Взвихрённая Русь (автобиографическая проза)

страница №40

...Невском все закрыто и комиссионные закрыты — и никуда-то
ведь не зайдешь!
Дошли до Казанского собора — матрос не отстает.
— Ну,— говорит,— приходите сюда, в садик!

432

\
Не отвечая, она повернула на Казанскую и в первый попавший
двор, будто домой, и там на лестницу.
А матрос остался внизу, подождал — подождал — непонятное
ведь он же знает такое место, где можно кофе выпить
и закусить! —
плюнул и пошел.

---

На углу Троицкой женщина над ларьком: нитки, иголки, мыло.
Голос сзади (с зубами!):
— Мюр и Мерилиз, правда?
— Правда,— сказала она и, не оборачиваясь, быстро пошла
по Троицкой.
Нагнал:
— Ах, как бы я хотел с вами познакомиться!
— Я спешу,— сказала она.
— Так я вас провожу.
Она в парикмахерскую — к б. Жарову: все равно, мыло надо
купить.
В парикмахерских мылом промышляли и, конечно, из-под полы
или, сказать по-иностранному, нелегально!
И купила она кусок, выходит! а тот (с зубами!) ждет.
— Скажите, пожалуйста, ваше имя: я давно за вами слежу.
— Маргарита Васильевна! — назвала Вера Ивановна имя своей
подруги, с которой служила.
— Ну вот, Маргарита Васильевна, не бойтесь вы меня! —
И от чувств он всхлипнул,— я железнодорожник, за продовольствием
езжу. На днях поеду, окорок привезу! — и он выговорил
с особенным чувством это слово окорок, вышедшее за эти годы
| из употребления, как лимон и апельсин,— хотите вам привезу?
— Нет, не надо! — и она подошла к дому, где жили знакомые:
— Я сюда, зайду к подруге.
— А вы где живете?
— Улица Гоголя,^- и она назвала номер дома своей службы.
— Так можно и написать: Маргарите Васильевне?
И что же вы думаете: написал! И Маргарита Васильевна получила
письмо. Ничего не понимает: изъяснение чувств с упоминанием
продовольствия и про окорок — окорок подчеркнуто.
А дня через два идет Маргарита Васильевна по Невскому,
. а навстречу Окорок. Страшно обрадовался.
— А я уж вернулся: целый окорок привез! Поделимтеся со
мной. Давайте условимся: вы ко мне придете------
— Мне не нужно,— сказала Маргарита Васильевна и стала
переходить на ту сторону к б. Гурмэ.

433

У Гурмэ продают теперь резиновые подошвы!
Окорок чего-то замешкался: или в изумлении перед (не
нужно? — но сейчас же сообразил, догнал. i
— Да вы не беспокойтесь, Маргарита Васильевна, мои намерения
честные: я вдовец. (
— Мне муж не позволяет никуда ходить! — сказала Маргарита
Васильевна ясно и понятно, чтобы было для честных намерений
и ясно и понятно.
— Так вы зарегистрировались?
— Да. Зарегистрировались.

XVI

РЫБИЙ ЖИР
Я видел свет в этом мире, где, мне казалось иногда,
движут жизнью никакие идеи, а машина, и двигатель
— мошенник, в годы огрубения и отчаяния человеческого
в войну и после, когда, казалось, сами небеса,
истерзанные мольбой о помощи и мире, висели разодранными
лохмотьями, а вместо тихого света электричеством
сияла улыбающаяся всему миру идеальная рожа
нажившегося на войне хлюста.
Я видел свет и в самую темь нашей, от всего света затворенной,
жестокой жизни.

---

Надо было мне достать лекарство. А лекарство, что оставалось
еще в Петербурге, взято было на учет, и в аптеках редко
чего выдавали. (Ведь все бесплатно!) И я проник к самому
главному — в Комздрав (Комиссариат здравоохранения) за подписью,
чтобы выдали. Так и день прошел. И уж под вечер я выбрался
на Гороховую в аптеку: там был аптекарский склад и только
там я мог получить лекарство.

В аптеке я застал хвост. И стал со бсеми в дверях — все
вижу. А выдавали по особым рецептам, как я узнал, рыбий жир.
И за этим-то рыбьим жиром и была такая очередь.
Рвань последняя вопиющая— много навидался я бедноты в
очередях и особенно среди нетрудового элемента, т. е. людей
не физического труда в Доме литераторов на Бассейной, в Доме
ученых на Миллионной и в Доме искусств на Мойке, да и
сам я был не казист, но здесь — все были как на подбор. Ведь
самая зима, а что-то очень уж легко и по-летнему — и вот всякие
тряпки и лоскуты и какие-то облезлые хвосты торчали из самых
непоказанных мест, а лица были отеклые, дергающиеся.
Мне особенно врезался в глаза очень высокий, выше всех —

434

рыжий, с вытянутой шеей: его очередь приближалась. И я уж не
мог не следить за ним.
— Учитель Балдин,— сказал он, как-то вытянув шею, так вытягивают
просители, так вытягивает, я это на улице здесь замечал,
в Париже, человек, у которого нет ничего, а идет он около
воего,— учитель Балдин,— повторил он,— рыбий жир!
На прилавке ряд одинаковых пузырьков, как йод отпускают,
таких, не больше,— и это был рыбий жир, за которым стояла очередь
и к которому вытягивал шею учитель Балдин.
Сам-то я не переношу этого жиру, меня от одного названия
мутит, такое органическое отвращение я чувствую,
и не только с йодный пузырек, а и капельки бы не принял
— просто душа не принимает! — но за этого учителя
Балдина, за его нищету, покинутость и предвкушаемое
счастье я тогда принял душой и это, самое для меня
отвратительное.
Я за ним также вытянул шею и в последний раз, как он вытянул,
когда протянул руку к пузырьку и губами как-то сделал уж беззвучно:
поблагодарил, что ли, задохнувшись.
И вот все у меня перевернулось.
И я почувствовал, как свет хлынул------
И этот свет, наполнив мне душу, озарил всю улицу — все
улицы, по которым шел я из аптеки со своим лекарством.

---

Домой я вернулся уж совсем в темь. Никого у нас не было —
никто не забрел. И в молчании лег я спать. А проснувшись, я
сразу почувствовал, что во мне живо вчерашнее мое и этот свет —
Я вышел из дому.
Зима, эта невыносимая лють, которая мне казалось никогда не
кончится, а вот — я не чувствовал! И те, кого я встречал по дороге,
я не знаю, тоже, наверно, не чувствовали в эту минуту ни
стужи, ни мороза: и то, что было у них от доброго сердца —
от света сердца поднималось встречу моему свету —
одни улыбались мне, как улыбаются только весною, другие
уступали дорогу ------
Мне надо было за справками — ведь вся затворенная жизнь
наша: прошения, справки и страх (всякие страхи!).
И там, где обыкновенно встречали сурово, мне показалось,
отвечают, как на желанное, и чего-то вдруг радо435

вались, может, и не замечая того. В приемных я не т^лкался
дураком от стола к столу и не туда — я не ждал,
меня пропускали.
В Отдел Управления — это я так ясно запомнил — пришла
какая-то женщина хлопотать о муже: Сапожник по пьяному
делу!— просит она освободить — и не словами она это просит, а
вся, все — с головы, и чего-то шепчет, вот в ноги поклонится. А я
смотрю, не в глаза, а на бумагу — на прошение, замуслеванное,
сколько прошедшее учреждений и рук попусту, и вижу: начальник
пишет: Освободить.
И я чувствую, как свет мой переливает------и вот произойдет
и еще что-то, я уж не знаю, подымет ли меня на воздух или разорвет
мне сердце

XVII

ЭЛЕКТРОФИКАЦИЯ
Много было чудесного и чудодейственного в эти годы в России!
И самые головокружительные мечты — земля вот-вот превратится
в рай и настанет и на нашей улице праздник! — и самая
неожиданная серая явь.
Как-то стали считать, сколько в месяц проживает каждый из
нас по мирному времени, если даровую выдачу на деньги переводить,
и едва до Пяти рублей досчитали — и вот и нищие, а есть и
самовар и кое-какие книги уцелели, а харахору — на квадриллион!

Когда, потом уж, в Ревеле в церкви я заметил, как стоят
все понуро, униженные, первое, что я подумал: Как!
разве русские должны быть такие? Русские должны стоять
гордо!
Да, и мечты зазвездные, и шибающая явь, и самая дикая
расправа человека над человеком, и горячейшее дарящее сердце
И всем, всем, всем, и доморощенное дубоножие, и смех и
грех.
— — — ну, вот по соседству под Петербургом — рассказывал
мне пострадавший, служащий по культпросвету: нарядили за ним
негласное наблюдение и наблюдающие залегли в кусты против его
дома, летнее время, не все печет солнышко, подул ветер — пошел
дождик, а под дождем в сырости не очень-то сладко валяться, и вот
как стемнело, вылезли они из-под кустов и в дом к поднадзорному-то
чай пить, попили чайку, обогрелись и опять на работу назад
в кусты, сам он их и от собак до кустов проводил! — В Большом
Драматическом театре (б. Суворинском) ставили б. короля Лира
(пьеса очень понравилась, потому что длинная), перед началом

436

какой-то, перешедший на этот берег с октября, сказал разъясняющее
слово о значении пьесы с марксистским подходом, а в заключении
объявил, что Шекспира до сих пор запрещала цензура,
и только теперь впервые появляется на свет.------Балтмор Костров,
толковый и способный, со значком, возражая товарищам, которым,
казалось, ни к чему знать такие грамматические тонкости,
как сказуемое и подлежащее, сказал не без сердца: Если мы
свой родйой язык не будем знать, то дойдем и до того, что потеряем
и свою православную веру и крест снимем с шеи, какие же мы после
этого комунисты?------
В своей членской книжке Сорабиса (Союз работников искусств)
на месте фотографической карточки я наклеил свой карандашом
нарисованный автопортрет и подписался — и тут же печать
поставили; и когда я показывал это мое изображение, закрывая
подпись: Кто это?— все без исключения отвечали в один голос:
Свинка. Своим ученикам-красноармейцам для испытания их
письменной способности я задал описать какой-нибудь сон—и
странно, все их сны заключались пушкой, а у некоторых и во время
течения сна палили! И когда я растолковал им эти пушки,
поднялся такой громовой хохот, которого, наверно, никогда не слыхивали
стены б. военного министерства, где помещался красноармейский
университет, и в холодющей комнате стало жарко —
или это от вареной мороженой брюквы, дух которой проникал
сквозь и самые крепкие стены------
Да, мечты! — ведь одно издательство Всемирной литературы
чего стоит: изобразить по-русски всю мировую литературу! —
и серая обидная явь: нет бумаги! Да, серая явь, пронизанная
этим — я не подберу такого человеческого слова, вся бакалея,
все съестное не выражают и тени самого духа, и я назову по-обезьяньи,
подлинным обезьяньим словом — г о ш к у! — где слышу и
еду и чавк и крадь. Когда по весне среди бела дня вокруг солнца
открылась радуга и над радугой загорелись венцы, как солнца,
народ говорил: К усиленной войне, как говорилось о пайке —
усиленный паек! Это гошку пронизывало и самое солнце,
и небесные знаки! За Невской заставой появились покойники:
голодные, они ночью выходили из могил и в саванах, светя
электрическим глазом, прыгали по дорогам и очищали мешки до
смерти перепуганных пробиравшихся домой запоздалых прохожих.
А как-то еду я по железной дороге — в Петербург возвращался!
— очень тесно, и только что под утро я задремал —
и сразу проснулся от петушиного крика — вагон пел петухом!
Но что произошло дальше, тут уж я ничего не мог сообразитьмешок
пошел по вагону! а за ним другой' а за другим третий —
так и загребает, а ног не видно! — я видел, как сосед мой красноармеец
глубоко и истово, по-старинному, перекрестился, и один из
мешков попятился, хрюча, а другой, как рогом, боднул и под лавку,
и я вспомнил — Гоголь! —
Нет, ни один наблюдатель чудесной жизни, никакой Гоголь не
увидит столько, ка,к было в эти годы в России, когда жизнь
вся ломалась и с места на место передвигались люди и
вещи!
По Литейному с Виктором Шкловским шли мы с вечера из Дома
литераторов, и пришла мне в голову одна планетарная мысль:
А что,— подумал я,— если бы в Бесовском действе электрофицировать
ад — тьму кромешную, какой бы поднялся кавардак
и какая б была планетарная куролесина среди бесов!
И когда я громко сказал об этом — эта мысль моя электрическая
встрепенула Шкловского:
— Из-воз-чик!!!— как крикнет он во тьму на весь на пустынный
Литейный, вроде как автомобильная шина лопнула.

А кони давно все пали,
а падлое мясо — синюю конину поели,
а съел кто — давно уж помер,
а покойников-прыгунков электрических
— страх зазаставный! —
всех перестреляли.
ЗАГОРОДИТЕЛЬНЫЕ ВЕХИ

1

Новый год начался сном. В первый раз за столько месяцев!
Видел во сне ножницы, которые пропали и сколько дней ищу, не могу
найти, и вот будто нашлись!

---

В очереди стоишь, разговаривают. Теперь меньше. Теперь
стали дорогой заговаривать. Понятно, все пешком надоедает,
а в разговоре и не заметно. А у другого очень накипело и хоть на
ветер. И всякий ищет виновного и в своей и во всеобщей беде.
Вот и эта — кто она? Как-то понемногу все стерлось — уровнялось
под последнюю рвань: может, бывшая лавочница, а может,
хозяйка.
— — кто говорит: Уезжай отсюда! А я говорю: Куда же
я поеду, тут хоть место нагретое. А то говорят: В Кронштат уезжай!
А я говорю: Боже упаси, у нас страшно, а на этом острове
еще страшней.
— — тут недавно возле Академии ученье было, один красноармеец
и говорит: Товарищи, не пойдемте на фронт, все это мы
из-за жидов деремся! А какой-то с портфелем: Ты какого полку?
А тот опять: Товарищи, не пойдемте на фронт, это мы все
за жидов! А с портфелем скомандовал: Стреляйте в него! Тогда
вышли два красноармейца, а тот побежал. Не успел и до угла
добежать, они его настигли да как выстрелят — мозги у него вывалились,
и целая лужа крови. Я иду и громко плачу. Милиционер
подошел и говорит: Иди в свою квартеру плакать. А я говорю:
Когда это публично делается, то можно публично и плакать.

II

Умерла бабушка Ольга Ивановна Дориомедова, мать Марьи
Константиновны. Помяну Ольгу Ивановну чаем: никто так не умел
чай делать, как она! И оттого особенный уют был в доме.

439

Ill
A. M. Горький для пищеварения сочинил издать избранные
произведения. И все мы, б. писатели, получили деньги — гонорар,
каждый за свою книгу — Мережковский, Сологуб, Замятин,
Шишков, Муйжель, Чуковский — из Наркомпроса от 3. Г. Гринберга,
заместителя Луначарского. А сейчас я подбираю сказки для
детей — Гринберг хочет издать в какой-то дошкольной детской
секции. Ходил к Белопольскому в Госиздат, понес на пробу из
Посолони. И все ничего, да одна беда:
— Нельзя ли ангелов заменить!
__ __ __ р
— Ну, хоть звездами.

IV

Видел во сне И. Ионова: на столе у него будто разрешение на
издание моих книг в Госиздате. А. С. Ионова тут же лежит: у нее,
говорят, сын родился. А рядом сидит ее мать.
Первый день Пасхи. Когда ночью шли домой из Андреевского
собора — это не ветер — это вей какой-то веял с моря.
Прежде я любил звезды и в звездах видел знак — я не мог
разгадать, но непреодолимо тянулся к звездам. А теперь я полюбил
ветер — вей — я его почувствовал, как когда-то звезды.
И душа моя к нему — и через него моя связь со всем
миром.
Я получил редкий подарок — находка! в мусоре — книга
патриарха Никона Мысленный рай. А когда я копнул переплет,
там целые сокровища: скоропись XVII в.

---

В нашем доме у Вагоновожатого (вагоновожатый — это
Анна Петровна Плутицына за свой рост и тощесть необыкновенную)
жильцы у нее матросы и водится хлеб и керосин. К Вагоновожатому
ходит ее родственница Груша, б. горничная в Меблированных
комнатах на Невском, а теперь уборщица в Советском
доме. И всегда разговор о политике — последние новости.

Я сидел у Вагоновожатого по случаю хлеба.
Говорили о яйцах: вспомнили, как на прошлую Пасху, когда
каждому по карточке выдали по яйцу, Груша получила 18-ть!—
18-ть было меблированных жильцов и все разъехались перед

440

Пасхой, по их карточкам она и получила. От яиц, как полагается,
к политике: речь зашла о ликвидации безграмотности —
— Что теперь уж по декрету обязательно заставят каждого
учиться!
— И не подумаю! что я дура, что ли, учиться! — Груша с
сердцем затянулась (Груша раньше не курила, только теперь, когда
все стали курить!).— Этому скоро конец! Ленин решил отстраниться
от всяких дел: будет! Я, говорит, больше не могу управлять:
не могу видеть, как этот народ ходит голый, босый и голодный!
И отдал порт-фель. А евреи сказали: А мы будем управлять,
чтобы остаток народа перебить!

VI

Всякий знает, что чертям дано гулять и мутить людей под Рождество
(об этом у Гоголя все написано!), а на Пасху совсем не
указано. Но бес и есть бес: бес исхитрился и выскочил из тартараров
в самую святую полночь — и куда же? — да прямо в церковь.

Вот и послушайте!
Во время пасхальной заутрени свечка у меня таяла, я то и дело
зажигал ее и тушил, хвать: нет шапки! Туда-сюда, нет
нигде. И в конце концов нашел, но очень испугался —
конечно, это он вырвал у меня из рук мутчик!
А у мальчишки, который впереди меня, шапка так и не нашлась.
Но самое ужасное: обернувшись вошью, вошью ползал он по
спинам соседей, а стояли плечо к плечу и никак не устранишься!

На Кирочной, рассказывали, в домовой церкви вышел священник
и прямо затянул Христос воскресе. (Долго не разрешали служить
и, когда разрешили, в последнюю минуту изловили какого-то
попа, незнакомого, вот и напутал!) Кто-то крикнул: Что вы,
батюшка, не то! А поп из царских врат: Эй, черт! И пошло —
сумятица, вой, плес.
В Казанском соборе какой-то начиненный подросток задумал
поозорничать и хотел закурить от свечки — ну, и было ж: чуть
не разорвали!
Конечно, это все его рук дело!

VII

Второй день как лежит С. П.: припадок печени. И нет воды.
Измаялись, измучились. Не выхожу из дому и ничего не придумаю.
А сегодня выбежал в лавку. Господи! какой зеленый пух налетел
и покрыл деревья. На 14-й линии трава.

441

---

Буракова все любили. За его необыкновенный рост и силу, за
добродушие, за уменье все сделать. И когда что случалось —
поломается или, и изъяна нет, а просто остановка! — всякий
схватывался: позвать Буракова! И Бураков появлялся и с прибауткой
отвинчивал, вставлял кусочки дерева или ковырял проволокой
и опять машина налаживалась. И казалось, не было дела,
которое он не исполнил бы, и самое головоломное одолеет и неподступное
возьмет.
Буракова далеко знали.
В революционные праздники на манифестациях обыкновенно он
носил флаг, а в крестном ходу его можно было видеть с какойнибудь
тяжеленной иконой.
Бураков из белой армии, псковской, попал в плен где-то под
Ямбургом и отбывал наказание в контракционном лагере, а из лагеря
назначен был на общественные работы в один из советских
домов и служил он вроде дворника — на все руки.
Как-то колол он на дворе дрова, и не знаю к чему, зашел разговор
о царе: как царя расстреляли.
— Что ж,— сказал Бураков,— все это, возможно, и надо было
ожидать, но только скажу вам царь жив, и все это неправда

— Да как же так неправда, это ж теперь все знают!
— А вы послушайте, что земляк-солдат рассказывал —
— Ехали наши солдаты из германского плена Сели они на пароход
в Стокгольме. Пароход еще не отходил, сидят они ждут,
и видят — идет какой-то военный. Подошел к ним: Здорово,
ребята! Поздоровались. А он и говорит: Вы меня не узнаете?
Никак нет, не узнаем! Да я же ваш царь! Тут они вглядываться
— и видят: действительно царь! только похудел, постарел, весьто
седой, с палочкой. Ваше Императорское Величество, говорят,
мы ваши верные слуги! Только что же это с вами такое случилось,
и признать невозможно! А он им по серебряному рублю
дал каждому. И это истинная правда, потому что он мне рубль показывал

VIII

Сижу в приемной Отдела Управления и жду. Жду поговорить.
Так больше жить невозможно. И пусть нам дадут какуюнибудь
квартиру: ведь у всех, кого ни возьми, хоть и плохо, а всетаки
по-человечески, а у нас и здоровый-то не вынесет, дня не
проживешь такой жизни. И вот я жду------И когда же, наконец?
Задержусь, опоздаю домой — пропущу час, когда в прачешной
пустят воду, и никто не принесет и останемся мы без воды! Ветер

442

воет. Как воет! А когда шел, смотрел я на Неву — бежит. Завтра
надо идти в Петрокоммуну за керосином, стоять долгие часы в
очереди — а может, и откажут! По площади идти побоялся —
там такой ветер. И как это мы зиму прожили! Думал иногда:
нет, не вынесем! А как бы я хотел: ни у кого ничего не просить,
так отдаться на волю, что будет; сгинуть------и очень скоро.
Эх, прозеваю воду! И никто ведь не принесет! Опять завыл ветер
— ветер древний! Проглянуло солнце и прямо в окно —
на меня. Морит. И от курева дремлется. Только часы слышу
ясно------время идет все равно! Воду — воду пропущу!!
— Вы упали духом?
— Я? — вот вода у нас не подымается!
НА ДАРОВЫХ ХЛЕБАХ
Горы мусору у нас —
Надо вывезти сейчас
Мусор в кухне не
А сжигай его в печи!
НАХОДКА
Наступают теплые дни —
и весь Петербург звенит
Цепляющийся зубильный звон, назойливый и точащий —
железа о камень — звук стройки. И не найти уголка,
нет такого дома — идешь по Невскому и на Васильевском
и на Песках и где-нибудь у Покрова — звенит.
Вечером в раскрытое окно каменный дух и парь домов
и застоялая копоть труб, как глухая стена, и один —
дышит один этот звук, точа — звенит.
Наступают теплые дни —
вот и белый май,
белая ночь,
цвет двух алых зорь------
— много лет, как заглох, не звенит!—
И дети не играют в любимую игру — уцелевшие кое-где
леса начатых построек растащены: печурошная железная
саранча прожорливая за зиму подобрала все деревянные
дома и доски.
Маленькие — те еще в песке строят свои волшебные песошные
города
Дым фабришных труб — невидаль, как стройка
Рассеялись желтые петербургские туманы.
Вечер свеж и прозрачен — какие звезды! — и уличная
тишина пустынна.

---

Находка— собака звонкая- ошейник на ней не простой, с бубенчиком.

444

И в вечерний освежительный час с высоты шестиэтажной
ридеть ее никак не увидишь, а слышно: звенит.
И поутру, когда колодезные жильцы спускаются во второй двор
с чистым ведром в прачешную за водой, а с поганым к помойке,
и сквозь ведерный звон звенит.
Только днем не звенит.
Илья Иванович Яичкин, хозяин Находки, заведующий, и днем
ему дома не сидка: дело его хлебное — в лавке.
А Находка при нем неразлучно.
Заглянешь в Управу к Девятке — сидит Девятка с Попкиным,
дела решают,— народы! телефон! содом! — и вдруг через всякий
звон звенит.
А это и значит, что где-то тут в какой-то из комнат Яичкин
за хлебным нарядом.
Тоже и в лавке, стоишь в хвосте — молчим или точит зубильная
жаль — и вот под стук ножа и гирь зазвенит, и все очень
понимают, что это сам Яичкин Илья Иванович.
Так и в Совдепе, ищешь ли комнату — за билетиком в очередь
за дровами стать, или перегоняешься из комнаты в комнату за подписями
и печатью, или просто тупорылой скотиной ждешь на
авось, и опять зазвенит: Яичкин и здесь
В 8-ь запирают ворота — была и такая крутая пора! — и уж
ни ты и к тебе никому, и телефон, пылясь, мертво молчит, раскроешь
окно — там, глядишь, Галушин, председатель, примостился у
окна — вечер теплый! — газеты: какой-нибудь уцелевший № за
13-й год,— а против в окне уполномоченный Кузин ведомость
составляет: списки жильцов —
прошел я Россию, сколько тюрем, острогов, не миновал
секретной самой тесной, как мышеловка, сидел и в башнях
— за какими ключами, затворами! — но такой каторжной
тишины и гробового спокойствия не запомню.

И вдруг звук, как шарик, рассыплется — мелкие шарики —
каждый шарик в орешек — стук орешек! — орешек в горошину
— лоп горошина! — горох на крупинки — сей, лей,
вей!—
все завьется, заструнится — звенит —
Мне-то не видно, но вижу, как Галушин и Кузин кивают:
Илья Иванович Яичкин возвращается с работы — ему по его хлебному
делу, как днем так и ночью, ход не заказан.

---

Жаловался Яичкин на арифметику: мудра — не тверд.
Взялся за него Кузин, и одолел ее Яичкин, да так, что ни на
какую стать

445

С этого все и пошло.
И вагоновожатый— Анна Петровна Плутицына, у которой
матросы живут, жилистая и рассудительная, именно на арифметику
все и доказывала и от арифметики выводила всю Находкину
бедовую историю. •
А историю эту собачью все знали — от Управы и до лавки и от
лавки до Совдепа и от Совдепа до Участкового бюро и от Бюро до
комендатуры и от комендатуры до клуба, а от клуба по улице
вдоль —
И даже Женя Кузин, который —
— маленечко по нотам поет—
и носит при себе, как трудовую книжку, пастуший билет: пастушить
ребятишек— выдал я ему еще по весне с обезьяньей печатью!—
и Женя может ее рассказать и со всеми подробностями
и чудесами.

---

Илья Иванович уехал в к...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 33
• 34
• 35
• 36
• 37
• 38
• 39
• 40
• 41
• 42
• 43
• 44
• 45
• 46
• 47

Закладка в соц.сетях