Такси!
страница №6
...ицо спрятано в воротник, отведенная в сторону рука торчит будто палка от метлы — он голосовал, заметив оранжевый огонек. Я подъехала, он попросил подвезти его кСлону. Было уже около четырех, а может, и того позднее. Я жила в Пэкхеме, и
Слонбыл как раз по пути. И я сказала, чтобы он залезал.
Он не пытался завести разговор. Просто сидел и смотрел в окно. Меня это устраивало. Мои мысли тогда были заняты совсем другими делами. До тех пор, пока уличные огни не осветили его лицо. Пока я не увидела шрамы.
Шрамы покрывали все лицо. Правая щека искромсана, кожа стянута так, что глаз почти закрыт. Куски пересаженной ткани. Длинные черные волосы зачесаны вперед, — наверное, чтобы хоть как-то замаскировать это зрелище. Левая сторона была немного получше.
Не повезло бедняге, подумала я. Интересно, где его так приложило.
Помню, как он перехватил мой взгляд. Лицо исказилось от злости. Я сделала вывод, что несчастный случай — или что там это было — произошел совсем недавно. Парень еще не привык к тому, что на него глазеют.
Воспоминания нахлынули внезапно. Только что я видела в зеркальце эти покрасневшие, полные муки глаза, а в следующее мгновение была уже совсем в другом месте. В школьном зале, среди визжащих девчонок, окруженная одноклассниками, я лезла из кожи вон, чтобы получше рассмотреть ребят на сцене. Проталкивалась, пробивалась как можно ближе к великолепному певцу.
Этого не может быть... Или может?
Они называли себя
Капоне. Четверо — как
Битлы. Ударник и три гитары. Солист играл на электрогитаре — подделке под
Стратокастер. Все держалось на нем, именно он обладал настоящим талантом. Репертуар был в основном чужой:
Дюран-Дюран,
Полис,
Клэш. Но были и их собственные песни:
Шоколадный,
Мадди,
Прошу вас, миссис Синклери моя любимая —
Плакучая ива. Они записали кассету на чьем-то магнитофоне и продавали копии школьникам. Свою кассету я загоняла до дыр, а потом купила новую.
Шестиклассники всегда ослепительны в глазах первачков. У них тела взрослых мужчин, они заманчиво недосягаемы — но в тех было и нечто большее. На переменах за ними бродили толпы девчонок, хихикающих и заливающихся краской, если их удостаивали улыбкой. Мы прокрадывалась в запретную комнату шестиклассников, чтобы подложить в их шкафчики любовные записки. Мы болтались за воротами, если они играли в футбол, и желали всевозможных страшных смертей их подружкам. Все они были героями, но главный герой — это, конечно, солист.
Это был он. Джонни Джордан, лидер
Капоне, парень, по которому я сохла и выла пятнадцать лет назад и для которого меня никогда не существовало. Он сидел в моем кебе, и его некогда ясный лик был изуродован и искромсан почти до неузнаваемости. Почти...
К глазам подступили слезы. Пришлось собрать все силы, чтобы справиться с рулем. Мы ехали по мосту Блэкфрайарз, по обе стороны от нас раскинулся Лондон — сияющий огнями, магический. В темной воде плясали мерцающие блики.
— Красиво, правда? — Голос у меня был взволнованный, срывающийся.
— Что?
— Мост. Река. Бывают моменты, когда я по-настоящему люблю свою работу.
— Куда ему до Бруклинского моста. — Его голос стал грубее. Жестче. — Вот Манхэттен в темноте... Сердце из груди выскакивает.
— Я в Нью-Йорке не была.
— Я жил там одно время.
— Понравилось?
Он слегка усмехнулся:
— Не стоило мне оттуда уезжать.
А у меня перед глазами стоял тот паренек Джонни, играющий на электрогитаре. Он хотел весь мир, он готов был открыть рот и проглотить его целиком. Но теперь, похоже, этот мир сожрал его. Точнее, пожевал как следует, выжал все сладкое и выплюнул кости да хрящи. Джонни откинул голову на сиденье. Я скользнула взглядом по его шее, по волосам, вьющимся у горловины футболки. И шея тоже в шрамах. Господи, да он что, весь такой?
Мы в молчании катили по Лондон-роуд, мимо бледно-розового
Слонаи торгового центра
Замок.
— Вам куда именно? — спросила я.
— Эпплтон-стрит.
Я свернула на Нью-Кент-роуд. Ветер опрокинул урны, и мусор рассыпался по дороге — теперь она казалась еще более запущенной, чем обычно. Ненавижу этот уголок Лондона — от него так и разит нищетой. Мы выехали на Эпплтон-стрит — кварталы приземистых домишек, узкие лестницы, крытые переходы, заколоченные окна.
— Здесь?
— Ага.
— Где остановить?
— Да где угодно. Можно прямо тут. — Джонни шмыгнул носом.
Я притормозила у обшарпанного белого фургона; руки точно налились свинцом. Я не хотела, чтобы он уходил, чтобы он снова исчез. Хотела расспросить его об этих шрамах, о музыке, о его жизни. Рассказать о невеселых своих школьных годах, о моей матери... Но я знала, что не смогу этого сделать. В нем чувствовалась какая-то неприступность. Истерзанное лицо словно предостерегало: никаких попыток к сближению. Подобраться к такому — это все равно что вить гнездышко из наждачной бумаги. Надо что-то придумать.
— Прошу прощения. — Джонни постучал по экрану, протягивая десятку и пятерку. — А мы так и будем здесь сидеть?
— Извините. Задумалась. — Я взяла деньги. Теперь он ждал, когда я открою дверцу, а я именно этого делать и не хотела. Прошло еще несколько мгновений.
— Послушайте, в чем дело? Собираетесь вы меня выпускать или нет?
Я обернулась и посмотрела на него. Воспаленные, полные ярости глаза, кожа словно опутана колючей проволокой.
— Я тут подумала... — начала я и умолкла.
— О чем?
А действительно — о чем?
— Я подумала... Может, вам отсосать?
— Мне — что?
Черт. Надо же такое брякнуть. Я развернулась обратно и отключила замок. Но он не двинулся с места.
— Вы проститутка? Это что, новый способ искать клиентов?
— Я не проститутка. Просто... нахожу вас привлекательным.
Он то ли хмыкнул, то ли искренне рассмеялся.
— Да у вас с головой не в порядке.
Это слишком — даже для меня. Лицо горело от унижения.
— Не в порядке так не в порядке. Выходите из моей машины.
Он молчал. Я чувствовала на себе его взгляд.
— Выходите из машины, говорю!
Я услышала, как открывается дверца, но не обернулась. Потом дверца захлопнулась. Удаляющиеся шаги... Я завела мотор.
В окошко слева постучали. Наклонившись, он разглядывал меня. Потом вопросительно вскинул бровь.
— А вы серьезно?
— Не знаю.
— На чашечку кофе зайдете?
— Да.
Килберн. Или Хемпстед — если вы спросите мнение агента по недвижимости. Я высадила девчонок на Динхем-роуд возле высокого викторианского особняка с террасой. Похоже, там назревала вечеринка — трое парней тащили к дому хозяйственные сумки. Девицы с собой бутылочку не захватили — с них уже явно хватит. Я смотрела, как они устремились к дому, а сама нашаривала красный мобильник. На крыльце стояла дама в брючном костюме и рассылала всем воздушные поцелуи. Если не ошибаюсь, появление девиц ее в восторг не привело.
Я проверила сообщения на красном мобильнике. Джонни звонил дважды: первый раз — умолял прийти, второй — посылал на хрен.
Я не могла не работать этой ночью, но и махнуть рукой на Джонни было нельзя. Только не тогда, когда он в таком состоянии. Я завела мотор. Может, по дороге к нему еще кого-нибудь подвезу.
Джонни ехал на мотоцикле. Это и стало роковой ошибкой. Все остальные были в легковушках — кроме, разумеется, водителя грузовика. Все оказались в броне, в укрытии — и только Джонни остался совсем беззащитным. Не знаю всех подробностей — их так и не удалось из него выудить. Не думаю, что он мог бы рассказать все, даже если бы захотел. Джонни говорил, что ничего не помнит. Знаю только, что произошло все на М4 — а там несутся на больших скоростях. Столкнулось несколько автомобилей, и в самом центре этого месива оказался Джонни. Еще я знаю, что вспыхнул огонь.
Джонни был весь в кусках. Ожоги, осколки, переломанные кости, разорванное мясо. Он был без сознания, когда его везли в операционную, и потом еще долго не приходил в себя. Все готовились к худшему. Но произошло настоящее чудо: он открыл глаза, он помнил свое имя и имена родных, помнил свой возраст и размер обуви. Он мог сказать, сколько пальцев ему показывают, и прочитать
Отче наш. Он был все тем же Джонни Джорданом.
Только когда Джонни вернулся к матери для окончательного выздоровления, дали о себе знать более глубинные травмы. Джонни спал весь день, а проснувшись, сидел без дела в потемках. Обе его гитары покоились в своих футлярах, в недрах гардероба. Причина депрессии была очевидна. Вы бы не впали в депрессию, отними у вас кто-нибудь лицо, всучив взамен лоскутное одеяло? Но и это еще не все. С Джонни случались припадки бешенства, и тогда он орал всякие мерзости своей старенькой маме и швырял в нее костылями. На него накатывали такие приступы головной боли, что он выл и колотил сам себя кулаками. Миссис Джордан пришлось обращаться за помощью. Джонни отправили на обследование.
От головной боли ему прописали парамакс — сильнодействующую смесь парацетамола и кодеина. Его спрашивали, случаются ли у него провалы памяти. Джонни сказал, что не случаются, и все остались очень довольны. В конце концов он дошел до кабинета психолога — специалистки по черепно-мозговым травмам. Она посоветовала ему соблюдать режим — вставать в восемь утра и совершать прогулку. Сказала, что привыкать ко всему надо постепенно, шаг за шагом возвращаясь к прежней жизни. Он ненавидел эту самодовольную дамочку с ее маленькими чистенькими ручками, с ее опрятными шелковыми шарфиками — но сеансы начали приносить пользу. Джонни вернулся в свою старую квартиру возле
Слона. Он ел отварные овощи и ходил в бассейн. Он снова взял в руки гитару — не
Гибсон, заменивший на сцене тот псевдо-
Стратокастер, а старую бренчалку, которую купил еще в детстве. И снова начал играть. Это оказался самый трудный барьер — Джонни боялся, что играть больше не сможет. Но выяснилось, что у него только немного охрип голос — и все. Психолог объявила, что гордится им.
Какое-то время он не подходил к телефону. Не был готов к возвращению в музыкальный мир. Но когда звонить стали все реже и реже, Джонни понял, что в студии пора появиться — если, конечно, он намерен спасти свою карьеру. Ведь он был профи. Давно уже миновали времена
Капонеи джаз-бэнда в Нью-Йорке, но он и теперь неплохо зарабатывал игрой на гитаре. У Джонни были и связи, и мастерство. Как правило, он работал в студии, но больше всего любил выступать, когда перед ним была толпа народу и ему подпевали сладкоголосые подростки в шортиках. Джонни нюхал кокаин, его окружали фаны — настоящая звезда рок-н-ролла.
В тот день, когда ему предстояло снова взяться за работу, Джонни будто вернулся в школьные годы, но быстро почувствовал, что что-то не так. В студии его чествовали как героя, но едва он выходил за дверь, как возникало навязчивое подозрение: наверняка все только его и обсуждают. Те две девчонки-аккомпаниаторши — о чем они шушукаются? Ясное дело, сплетничают о нем! Целое утро дымили сигаретами и гоняли кофе, но вот наконец все было готово. Джонни надел наушники, включили запись...
Откуда, черт побери, взялась эта дрожь? Джонни едва мог удержать медиатор — о том, чтобы попадать на нужные струны, и мечтать не приходилось. А этот пот? Он стекал по лицу прямо на золоченую поверхность
Гибсона. Его же и на сцене пот никогда не прошибал, не то что в студии! Тони сказал, чтобы он не волновался — пусть прервется минут на пятнадцать и глотнет свежего воздуха. Все прекрасно всё понимают.
От перерыва толку не оказалось. Только дрожь стала еще хуже. Джонни увидел свое отражение в стеклянной перегородке — клубок шрамов и полные ужаса глаза. Это испуганное животное... кто это? Неужели он?! Джонни перевел взгляд на Тони — и прочитал жалость на его лице. Тогда он вышел из кабины для прослушивания, отдал Тони гитару и ушел.
Я высадила старикашку с костылями и хозяйственной сумкой у станции
Ливерпуль-стрит. Шесть шестьдесят, без чаевых. Всего за ночь, стало быть, пятьдесят семь фунтов восемьдесят центов. И еще удивляюсь, что ничего не могу накопить. Я выключила оранжевый огонек и набрала номер.
— Джонни?
— Кэйти, ну когда ты появишься, а? — Голос как у умирающего.
— Минут через двадцать буду. Может, раньше.
Почему я позволяю так собой вертеть?
Слони торговый центр
Замоктеперь были красные. Перекрасили разнообразия ради в прошлом году. Большой красный нос Южного Лондона. Слой, разумеется, нанесли только один, и теперь снова просвечивал розовый цвет. Неземной и неразрушимый.
Я свернула на Эпплтон-стрит и остановилась там же, где парковалась и в самую первую ночь с Джонни. Впереди стоял все тот же замызганный белый фургон. Не уверена, что он вообще двигался с места. Я оглядела бурую кирпичную стену дома: семь этажей, три окна. В окне Джонни горел свет. От волнения меня охватила какая-то слабость. Кажется, я вовсе не умираю от желания его увидеть — да и есть ли такое желание вообще?.. Как тонка и хрупка линия между двумя противоположностями.
Вытаскиваю сумку с деньгами из-под сиденья, запираю кеб, ключи заталкиваю поглубже в карман. Хрустит бумага — папино письмо. Я вхожу в дом и поднимаюсь вверх, плюнув на лифт и перескакивая через две ступеньки. Такое упражнение мне по силам.
Когда я встретила Джонни, он был исполосован шрамами, охвачен болью и яростью из-за всего, что потерял. Вопреки всякой логике, он сам осложнял себе все, что только мог. Однажды психолог спросила его, не станет ли он счастливее, если откажется от музыки и займется чем-нибудь другим — работой, скажем, или учебой, — и Джонни закричал:
— ДА НЕ ХОЧУ Я БЫТЬ СЧАСТЛИВЫМ!
А когда она заикнулась, что на гитаре играть можно просто так, для себя, он вышел из ее кабинета и больше туда не возвращался.
Джонни стоял в дверях и смотрел на меня. Просто смотрел. Воспаленные глаза, засаленные волосы — нездоровый вид. Я ощутила запах сигарет и виски.
— Как голова?
— Плохо, — сообщил Джонни и тут же в подтверждение своих слов принялся растирать виски руками.
— Если уж засрал мне сегодня работу, может, хоть в дом пустишь?
Джонни развернулся и ушел в глубь квартиры. Я перешагнула порог и закрыла за собой дверь.
В углу мерцал телевизор; звук был выключен. Похоже, Джонни прибрался к моему приходу: залежи оберток, жестянок и перевернутых пепельниц исчезли. На кофейном столике лишь бутылка виски (полупустая), стакан, содержимого в котором оставалось еще пальца на два, пепельница (наполовину полная) и пачка
Мальборо. На кушетке лежала старенькая гитара. И еще Джонни накорябал что-то на листке бумаги.
Он стоял у окна, спиной ко мне, и смотрел на улицу.
— Что случилось? — спросила я.
— Сама знаешь. Голова.
Я углядела второй стакан на каминной полке, возле вороха нераспечатанных писем. Выходит, порядок наводили не для меня.
— Кто-то приходил?
— Джейсон Гривз.
Джейсон Гривз — басист из
Капоне, парень с нахальной ухмылкой... Он же столько лет Джонни не видел! Я едва не брякнула это вслух, но вовремя прикусила язык. Я ведь так и не сказана Джонни, что знаю его с давних времен. У него сложное отношение к прошлому. Я при первой же встрече догадалась, что ворошить былое — не лучшая идея. И сейчас спросила:
— А Джейсон Гривз — это кто?
— Знакомый гитарист. Играли с ним в школьной группе.
— Да-а? — Я отодвинула в сторону гитару, сбросила сумку и куртку и села на кушетку.
— Он теперь живет в Корнуолле. Женился, ребенка завел. Работает в Национальном тресте. — Джонни произносил эти слова так, будто они были из какого-то неведомого ему языка. А может, он их и в самом деле не понимал? От окна он так и не отклеился.
Я взяла стакан с виски и сделала глоток.
— Хорошо поговорили?
— Джем-сейшн устроили. — Джонни указал на гитару. — Пытались вспомнить песенки, которые играли в детстве. По-настоящему-то он больше не играет. Так, дурака валяет.
— Как и ты.
Джонни покосился на меня.
— Долго он у тебя был?
— Нет.
— Еще увидитесь?
— Нет.
Джонни наконец отошел от окна и убрал гитару с кушетки. Сел рядом со мной, а потом и улегся, положив голову мне на колени. Тяжелая голова, — впрочем, он весь такой. Я поняла намек и начала гладить его виски. Джонни застонал от удовольствия.
— Мне не хватало тебя, Кэйти...
— А мне — тебя. — И я отчетливо уловила запах Ричарда. Не думаю, чтобы его заметил и Джонни, но лучше бы я все-таки приняла душ. Эми бы этот запах с порога учуяла. Эми... С кем, черт побери, она была в этом
Зиппо?
Джонни приподнялся, сжал мое лицо в ладонях, поцеловал. Медленно, глубоко. Кушетка превратилась в воду, и я соскальзывала, погружалась в нее. Остались только мои губы. Глаза закрыты, но стоит их открыть, как накатывает головокружение, и я зажмуриваюсь снова. Протягиваю руку, чтобы погладить его, — и касаюсь залатанной щеки.
Джонни отстранился. Лицо его скривилось, и он опять схватился за голову.
— Ты таблетки принимаешь?
— Дерьмо это все.
— Конечно, дерьмо, но ты их пьешь или нет?
Пошатываясь, Джонни ушел на кухню. Некоторое время я сидела в одиночестве. Снова приложилась к виски... Слышно было, как вода льется в стакан. Скрипнула дверца буфета, в стакан плюхнулись таблетки. Секунду спустя Джонни позвал:
— Кэйти...
— Что?
— Ничего.
Быть с Джонни все равно что стать зверем, угодившим лапой в ловушку, — так и ходишь, таская капкан за собой.
Я потянулась к исписанному листку бумаги. На обороте старого счета за газ я прочла:
Ты уплывешь —На попутной волне.Ну а мнеБрести по воде.Ива плакучаяНа берегу.Глаз от нееОтвести не могу:Там, за листвой, —Как листПарус твой.На бумагу упала слеза. Листок выскользнул из рук; нахлынули воспоминания, переживания прошлых времен, но слез больше не было. Они уже иссякли. Я думала о маминой машине на утесе в Кенте — двигатель продолжает работать, мама лежит, привалившись к рулю, и резиновый шланг тянется от выхлопной трубы в кабину. На маме было новое платье, платье с ее дня рождения.
— Ты чего? — В дверях стоял Джонни со стаканом воды в руке.
— Постменструальный синдром. — Я-то знала, как его вырубить. — Идем в постель?
Он посмотрел на часы:
— Рановато еще...
— Пожалуйста.
Джонни сел рядом со мной, осушил стакан и потянулся за бутылкой виски.
— Выпей-ка еще.
— Давай лучше в постель.
Красный мобильник затрезвонил пронзительно и внезапно, разогнав нашу пьяную одурь.
— Кого еще... — пробормотал Джонни, обшаривая мою куртку и не обращая внимания на мое
ну его.
— Да пусть себе звонит, — скривилась я, но Джонни уже отыскал в моем кармане мобильник и нажал кнопку.
Послышался чей-то голос, но я не могла разобрать, чей именно. Лицо Джонни потемнело. Сверкнули воспаленные красные глаза.
— Секунду, — процедил он и резко ткнул мобильник мне в грудь. Я попыталась ухватить его, но не сумела; телефон упал на пол. Я полезла было за ним, но тут Джонни наступил мне на руку. Пальцы захрустели. Джонни сам подхватил мобильник и отключил его; нога по-прежнему придавливала мои пальцы к полу.
— Джонни... — Рука горела огнем.
— Что еще за Крэйг такой? — Он наконец убрал ногу, и я повалилась на пол, баюкая поврежденную руку. Джонни возвышался надо мной с искаженным от ярости лицом. — Я еще раз спрашиваю, что за долбаный хрен этот Крэйг?
— Просто парень, которого я подвозила.
— Просто парень, которого ты укатала, да?
— Господи, Джонни, он для меня действительно пустое место.
Джонни снова отошел к окну и встал, повернувшись ко мне спиной. Кажется, он просто не хотел меня видеть. Если бы видел, озверел бы еще больше.
— Если он — пустое место, с чего он тебе названивает? — Джонни старался сдерживаться, но бешенство прорывалось сквозь напускное спокойствие, как тускло-розовый цвет пробивался сквозь красную краску
Слона.
— Не знаю я.
Сами собой потекли слезы. Сил моих больше нету.
— Лжешь, Кэйти.
— Не лгу. Я не знаю, почему он мне названивает. Я ничего не сделала!
Поднявшись на ноги, я схватилась за куртку. Все, ухожу отсюда.
— Тогда откуда у него твой номер?
— Его другу стало плохо у меня в такси. Я помогла дотащить его до квартиры этого Крэйга. И забыла там телефон. Пришлось с ним поужинать, чтобы получить мобильник обратно.
— Это еще что за хрень? Пришлось с ним поужинать?
— Да, но ничего не было, Джонни. Клянусь тебе, ничего не было!
— Шлюха.
Левый глаз взорвался тысячами искр, боль была такая, что я даже перестала воспринимать ее. Меня швырнуло назад, и я приложилась затылком об угол кофейного столика еще до того, как коснулась пола. Наверное, на несколько секунд я вырубилась, потому что потом было такое ощущение, будто просыпаюсь, а левый глаз открыть не могу. В ноздри шибанул затхлый запах старого ковра, а где-то надо мной Джонни нянчил свой кулак, плакал и причитал:
— Вот дерьмо, что же я с тобой сделал? Кэйти, я ведь тебя люблю.
Под ногой у меня зашуршала бумага, и я сначала подумала, что это папино письмо, — но это был старый счет за газ, исписанный стихотворными строчками.
Ива плакучаяНа берегу.Глаз от нееОтвести не могу:Там, за листвой, —Как лист Парус твой.
Следующая страница
Читать онлайн любовный роман — Такси! — Дэвис Анна