Жанр: Мемуары
Взвихрённая Русь (автобиографическая проза)
...ться.
Театр В. Ф. Коммиссаржевской на Офицерской с вашим
Балаганчиком
и моим
Бесовским действом
.
В. С. Мейерхольд — страда театральная.
Неофилологическое общество с Е. В. Аничковым —
весенняя
обрядовая песня
и ваше французское средневековье. Вечера
у Вяч. Иванова на Таврической с вашей
Незнакомкой
и моей
посоленной
Калечиной-малечиной
. Разговоры о негазетной газете
у А. В. Тырковой.
1913 год. Издательство
Сирин
— М. И. Терещенко и его
сестры — канун войны, когда мы встречались всякий день и еще по
телефону часовали. Вы жили тогда на Монетной, помните Острова,
помните двугривенный,— ведь я отдал его, последнее! — как вы
смеялись и после, еще недавно, вспоминая.
Р. В. Иванов-Разумник —
Скифы
предгрозные и грозовые.
1918 год. Наша служба в ТЕО — О. Д. Каменева — бесчисленные
заседания и затеи, из которых ничего-то не вышло. И наша
служба в ПТО — М. Ф. Андреева — ваш театр на Фонтанке,
помните, вы прислали билеты на
б. короля Лира
—
Комитет
Дома Литераторов
со
старейшим кавалером обез.
зн.
А. Ф. Кони под глазом Н. А. Котляревского, обок с Н. М. Вблковысскнм,—
неизменные
зайцы
В. Б. Петрищева.
И через четырехлетие
Опыта
Алконост — С. М. Алянскйй,
волисполком обезьяний
, мытарства и огорчения книжные, бесчисленные,
как заседания, прошения Луначарскому, разрыв и мировая
с Ильей Ионовым.
Помните, на Новый Год из Перми после долгого пропада появился
влюбленный Слон Слонович (Юрий Верховский) — вот
кому горе, как узнает! — вот кому горе, как узнает! — ведь вы
524
первый в.
Вопр. Жиз.
отозвались на его слоновьи стихи, на
Зеленый
сборник
, в котором впервые выступил Слон с М. А. Кузминым
и Вяч* Менжинским,
Помните, Чуковские вечера в
Доме Искусств
, чествование
М. А. Кузмина,
музыканта обезьяньей великой и вольной палаты
,
и наш последний вечер в
Доме Литераторов
— я читал
Панельную еворь
, а вы — стихи про
французский каблук
,—
домой мы шли вместе — Серафима Павловна, Любовь Александровна
и мы с вами — по пустынному Литейному зверски
светила луна.
Февральские поминки Пушкина — это вам апофеоз.
И опять весна —
Алконост
женился! — растаял Невский,
заволынил Остров, восстание Кронштадта, белые ночи —
Первый день Пасхи — первая весть о вашей боли.
И конец.
глаза ваши пойдут цветам,
кости — камню,
помыслы — ветру,
слово — человеческому сердцу
Странные бывают люди — странными они родятся на свет,
странники
!
Лев Шестов, о нем еще в Петербурге, когда он начал печататься
в Дягилевском
Мире Искусств
, пущен был слух, как о забулдыге
— горьком пьянице. А и на самом-то деле,— поднеси ему рюмку,
хлопнет и сейчас же песни петь! — трезвейший человек, но во всех
делах — оттого и молва пошла — как выпивши.
Розанов В. В., тоже от
странников
, возводя Шестова в
ум
безпросветный
, что означало верх славословия, до того уверился
в пороке его винном, всякий раз, как ждал его в гости, вином запасался
и всякий раз, угощая, не упускал случая попенять, что зашибает.
А настоящие люди — ума юридического — отдавая Шестову
должное, как книжнику и философу, в одном корили, что водится,
деликатно выражаясь, со всякой сволочью, куда первыми входили
мы с Лундбергом, и все приписывалось
запойному часу
и
по
пьяному делу
.
А дело-то, конечно, не в рюмке — это П. Е. Щеголев не может!
— а если грешным делом и случалось дернуть и песни петь,
что ж? и какой же это человек безпесенный? — дело это такое, что
словами не скажешь, оно вот где —
А бывают и не только что странные... Андрей Белый — Андрей
Белый вроде как уж и не человек вовсе, тоже и Блок не в такой
степени, а все-таки.
__L
И Е- В. Аничков это заметил. /
Вошел ко мне Блок,— рассказывает Аничков о своей первой
встрече,— и что-то .такое...
/
А это такое и есть как раз такое, что и отличает
нечеловеческого
человека.
Блок был вроде как не человек.
И таким странным —
дуракам
— и как нечеловекам дан
великий дар: ухо — какое-то другое, не наше.
Блок слышал музыку.
И это не ту музыку — инструментальскую — под которую на
музыкальных вечерах любители, люди сурьезные и вовсе не странные,
а как собаки мух ловят, нет, музыку —
Помню, после убийства Шингарева и Кокошкина говорили мы с
Блоком по телефону — еще можно было! — и Блок сказал мне, что
над всеми событиями, над всем
ужасом
слышит он — музыку и
писать пробует.
А это он
Двенадцать
писал.
И та же музыка однажды, не сказавшаяся словом, дыхом своим
звездным вывела Блока на улицу с красным флагом — это было
в 1905 г.
Из всех самый крепкий, куда ж Андрей Белый — так мля газообразная
с седенькими пейсиками, или меня взять — в три дуги
согнутый,— и вот первый — не думано! — раньше всех, первый
Блок простился с белым светом.
Не от цинги, не от голода и не от каких трудовых повинностей —
ведь Блоку это не то, что мне полено разрубить или дров принести!
— нет, ни от каких неустройств несчастных Блок погиб и не
мог не погибнуть.
В каком вихре взвихрилась его душа! на какую же высоту!
И музыка —
Я слышу музыку!
— повторял Блок.
И одна из музыкальнейших русских книг
Переписка
Гоголя
лежала у него на столе.
Гоголь тоже погиб — та же судьба.
Взвихриться над землей, слышать музыку и вот будни — один
Театральный отдел
чего стоит! — передвижения из комнаты в
комнату, из дома в дом, реорганизация на новых началах, начальник-на-начальнике
и — ничего! — весь Петербург, вся Россия
за эти годы переезжала и реорганизовывалась.
С угасающим сердцем Блок читал свои старые стихи.
В таком гнете писать невозможно
.
И как писать? После той музыки? С вспыхнувшим и угасающим
сердцем?
Ведь чтобы сказать что-то, написать, надо со всем железом
духа и сердца принять этот
гнет
— Россию, такую
Россию, какая она есть сейчас, всю до кости, русскую
жизнь, мятущуюся из комнаты в комнату, от дверей к дверям,
от ворот до ворот, с улицы на улицу, русскую жизнь
со всем дубоножием, шкурой, потрохом, орлом и матом,
Россию с великим желанным сердцем и безусловной свободной
простотой, Россию — ее единственную огневую
жажду воли.
Гоголь — современнейший писатель — Гоголь! — к нему обращена
душа новой возникающей русской литературы и по слову и по
глазу.
Блок читал старые свои стихи.
А читал он изумительно: только он один и передавал свою музыку.
И когда на вечерах брались актеры, было неловко слушать.
Ритм — душа музыки, и в этом стих.
Стихи не для того, чтобы понимать, их и не надо понимать,
стихи слушают сердцем, как музыку, а актеру — профессиональным
чтецам — не ритм, выражение — все, а выражение ведь это
для понимания, чтобы слушая стих лишенные
уха
мух по-собачьи
не ловили.
Про себя Блока будут читать —
стихи Блока
, а с эстрады
больше не зазвучит — не услышишь, если, конечно, не вдолбят
актеру, что стих есть стих, а не разговоры, а безухий есть глухой.
У Блока не осталось детей — к великому недоумению и огорчению
В. В. Розанова! — но у него осталось больше, и нет ни одного
из новых поэтов, на кого б не упал луч его звезды.
А звезда его — трепет сердца слова его, как оно билось, трепет
сердца Лермонтова и Некрасова — звезда его незакатна.
И в ночи над простором русской земли, над степью и лесом, я
вижу, горит------
В КОНЦЕ КОНЦОВ
Россия! — разговор на долгие годы, а спор бесконечный. Всякий
тут свое — и по-своему прав.
Один жаловался:
— была у него земля — отняли, а сколько труда положено!
Другой о доме:
— дом был в Петербурге — какой домина!
— и дом забрали
Третий о деньгах и драгоценностях:
— в Банке! в сейфе хранились — большой капитал! — и
все пропало
Я же сказал:
— Да, это обидно, я понимаю. А у меня ничего не было: ни земли,
ни дома, ни денег в Банке, ни драгоценностей в сейфе, только
эти руки да это------и одна постоянная тревога: с квартиры погонят!
У меня ничего не отняли.
— Как не отняли! — вступился еще один: этот ни на что не жаловался,
этот все
объяснял
, и что
землю отняли
, и что
дом
заняли
, и что
деньги пропали
,— да вы же потеряли больше, чем
землю, дом и деньги, вы лишились тех условий работы, при которых
вы писали.
— Да, конечно.
И подумал:
Да, я тоже потерял. А ведь мне и в голову не приходило!
Конечно ж потерял. Ну, а мои чувства — жарчайшие чувства, и
слова, вышедшие из этих чувств, и мои сны — это я получил в
жесточайшие дни и пропад!
— А знаете, что я заметил,— сказал я,— и не только на себе,
а и на тех, кто пронес революцию в России, страду пережил в
России,— мы ведь все вроде как заворожены! — и вот чуть только
повеет весть о какой-то надвигающейся в мире грозе, и вдруг тебе
станет весело.
— Падаль почуяли?
— Не-ет —
падаль!
— ну, вот я по моему малокровию и
смертельной зябкости, ведь я же — за самые нерушимые китайские
стены: никогда не выйти из комнаты, сидеть в углу у своего
стола и чтоб ------
— Чай пить?
— ДаДхотя бы и чай пить------и чтобы было все так, как есть,
плохо ли, хЬрошо ли, только б неизменно и нерушимо! А по душевной
моей недотрогости: ведь мне больно от кошачьего писка, не
только там \от человеческих------так почему же мне-то вдруг
становится необыкновенно весело, когда там, за окном, я чую, надвигается
в мире гроза?
_______pi
------в мире такая теснота везде колючая------или это? вот то,
что я понимаю, и все мы понимаем пережившие в России страду!
и в этом наша какая-то вера в бурю: вот надвигается в мире, идет
и придет, наконец, подымет и развеет — разрушит! Есть непробиваемая
человеческая упрь! И все-таки, не-ет! и на тебя придет
сила! — и станет тогда на земле легко —
__ __pi
-------знаю! — если бы революции
освобождали
человека,
какой бы это был счастливый человек! — знаю, никакие революции
не перевернут, ну скажу так:
судьбы, которую конем не объедешь!
И все-таки — или это от тесноты невозможной, в которой
живем мы? — когда подымается буря------
НЕУГАСИМЫЕ ОГНИ
Живо встает старая память — ночные успенские крестные
хода.
Ночь — долгая служба в Успенском: темучая темь и из
тьмы костер — тоненькие свечи перед образом Владимирской
Божьей Матери, да в темных углах у мощей — у Ионы митрополита
(
пальцем погрозил на французов
, так и лежит — палец
согнутый!) и у Филиппа митрополита (которого задушил Малюта
Скуратов!), темные вереницы через собор к мощам, старинный
столповой
распев — в унисон ревут басы, да звенящий переклик
канонархов, а под конец густой кадильный дым к голубеющим
утренним сводам — тропарь Преображеныо —
так при царе Иване, так при Годунове, так при Алексее
Михайловиче: столповой распев — костер из тьмы — голубеющий
рассвет — тропать Преображенью —
За Москва-рекой заря — по заре, разгораясь, звон из-под Симонова.
Белая — заалела соборная церковь Благовещения.
Веки у меня тяжелые — вся вторая неделя Госпожинок крестный
ход, ночь не спишь; глаза вспугнуты — августовский утренник,
колотит дрожь; трепетно смотрю, как в первый раз: закричит
серебряный ясак от Успенского, мохнатые черные лапы ухватятся
за колокол — лапищей на доску плюх------и живой стеной под
перезвон поплывут хоругви — тускло золото, сыро серебро, мутен
жемчуг —
Апостолы идут навещать Богородицу!
За Москва-реку — за Симонов — за Воробьевы горы лучевой
надземницей красный звон.
А бывало, когда сил уж нет выстоять до конца службу или просто
не хочется, станешь в вереницу, обойдешь мощи, приложишься
к Влахернской
теплой ручке
(а и вправду, теплая, как живая!),
выйдешь на соборную площадь — предутренние серые сумерки,
одна из тумана глядит зеленая башня! — и пойдешь по соборам.
Благовещенский любимый (псковские мастера строили): заглянешь
на кита, как проглатывает кит Иону, все нарисовано, пере530
ШЬ\Е
целуешь\все частицы-косточки (без передышки, на перегонку), поскользи1йь
по камушкам — такой пол из красного камня, скользее
льда,— и в Архангельский.
В Архангельском — к Дмитрию-царевичу, походишь около тесных
высоких гробниц — от Калиты до Федора Ивановича — рядами
лежат московские
великие государи цари и великие князья
всея великия и малыя и белыя России самодержцы
, просунешься
в алтарный придел к Ивану Грозному (какой-то дух и жутко!), постоишь
у золотых хоругвей: самые они тут золотые, самые тяжелые!
— ив Чудов.
А в Чудове — Алексей митрополит лежит, и тут же знамена —
от французов 12-года всегда поглазеешь. В Вознесенский еще
рано: еще горячие просвиры не поспели, потом, после крестного
хода будут.
И пойдешь под Ивановскую колокольню.
Под колокольней потолкаешься у Ивана Лествичника, а от
Лествичника к Николе Густинскому; Никола там, как живой, нахмурился,
а свечей костер, как перед Владимирской. Приложишься
к Николе и айда на колокольню!
За Москва-рекой заря разгорается. Звенит серебряный ясак:
пора звонить.
И вдруг со звоном как ударит луч и золотым крылом над Благовещенским
------
Апостолы пошли навещать Богородицу!
За Москва-реку — за Симонов — за Воробьевы горы лучевой
надземницей красный звон.
Но еще чудесней — незабываемо — крестный ход в субботу
после всенощной.
Осенняя ночь рассыплется звездами. Как звезды, загорятся
хоругви. А на звездных крестах осенние последние цветы. И живые
поплывут, звеня, над головами:
В последний раз апостолы идут навещать Богородицу!
Над Москва-рекой, над Кремлем, выше Ивана-великого к звездам
------красный звон.
И дождешься Успеньева дня —
Ударят на Иване-великом в реут-колокол ко всенощной —
ручьями побегут ревучие звоны над Москвой, над седьмихолмием,.
по Кремлю, по Китаю, по Белому, по Земляному за ворота и заставы.
На соборной площади колокольный шум — ничего не слышно.
По зеленой траве проберусь вперед к резному Мономахову
трону, стану у амвона перед Благовещением — от царских врат
три иконы: Спас-золотая-ряса, цареградская, с десницей указующей,
Успение — Петр митрополит писал, и Благовещение (перед
ним устюжский юродивый молился, Прокопий-праведный, каменную
тучу отвел от города) — жемчужная пелена под лампадами
тепло поблескивает.
И до полночи, как станешь, так и стоишь в живой стене: не
двинуться, не выйти.
И когда после
великого славословия
, после ектеиьи, запоют
последнее, вместо
Взбранной воеводе
, кондак Успению, одного
хочется: дождаться б, когда и на будущий год за всенощной запоют
Успению —
В молитвах неусыпающую
Богородицу...
Какое это счастье унести в жизнь сияющие воспоминания: событие
неповторяемое, но живое, живее, чем было в жизни, потому
что, как воспоминание, продуманно и выраженно, и еще потому,
что в глубине его горит непоенное светом чувство. Такое воспоминание
сохранил я о Страстной неделе.
Помню годы с Великого понедельника, когда в Кремле в Mvpoваренной
палате у Двенадцати апостолов Mvpo варят и иеродьяконы
под Евангелие мешают серебряными лопатками серебряный
чан с варом из душистых трав и ароматных масл Аравии, Персии и
Китая. Первые солнечные дни — весна — (а что про дождик, про
холод — все забыл!) — весенний воздух и ватка, которой обтирали
лопатку или край чана.
Незабываем в Великую среду (после исповеди)
Чертог Твой
;
в Великий четверг
Благоразумный разбойник
; в Великую пятницу
Благообразный Иосиф
.
Сокровенен на стихирах знаменитый догматик — песнь Богородице,
кровной стариной веет литийный стих
Подобаше
— выйдут
на литии соборяне к облачальному амвону, да в голос:
Господи
помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй------
А когда за архиерейской обедней мальчики альтами затянут
Святый Боже
, и вправду не знаешь:
ли на земле ты, ли на небе!
Все остановилось. Не звонит колокол. Не сторожит лампада.
Пуста соборная площадь. Пустынно и тишина.
(Как-то осенью после всенощной я помню такой пустынный
час.)
Какая сила опустошила тебя, русское сердце?
И вот — вижу — над южными дверями от Богородицы блеснули
глаза, архангелы метнулись: и все застлало тонким дымом.
С тихим стуком кадил, с ослопными свечами шли соборяне —
большой фонарь и два хрустальных корсунских креста — архиереи,
митрополиты, патриархи длинной пестрой волной в поблекших
мантиях, в белых клобуках и митрах. И я увидел знакомые лики
святителей, чтимых русской землей: в великой простоте шли они,
Один посох в руках Венчанные шапки, золотые бармы
великих
государей царей и великих князей всея великия и малыя и белыя
России самодержцев
— черным покрытый одиноко шел властитель
всея Русии
, в крепко сжатой руке прыгал костяной посох.
В медных касках, закованные в серую сталь, проходили ливонцы,
обагрившие кровью московский берег, а следом пестро и ярко царевичи:
грузинские, касимовские и сибирские. Шишаки лесовчиков
и русских
воров
, а под ними шаршавые головы юродивых — не
брякали тяжелые вериги, висело железо, как тень, на измученном
теле И в белых оленьих кухлянках скользили лопари-нойды, шептались
— шептали — и от их шепота сгущался туман, и сквозь
туман: ослепленные зодчие и строители, касаясь руками стен------
Неугасимые огни горят над Россией!
1917—1924 Отсканировано 23 марта 2004 М.М.Михеев.
Закладка в соц.сетях
