделаешь. — Он беспомощно развел руками.
Я изо всех сил старалась сдержаться.
— Крэйг, ты должен немедленно сказать мне, чем зарабатываешь на жизнь.
— Связи с общественностью. По-моему, мы об этом уже говорили.
Мои кулаки стиснулись, пальцы на ногах в спортивных туфлях напряглись, но голос остался спокойным:
— Ты знаком с неким Стефаном Муковски? Снова едва уловимо дернулись уголки рта.
— Стефан — как?
— Стефан Му-ков-ски. Знаешь такого? А Джимми с Эдди?
Его плечи поникли. Понял ведь, что загнан в угол, — и все равно молчал.
— Это следует понимать как
да, верно?
— Кэтрин... Пожалуйста, можно сигарету? Той ночью ты же мне разрешила здесь курить...
— Нет. Говори, откуда знаешь Стефана.
Лицо Моргуна было бледным и нервным — какая же у него тонкая кожа. Он извлек из кармана платок и долго, сосредоточенно сморкался. Это напомнило мне, как отец сморкался за столом, когда я была ребенком. Мама каждый раз кричала, чтобы он выходил в другую комнату, но отец не обращал на нее внимания. Наконец Моргун вынырнул из платка и пошел в атаку:
— Стефан Муковски — мерзкий маленький проходимец, и мне интересно было бы знать, как получилось, что ты с ним знакома.
От такой характеристики Стефа меня передернуло, но я опять сдержалась.
— Значит, ты этого не отрицаешь.
— А почему я должен это отрицать? Кто он тебе?
— Не увиливай, Крэйг.
Я двинулась на него, стараясь выглядеть как можно более грозно, — и немедленно споткнулась об фен и коробку с маминым лучшим столовым серебром. Рука Моргуна тотчас метнулась вперед и поддержала меня за локоть. Теперь мы мерили друг друга взглядами с расстояния всего нескольких дюймов. Внезапно он подался ко мне...
— Не смей меня целовать! — Я отскочила назад, окончательно выйдя из себя. — Я видела тебя вчера, когда ты выходил из квартиры Стефа. Я знаю, что они с Джимми и Эдди крутят твои деньги. Много денег. Что все это значит, Моргун? Наркотики? Или кое-что похуже? Отвечай!
Он сморщился и уставился в пол.
— Тронут твоей верой в меня, Кэтрин. Искренне тронут.
Вот тут я ему и врезала. Хорошая такая оплеуха — изо всех сил.
Реакции не последовало — Моргун лишь схватился за побагровевшую щеку. Он был слишком ошарашен, чтобы говорить.
— Почему ты не был со мной честен, Моргун? — Господи, я же сейчас заплачу! Ударюсь в слезы, как обычная девчонка-размазня. Перед глазами все расплывалось. — Если бы только ты сказал мне правду, может... Я так... обманулась.
Моргун попытался всучить мне свой сопливый платок, но я его не взяла. Ушла на кухню и нашла там бумажное полотенце. Когда я вернулась, Моргун снова сидел в кресле.
— Кэтрин, нельзя позволять какому-то говенному подонку разрушать твою жизнь!
— Сам ты подонок!
К моей ярости, он хмыкнул и потер пламенеющую щеку.
— Да, пожалуй, мне надо было последовать твоему примеру. Я имею в виду — ты же честна со всеми, верно?
Направление, которое принимал наш разговор, мне не нравилось.
— Речь не обо мне, Крэйг. А о том, что ты втягиваешь моего друга Стефа в какую-то дрянь. О том, что ты выдавал себя за кого-то, кем вовсе не являешься.
— Верно. Я не тот, за кого себя выдавал. — И, хотя я так и не разрешила ему курить, он извлек из пачки новую сигарету, достал зажигалку. Затянулся, склонил голову набок и искоса посмотрел на меня. А потом улыбнулся, и это была уже отнюдь не прежняя нервная улыбочка — нет, теперь он ухмылялся высокомерно, самодовольно. И он все сказал. Просто взял и сказал: — Я полицейский.
Я сыпала кофе в ситечко. Хотя кофе мне сейчас меньше всего требовался — нервы дребезжали и топорщились без всякого кофеина. Просто надо было убраться из той комнаты, и я будто со стороны услышала собственный голос:
— Пойду сварю кофе.
Руки тряслись, когда я включала кофеварку.
В груди что-то колотилось, дыхание стало учащенным, поверхностным, — похоже, я находилась на грани паники. У меня бывало такое в детстве. Я лежала в постели и смотрела на потолок — и вдруг начинало казаться, что он опускается все ниже, дюйм за дюймом надвигается прямо на меня. И тогда я отчетливо ощущала, как дышу — вдох-выдох. Сжимается и расслабляется диафрагма, вздымаются ребра, расширяется грудная клетка, воздух курсирует туда-сюда через нос. И дыхание казалось результатом неимоверного усилия, вынести которое я не могла. Паника лишь ухудшала все. Я хватала ртом воздух, ноздри раздувались как у лошади. Сердце учащенно колотилось, рвалось прочь... И тогда я начинала кричать, и прибегала мама — она садилась на край кровати, успокаивала меня своим негромким, ровным голосом, гладила по голове. Она сидела так подолгу, и мы дышали вместе.
Крэйг вошел следом за мной. Я развернулась к нему, и он притянул меня к себе, обнял крепко-крепко. Мой подбородок упирался в его плечо, я смотрела на потрескавшийся кафель у него за спиной, а в кофеварке мерно булькала черная жидкость, и медленно выравнивалось мое дыхание. Все, что я чувствовала, — это руку Крэйга на своем затылке; он прижимал меня к себе. Мои руки бессильно висели вдоль тела.
— Как ты можешь быть полицейским? — тихо спросила я.
Он вздохнул и позволил мне высвободиться.
— Это моя работа. Уж извини.
— Что происходит, Крэйг?
Он прислонился к стиральной машине, и несколько мгновений стояла тишина. Только шипела и потрескивала кофеварка. Крэйг снова уткнулся в носовой платок, — возможно, просто тянул время, чтобы собраться с мыслями. Наконец затолкал платок обратно в карман.
— Видишь ли... Я занимаюсь наркотиками. Работаю под прикрытием — потому и приходилось темнить. Хотя я не хотел тебе лгать. — Выглядел Крэйг усталым.
— Да, разумеется, — не удержалась я от сарказма. Это вполне могло оказаться очередным враньем, и все же было в этом что-то похожее на правду... Необжитая квартира... — Так ты что же... разыгрываешь из себя фальшивого наркоторговца, чтобы ловить настоящих?
— Вроде того.
— Ладно. Выкладывай дальше.
— Не могу, Кэтрин. Я и так сказал больше, чем имел право. Я рискую жизнью, рассказывая тебе это все. Ты мне кофе не плеснешь?
Разливая кофе по чашкам, я вдруг сообразила...
— О боже. Стеф, выходит, вляпался по-крупному?
Крэйг взбеленился:
— Да на что тебе сдался этот прощелыга?!
— Что с ним будет?
— Мне нет дела до Стефана Муковски, Кэтрин. Кто он тебе? — Крэйг взял свою чашку.
— Значит, ты охотишься не за Стефом.
— Нет. Он никто. Боже правый! — Крэйг резко поставил свою чашку на стол. — Ты что, спишь с ним? Вот все из-за чего?
— Не твое дело.
— Значит, спишь. — Крэйг невесело усмехнулся и слизнул кофе с тыльной стороны ладони. — Я был лучшего мнения о твоем вкусе. — Мгновение он смотрел на меня, и лицо его ровным счетом ничего не выражало. — Пойду-ка я, пожалуй.
— Крэйг...
— Что? — Он обернулся, уже держась за дверную ручку.
— Ты можешь мне обещать, что не арестуешь Стефа?
Крэйг вздохнул:
— Кэтрин...
— Ты же сказал, что он никто. Если он никто, зачем его арестовывать?
— Я не собираюсь арестовывать Стефана Муковски.
— Ты можешь мне обещать это, Крэйг? Если я хоть что-то значу для тебя, ты оставишь его в покое.
— Это все болтовня, Кэтрин. Пустая болтовня.
Он открыл дверь, шагнул за порог, и вот уже шаги звучат на лестнице.
Я убрала чашки в мойку и попыталась выбросить все это из головы. Но с хлопком наружной двери меня осенила одна мысль — мысль, которую вытеснили на время тревога за Стефа и желание выбить правду из Крэйга.
— Крэйг! Крэйг, погоди!
Когда я вылетела на улицу, он отпирал свой
вольво.
— Что? — Голос напряженный.
— Кто такой Генри? Твой дружок, Генри. Тот, который заблевал мою машину.
— Генри? — Крэйг изменился в лице. Он казался... встревоженным. — А он-то здесь при чем?
— Есть один мальчик... Джоэл. Ему семнадцать. Он стал парнем по вызову, а теперь, кажется, пропал.
— А Генри при чем? — повторил Крэйг.
— Я видела в субботу днем, как Джоэл садится в машину на Стрэнде. В машине был Генри. Он что, тоже под прикрытием?
— Нет... он — нет.
Глаза у Крэйга словно разучились моргать.
— Выходит, он сутенер? Крэйг, так это за ним ты охотишься? За Генри?
Крэйг открыл дверцу
вольво. Лицо его было напряженным.
— Говоришь, этот Джоэл — мальчик по вызову?
— Да.
— И в последний раз ты его видела в субботу днем?
— Да.
Крэйг поскреб голову.
— Его нет лишь пару ночей?
— Похоже, так, — ответила я. — Но...
— Послушай, может, он объявится этим же вечером. Или у тебя есть серьезные основания подозревать, что с ним что-то случилось?
Я вспомнила выражение лица Джоэла, когда он садился в
мерседес. Представила, как он устраивается рядом с этой жирной тушей.
— Нет. Серьезных оснований нет. Просто инстинкт.
Крэйг обогнул машину, подошел ко мне. Взял за руку, слегка сжал.
— Твой друг Джоэл оказался не в самой приятной компании, но Генри Фишер ничего ему не сделает, если не будет серьезной причины.
Мистер Фишер...
— Точно?
— Сама посуди, Кэтрин. Профессиональные собачники не топят в речке элитных щенков, верно?
Лучше бы он этого не говорил. Я зажмурилась, надеясь, что когда открою глаза, то окажусь где-нибудь далеко. Но я осталась здесь. Крэйг снова был на мостовой — садился в машину.
Он уже завел было мотор, но наклонился к окошку и крикнул:
— Подожди до завтрашнего утра. Не объявится — звони мне.
Его глаза отливали холодной, какой-то неподвижной голубизной.
4Моя мама любила танцевать, но отец отнял ее силы, отнял танцы. Когда я была маленькая, она рассказывала, как ходила танцевать со своим приятелем Аланом. У них это получалось так хорошо, что все вокруг останавливались и просто смотрели на них. Алан кружил маму, подбрасывал в воздух, подхватывал... Вместе они побеждали на конкурсах, выигрывали призы. Каждое воскресенье они отправлялись на танцы в какое-то местечко, которое мама называла
Прыгалкой. Папа тоже приходил туда, но не танцевал. Он был застенчив, серьезен и неуклюж. Просто отирался где-нибудь у стенки и смотрел на маму. Он был влюблен в нее, а она и не знала, что он есть на свете, — так говорила она сама. Я и сейчас слышала мамин голос:
— Он был моим тайным поклонником. Он смотрел на нас с Аланом и мечтал, будто я с ним.
Не то чтобы у отца не было подружек — в
Прыгалкеему всегда находилась пара. Но на танцплощадке он непременно забивался в угол, а его приятельница отплясывала с каким-нибудь другим парнем. Отцу не было дела до девушек, его интересовала только мама, но он не осмеливался заговорить с ней: она была слишком красива и не его круга.
Дальше мама рассказывала, как отец
спасее от Алана, оказавшегося изрядной свиньей. История была довольно туманная. Однажды мама застукала Алана на задворках
Прыгалкис другой девицей, а отец галантно вмешался и таким образом завоевал ее. Мое воображение дополняло картину: мама горько плачет, а папа хватает Алана и впечатывает ему в морду; затем отряхивается, поправляет галстук и, взяв маму под руку, провожает ее домой, переступив через подлеца Алана, валяющегося в отключке на обочине.
Когда я стала постарше, мама рассказывала эту историю несколько по-другому. Отец уже не был тайным поклонником, спасшим ее от двуличного Алана. Теперь он стал скучным тощим занудой, который давным-давно запал на нее и воспользовался ее минутной слабостью. Мама наконец выложила подробности, которые опускала прежде: когда она прихватила Алана с той девицей, то набросилась на него с оскорблениями, а девицу ударила по лицу. Потом вернулась в клуб и напилась. Глушила стакан за стаканом, тут к ней и подсел отец. Он слушал мамины горестные излияния и поддакивал, а она все косела и косела. К тому времени, как танцы закончились, мама набралась так, что уже не держалась на ногах, и отцу пришлось вести ее домой. По пути она его заблевала и чувствовала себя из-за этого такой виноватой, что на следующий день, когда он позвонил и предложил встретиться, ей было неловко сказать
нет.
Я знаю, что мама была очень подвижной. Характер у нее был из тех, которые называют
сложными: невротичная, порывистая женщина со склонностью к депрессии. Танцы — обратная сторона той же монеты; так уж мама была устроена. Кончились танцы — и депрессия взяла свое. Самоубийство давно уже дремало в глубинах ее существа; заложенное в генах, запрятанное в психологии, оно только ждало своего часа... И отец с его холодностью, со страхом попасть в неловкое положение, со своими идеями о том, как должна держать себя супруга директора, попросту вытравил из нее танцы, хотя именно танцы его к маме и привлекли. Он выпустил на волю ее склонность к самоубийству.
Я раздумывала об этом, пока ехала через Брикстон в Херн-Хилл. Видит бог, мне и так было над чем поломать голову, но эта история из прошлого моих родителей тоже невесть каким образом пришлась ко двору — и навалилась на меня.
У некоторых есть способность оставаться как бы в неприкосновенности, что бы ни происходило в их жизни. Люди, события, проблемы отлетают от них, как теннисные мячики от стенки. А стенка остается целой и невредимой. Я не хочу сказать, будто считаю таких людей бесчувственными. Нет, я просто думаю, что у них есть защитная оболочка, они приспособлены к выживанию. С мамой все иначе. Это как если бы теннисный мяч упал на цветок, сломал стебель и смял лепестки.
Порт-Кросс-роуд. Я заглянула в щель для почты. Записка, оставленная мной Джоэлу, так и валялась на коврике у двери. В мою тупую больную голову пришла идея. В магазине на углу я купила клейкую ленту и парацетамол, на улице вскрыла упаковку парацетамола и приняла пару таблеток, с трудом проглотив их без воды, а оставшееся лекарство сунула в карман куртки. Потом вернулась к двери Джоэла, отмотала несколько дюймов клейкой ленты и отгрызла ее зубами от рулона. Опустившись на корточки, я залепила лентой щель между дверью и полом. Если кто-нибудь войдет, липучка оторвется. После этого я снова села в кеб. Хорошо, когда что-то предпримешь — пусть даже что-то бестолковое.
Я ехала по Тауэрскому мосту в сторону Брик-лейн и обдумывала, что скажу Стефу. Я хотела выложить ему все, что знаю, предупредить... О чем? Что мне, собственно говоря, известно? Что
тот человек— полицейский под прикрытием и не надо хранить его деньги? А как я все это объясню?
Я рискую жизнью, рассказывая тебе это.
А вдруг так и есть?
Нет, ничего-то я Стефу рассказать не могу. Чувство долга перед Крэйгом не позволяет — как бы мне это ни было поперек горла. А как заявиться к Стефу, зная то, что знаю, и ничего не сказать?
Я вытащила из бардачка голубой мобильник и позвонила Винни. Никто не отвечал. Где ее носит, когда она действительно нужна?
Чтоб ты треснул, Крэйг Саммер, чертов хрен.
5.05 вечера, а я за рулем с самого полудня. Но работа дала мне возможность сосредоточиться на чем-то безобидном, на доставке людей из пункта А в пункт Б. Хотя в целом день получился не приведи господь. Я вообще ненавижу ездить днем — и с движением проблемы, и пассажиры вечно взвинченные, — но сегодня все просто шло вверх тормашками. Для начала какая-то богачка тормознула меня у Найтсбриджа — попросила подвезти ее к бутику на Риджент-стрит и подождать, пока она прибарахлится. Обещала быть через три минуты, но спустя четверть часа я так и сидела с тикающим счетчиком. Еще через пять минут я заподозрила, что меня кинули, и уже собиралась вылезти и отправиться на поиски, когда она появилась снова — сияющая, нагруженная четырьмя сумками покупок. Потом в Паддингтоне ко мне села пожилая леди и тотчас подняла крик: в машине-де нога на полу валяется! Нога... Искусственная, разумеется, но эта несчастная старая дуреха приняла ее за настоящую. Что за безумный мир... Как можно вылезти из такси и не заметить, что обронил там ногу? Да и я бы засекла, если бы кто-то сел в мой кеб на двух ногах, а потом ускакал на одной... Самая загадочная из забытых у меня вещей. Интуиция подсказывала, что ногу обронила фифа из бутика — она же явно психованная, — но, с другой стороны, сегодня в машине побывало еще пять человек, так что оставить этот сувенир мог любой из них... А таксисты еще говорят, будто ночь — время неспокойное!
Сейчас я везла чернокожего парня в чересчур облегающих джинсах и смехотворных зеркальных очках; ехали мы из ночного клуба в Путни в какой-то бар. Всю дорогу он без умолку трещал по своему мобильнику и жевал резинку. Жевал громко, широко разевая пасть и чавкая. Судя по командирскому тону и по разговорам, работал парень управляющим — то ли в клуб...