Жанр: Мемуары
Взвихрённая Русь (автобиографическая проза)
...риключений (наиболее известны цикл
Бедовая доля
и собрание
снов
Мартын Задека
) Снами заполнены многие страницы
Взвихренной
Руси
. Важно, что сон по природе своей монтажен и представляет коллаж разнообразных
фактов и впечатлений
дневного
сознания, причудливое и
нелогичное
сочетание которых создает мнимую фантастику сна. Для Ремизова существенно,
что сон — это пограничное состояние сознания, выражение его внелогической,
иррациональной глубины. Кроме того, сон является реальным свидетельством
жизни мифа, с которым еженощно сталкивается каждый человек:
Сон — это единственная наша связь с тем миром и проводник в этом мире самых
тайных мыслей
3. В тексте
Взвихренной Руси
сны, как и
внутренняя речь
героев, графически выделены, так как
явления сна от событий яви
отличает
особая ритмичность
:
Разве то, что из сна, можно переводить на нашу трезвую
речь? Разве во сне есть какие-то перегородки — наше страшное слово в общем
порядке
? И что может быть ближе, чем образ из сна? В снах не надо красных
строчек. Не надо и тире
4. Героями снов являются сам автор, его близкие и
знакомые. Ремизовские сны имитируют настоящие, которые, как известно, часто
пронизаны эротической символикой, и поэтому персонажам ночных приключений
приходится выступать в нелестной для человеческого самолюбия роли. Многие
знакомые, попавшие в герои ремизовских снов, обижались на него. Среди немногих,
кто с пониманием относился к этой стороне творчества писателя, был Лев
'Марков В Неизвестный писатель Ремизов. // Aleksej Remizov: Approaches
to a Protean Writer P 16
2 Кодрянская Н. Алексей Ремизов С. 41.
3 Там же. С. 194. ;
4 Там же. С. 41, 130.
18
Шестов. Нужно отметить, что монтажная тенденция философского стиля самого
Шестова, так же Как и В. В. Розанова, оказала сильное воздействие на форму
произведений Ремизова.
1 Стиль Взвихренной Руси
— это сложное взаимодействие слова автора
с чужим словом
, которым является и речь улицы, персонажей из простых
, и
разговорная речь XVIII века, и высокое
слово Гераклита Эфесского, и отзвуки
гоголевского стиля, и обороты
из Достоевского3. В языке всегда фиксируются
изменения жизненного уклада. И Ремизову, как мастеру подсловья, которым
богата речь
, часто удается реконструировать еще не оформившееся явление,
наблюдая за малейшими языковыми новациями. Особенно тонко он подмечает
смешную сторону жизни и реализует свою иронию через игру со словом
Так, например, он на протяжении всего текста обыгрывает вошедшее в употребление
во время революции вместе с прочим новоязом
словечко бывший
(себя он
именует бывш. канцелярист обезвелволпала
). Блок присылает Ремизову
контрамарку на представление пьесы Шекспира Бывший король Лир
; на стенке
в Совдепе во время ареста он находит надпись, в которой к поздравителям
1918 года
— полотеру, швейцару, водопроводчику, трубочисту — всюду прибавлено
бывший
; читательница, откликнувшаяся на публикацию рассказа Ремизова
письмом в редакцию — советский работник и народный судья,^ называет себя
бывшей девочкой
; в бывшего
превращается и лавочник, сосед писателя,
которого, как буржуя
, обязывают выполнять революционную трудовую повинность
.
Место бывших
людей заступают человековещи
: ничем не истребимая
панельная сворь
, наглые грузовики в кожаных лоснящихся куртках, нагруженные
мешками, их ломовые рожи, осыпанные мукой, подергивают вожжами
(глава
Панельная сворь
).
Бывшие
люди, утратившие определенный социальный статус в рамках
устойчивого жизненного уклада и перешедшие в другие категории
, стремятся
изменить свое имя: И немало попадалось мне фамилий такой звучности необыкновенной,
очень-то и не представишь! А менялись: или на громкие литературные,
или на такое, уж никак не поймешь, почему
1. Как правило, процесс этот
санкционируется верху обязательным постановлением Петросовета
, имеющим
силу закона. Указывая на последнее, Ремизов еще раз подчеркивает квазимифологический
характер пореволюционного времени (причем здесь явственно ощутимы
иронические ноты), когда революция объявляется космическим актом и
переживается современниками как апокалипсис; в этих условиях заядлые материалисты
начинают бессознательно подражать Творцу и, как ветхий Адам, давать
вещам новые имена.
1 Марков В. Неизвестный писатель Ремизов. Р. 16.
2 Интерес Ремизова к перемене фамилий подтверждается свидетельством
В. В. Смиренского: Ремизов обладал исключительной, пожалуй, даже феноменальной
памятью. Он безошибочно помнил по имени и отчеству всех своих
даже случайных знакомых. И к каждой фамилии он, как ц вообще к слову,
подлинно им любимому, относился всегда внимательно, бережно и с большим интересом.
Он терпеливо просматривал в газетах длинные перечни лиц, желающих
переменить фамилию, и наиболее интересные из них записывал.
Однажды, читая такой перечень при мне, он заметил:
— Вот, какой-то Афанасий Дырка хочет переменить фамилию. Ну, не чудак
ли? Такая превосходная, чисто гоголевская фамилия, а он ее менять хочет!..
(Смиренский В. В. Алексей Ремизов. Воспоминания. [Б Д.1//ГТШ. Ф.
№ 1049. Ед хр. 3. Л. 6).
По Ремизову, назвать человека (так же, как и вещь) — значит, определить
его, сказать о самом главном в нем, указать на тот идеальный образ, с которым
человек соотнесен посредством своего имени. Поэтому любая перемена имени
означает и изменение ценностного ориентира, а также необходимое приведение
личности в соответствие со своим первообразом. Когда этого не происходит,
налицо пародийная ситуация. Так, в главе
Анна Каренина
трудовой элемент
Нюшка Засухина, подметающая трамвайные пути, выглядит смешно и нелепо, взяв
себе новое имя — Анна Каренина. То же несоответствие предмета своему имени
отмечает Ремизов, когда говорит о
странных названиях совсем нестрашных
учреждений
— Совдепе, Копровуче (Кооператив высших учебных учреждений)
и других. Пристрастие новых властей ко всевозможным аббревиатурам и сокра
щеииям воспринимается Ремизовым (и другими современниками) как попытка
создания некоего
сакрального
субъязыка, ясного только для посвященных, причем
эта тенденция определяется как омертвляющая живой язык, придающая
ему механический,
машинный
характер.
Философский центр
Взвихренной Руси
— глава
О судьбе огненной
, опубликованная
как самостоятельное произведение в 1918 и 1919 годах. В издании
1919 года она называлась
Электрон
. Один из первых ее рецензентов отмечал:
Электрон построен на ряде изречений, вещаний, что ли, по форме напоминающих
евангельские тексты, что пишутся на церковных фресках
1.
По Гераклиту, мир не распадается на антиномии: добро и зло, свет и тьму,
рождение и смерть, а наоборот,
все происходит из всего
, мир един и
единое есть
все
. И все в природе стремится к воплощению, становлению, к жизни через
соединение с противоположным. Именно этот момент подчеркивает Ремизов в главе
О судьбе огненной
, когда, соединяя различные фрагменты Гераклита,
пишет:
...противоборствующее соединяет, а разнообразие преображает в гармонию,
гармония возникает из борьбы
2.
Борьба и
распря
для Ремизова — рождающий и очищающий акт космического
становления. В борьбе, войнах и революциях рушатся старые нормы,
сгорая в огне судьбы, и возникают новые. Революция для Ремизова, в отличие от
Бунина, например,— явление космическое. Она раскрывает экзистенциальную сущность
человека становящегося.
Утверждение нового миропорядка должно сопровождаться становлением новой
нормы. Однако то, что наблюдает Ремизов в революционной России, зачастую
является лишь грубым искажением многовековой системы ценностей,
основанной на истинном знании о мире. Возникает не принципиально новая
норма, а лишь перевернутая старая: добро объявляется злом, и наоборот. Возникновение
абсурдных норм — также одна из основных тем
Взвихренной Руси
.
Реализуется она, как и другие темы, с помощью сложной системы мотивов
Так, одна из глав называется
Лошадь из пчелы
. Смысл названия станет ясен,
если вспомнить, что, по народным поверьям, пчела происходит от лошади, а не
наоборот. (Ср.:
Знахари полагают, что все пчелы первоначально отроились
от лошади, заезженной водяным дедушкою и брошенной в болото
.— Сказания
русского народа, собранные И. П. Сахаровым. Спб., 1885. С. 99.) Примечательно,
что в главе
Перед шапошным разбором
есть упоминание об абсурде, который
имел отношение к самому писателю:
Иногда меня подвозят на извозчике, но
1 Русская книга. Берлин, 1921, № 3. С. 21.
2 Гераклит Эфесский. Фрагменты. М., 1910. С. 7, 9.
это всегда очень неудобно: совестно — ездить, когда все пешком
. Расшифровать
эти слова помогает заметка
Литературные новости
, появившаяся за подписью
В-Кн. в
Красной газете
после отъезда Ремизовых за границу (вырезка заметки
хранится в архиве Ремизова в ГПБ). В номере от 10 сентября 1921 года читаем:
За границу удрала группа писателей. Между прочим, и г. Ремизов. А прежде,
чем удрать за границу, г. Ремизов пользовался вот какими льготами и преимуществами:
В 1-м отеле ему была предоставлена лучшая, роскошно меблированная
квартира
В отеле центральное отопление, но Ремизову были поставлены отдельные
I печи; дрова в течение года давались ему в изобилии.
* Он один в отеле пользовался отдельной прислугой; ему была предоставлена
|" лошадь для разъездов за пайками; Севцентропечать
предупредительно
t снабжала его газетами и журналами.
Все это — за государственный счет.
— За что? За какие заслуги перед революцией?
Ч Из уважения к литературе
.
" Когда месяца два тому назад из отеля выселяли беспартийных и даже
кой-кого из коммунистов, г Ремизов уцелел — из уважения к литературе
?!
Он пользовался всем, а рядом пролетарские писатели-пролеткультовцы и
голодали и холодали и болели на этой почве безостановочно..
В порядке вещей
?
Но теперь такому порядку вещей
не должно быть больше места.
В Последних новостях
, белогвардейской газете, читаем (№ 396): Молодые
поэты, беллетристы и художники, посещающие лекции в Доме искусств, Доме
литераторов и Институте искусств, все противники коммунистов.
Так! а мы цацкаемся с ними. А мы предоставляем им разнообразные льготы
и преимущества, даем пайки, помогаем кооперативным их начинаниям.
Есть слух, что Дом искусств будет превращен в Дом рабочего искусства.
Нельзя ли с этим поторопиться? Или, лучше всего, передать этот Дом петроградской
ассоциации пролетарских писателей, что, будучи организацией красной,
никак не может добиться помещения.
Дело даже не в том, что заметка носит явно провокационный характер, хотя
в сентябре 1921 года подобное обвинение могло иметь самые трагические последствия,
вплоть до гибели на Гороховой. (Напомним, что с момента расстрела
Н. Гумилева в числе обвиняемых по
таганцевскому
делу прошло чуть больше
месяца.) Важно другое: тов. В-Кн. уже не способен понять, что
предоставление
лошади для разъездов за пайками
— это
привилегия
, которая только подчеркивает
всеобщее обнищание. И упомянутая
лошадь
— абсурд не меньший, чем
собственноручно чистить в своем учреждении фановы трубы
, приезжая
для
этого грязного дела
на автомобиле, как это делал тов. Котов, которому
надо
пример показать, на то он и коммунист'
.
Таким образом, не отказывая революции в пафосе
ломки-стройки
, Ремизов в
то же время с тревогой наблюдает, как деформируются или вовсе выбрасываются
из жизни,
бытового употребления* те нравственные ценности, которые обязательны
для всех времен и народов. Поэтому свое писательское и человеческое
назначение Ремизов видит в том, чтобы этой же самой жизнью, через все ее тысячекратные
громы, подхлест и удар, в отдар — пр оку кур екать петухом
.
Вспомним, что петух в языческой и христианской мифологии является вестником
света, причем в круг символических значений этой мифологемы входит не только
солнце, но и огонь как средство очищения. Через мотив петушиного крика образ
автора-повествователя соотносится с семантикой огня как основной философемы
Взвихренной Руси", ибо Ремизов, подобно многим его современникам
(А. Блок, А. Белый и другие участники группы (Скифы
), воспринимал революцию
через призму евангельского повествования о крестной муке и воскресении
в новую жизнь. Но он, как и герой главки Братец
, решительно отказывался
от навязываемой/ ему миссии апостола, пророка: Я не пророк, я не апостол,
я — тот петух, который запел, и отрекшийся Петр вспомнил Христа...
Более
того, в книге Подстриженными глазами
Ремизов писал: ...и как ни швыряла
меня судьба, что-то не заметно: ни вещего в моих словах, ни мудрости в моих
поступках
. Так осознание высокого дара, данного ему от Бога, и мысль о собственной
греховности, малости
, создают в автобиографических книгах Ремизова
тот сплав исповеди и проповеди, которым и определяется подлинное искусство.
Б. АВЕРИН
И. ДАНИЛОВА
ПОДСТРИЖЕННЫМИ
ШАЗАМИ
КНИГА УЗЛОВ И ЗАКРУТ ПАМЯТИ
УЗЛЫ И ЗАКРУТЫ
В человеческой памяти есть узлы и закруты, и в этих узлахзакрутах
жизнь
человека, и узлы эти на всю жизнь. Пока жив
человек. Говорят, что перед смертью вспоминается вся жизнь
,
так ли это? и не искусственный ли это прием беллетристики?
Перед смертью ничего не вспоминается — одна мука телесная
и больше ничего. Потому что смерть
это только какой-то срыв,
но никакой конец — ведь и самое слово конец
тоже из беллетристики.
Узлы памяти человеческой можно проследить до бесконечности.
Темы и образы больших писателей — яркий пример уходящей
в бездонность памяти. Но не только Гоголь, Толстой,
Достоевский, но и все мы — постоянные или просто сотрудники,
гастролеры и иногородние, и те, кто выпускает свои книги в
издательстве, и те, кто за свой счет, и те, кто, как я, терпеливо
переписывает без всякой надежды на издание, все равно, все мы в
какой-то мере на своих каких-то пристрастиях, на вдруг напахивающих
мотивах ясно видим по явной их беспричинности нашу
пропамять, и кто же не чувствует, что о каком-то конце можно
говорить только в рассказах, искусственно ограниченных. Узлы
сопровождают человека по путям жизни: вдруг вспомнишь или
вдруг приснится: в снах ведь не одна только путаница жизни, не
только откровение или погодные назнамена, но и глубокие, из
глуби выходящие воспоминания. Написать книгу узлов и закрут
,
значит, написать больше, чем свою жизнь, датированную
метрическим годом рождения, и такая книга будет о том, чего не
могу позабыть
.
Разве могу забыть я воскресный монастырский колокол, густой,
тяжелым серебром катящийся поверх красных Захаровских труб
и необозримых Всесвятских огородов с раскрытыми зелеными
парниками, легко и гулко проникающий в распахнутые окна детской,
раздвигая, как ивовые прутья, крепкие дубовые решетки,—
предосторожность и преграду лунатикам.
Родился я в сердце Москвы, в Замоскворечье у Каменного
Каинова
моста, и первое, что я увидел, лунные кремлевские
башни, а красный звон Ивановской колокольни — первый оклик,
на который я встрепенулся. Но моя память начинается позже,
когда с матерью мы переехали на Яузу, и там прошло мое детство
поблизости от самого древнего московского монастыря — Андро24
*
ниева. Летним блистающим утром в воскресенье, когда Москва
загорается золотом куполов и гудит колоколами к поздней обедне,
из всех звонов звон этого колокола, настигая меня в комнате или
на Яузе на тех окатистых дорожках, где ходить не велено и где
спят или бродят одни
коты
с Хитровки, возбуждал во мне какоето
мучительное воспоминание. Я слушал его, весь — слух, как слушают
песню — такие есть у всякого песни памяти, как что-то
неотразимо знакомое, и не мог восстановить; и мое мучительное
чувство доходило до острой тоски: чувствуя себя кругом заброшенным
на земле, я с горечью ждал, что кто-то или что-то подскажет,
кто-то окликнет — кто-то узнает меня. И теперь, когда в
Андрониеве монастыре расчищают Рублевскую стенопись, для
меня многое стало ясным. И еще раньше — я понял, когда читал
житие протопопа Аввакума: в Андрониеве монастыре сидел он на
цепи, кинутый в темную палатку —
ушла в землю
:
Никто ко
мне не приходил, токмо мыши и тараканы, и сверчки кричат и блох
довольно
. И тот же самый колокол —
густой тяжелый колокольный
звон
вызвал в памяти Достоевского по жгучести самый
пламенный образ в мировой литературе: мать, просящая у сына
прощенье. Я хочу сказать — я чувствую непрерывность жизни
духа и проницаемость в глубь жизни; искусство Андрея Рублева,
страда и слово Аввакума, и эта жгучая память Достоевского —
этот вихрь боли — Мать с ее
глубоким медленным длинным
поклоном
, все это прошло на путях моего духа и закрутилось в
воскресном колокольном звоне древнего московского монастыря.
И я знаю, этот звон — с него начинается моя странная странническая
жизнь — я унесу с собой.
Весенний зеленый вечер, у соседей зацвела черемуха, и эти белые
цветы для меня, как в Париже весною каштан. Я вышел,
когда совсем смерклось и зелень вдруг почернела. Мать ушла ко
всенощной и долго не возвращается — я и вышел ее встретить.
И сразу увидел и так отчетливо, как по своей близорукости никак
бы не мог увидеть: не то она остановилась передохнуть, не то медленно
подвигалась, но как медленно! и я понял, что ей очень трудно
— с ногой что-то. Я поспешил навстречу, взял ее под руку, и не
глядя, не спрашивая, стали мы подвигаться, и я почувствовал такую
тяжесть, не вел я, а нес человека. И то, что можно было
пройти в минуты, мне показалось, час. И когда, наконец, вошли мы
в прихожую и она сбросила с себя пальто — какая глубокая
печаль лежала тенью около ее губ! — ив одной руке зонтик, а в
другой моя палка, низко нагнувшись к земле, как на четвереньках,
переступила она в комнату — и черные слезы, я это так вижу неизгладимо
до боли, черные полились из ее вспугнутых истерпевшихся
глаз.
Или это страждущая моя тень — боль, от которой мне никак не
уйти? Какая-то женщина в метро на остановке поднялась и напра25
вилась к двери: в ,руках у нее большой сверток, очень мешал ей.
И когда переступила она из вагона, дверцы автоматически закрылись,
защемив подол. Если бы не в ту минуту — и рванувшимся
поездом, сбив с ног, втянуло бы ее под колесо! — но в ту минуту
кто-то из соседей успел распахнуть дверцы — и поезд тронулся.
В окно я видел мельком белый неудобный сверток. И увидев этот
сверток, я увидел и то, что могло быть,— и саднящая ноющая
боль обожгла меня: я видел — не в окне — а там — я вижу до
мельчайших подробностей замученное лицо, вспугнутые остановившиеся
глаза и содранная кожа на спрессованных в морковь
пальцах.
Вы, неразлучные мои спутники, боль и бедность, на каком пути
и когда — вы не помните? — наша первая встреча?
Булонский лес перед глазами, но пройти до него — сгоришь.
Такая была июльская жара. Рядом на скамейку села женщина,
нагруженная старьем. И не разберешь, старая она или не старая,—
такое утомление и в лице и в руках, опустившихся вместе с узлом и
сломанной клеткой. И видно было, села она не для того, чтобы
ждать трамвая, а чтобы только, передохнув, через силу подняться
и через силу продолжать свой раскаленный путь. Я видел и через
ее тяжелые опущенные веки — в ее глазах лежала пропастная дорога.
А это была сама бедность — так близко — плечо к плечу.
И я узнал ее: такие не просят — на их пути остался один только
камень.
Place de la Madeleine — у каменного выступа Маделен прямо
на тротуаре — не минуешь; ближе к сумеркам, но еще все отчетливо;
резкий ветер захлестывал и подгонял: бегом,— но она сидела
— или путь ее окончился? — голова, обмотанная в тряпках,
тряслась, и вся она, все ее тряпки, тряслись — было до боли
холодно, и я подумал:
Я бы кричал
. Но она не кричала: лицо ее
красное, ошпаренное, и как ошпаренная крыса лапками, так она
руками делала, как умывалась.— И потом в метро, когда я возвращался
домой — час разъезда: народу две волны, но и через головы
я увидел: он стоял отдельно, не в очереди, никуда не торопясь —
да ему никуда не ехать да и не на что — какой ужасный холод! —
и какая покинутость, с каким отчаянием смотрел он!
Разве могу забыть я
столповой
распев Большого Московского
Успенского Собора — одноголосый унисон литии, знаменитый
догматик и затканную серебром песенную пелену — эту голубую
глубь — древние напевы дымящейся синим росным ладаном
до самой прозрачной августовской зари бесконечной всенЬщнбЙ
под Успеньев день. Родился ли я таким — ив этом моя глубокая
память, или с детства в мой слух незаметно вошло — песейный
строй: лад древних напевов. А этот лад не навеянный голос,
а голос самой русской земли. И этот лад — моя вера и мой —
суд. И в серебряном ливе гоголевского слова, засветившегося
мне из черной диканьской ночи, я узнал его лад русской земли.
И разве забыть мне каменные скользящие плиты, тесные приделы
у Николы Великорецкого — в храме Василия Блаженного,
и эти тяжелые вериги на стене — какими глазами я глядел на них!
Это были мои вериги — добровольно надеть на себя и идти в мир
за страдой. Но однажды, выйдя на Красную площадь и невольно
сторонясь кровавого Лобного места, я вдруг остановился: явственно
надо мной выговаривал дьячий голос —
а велел его держать
за крепкими сторожи, сковав руки и ноги и на шее цепь
.
Trances perpetuelles... боязнь кругосветная Или всесветный
страх. Узел неразвязываемый и никак не развязывающийся.
Я окружен постоянным страхом, и невозможно привыкнуть. Боюсь
переходить улицы, боюсь мостов — в Сену ветром снесет шляпу,
а если дует сильный, то и меня со шляпой, а когда в Нарве нас
погнали из карантина на вокзал разгружать багаж — Нарвский
мост мне и теперь снится! — я стал на четвереньки; боюсь автомобилей,
автобусов, трамваев, автокаров и редких в Париже лошадей
— я боюсь ездить в автокарах и в автобусах и, конечно, в
автомобиле, мне все кажется, или опрокинет или наскочит; я
боюсь ездить по железной дороге и в метро, я всегда думаю о
крушении, а все встречные лошади грозят мне ударить подковой;
на аэропланах же и без всякого аппарата, как тибетские ламы, я
летаю только во сне и совсем бесстрашно. Засыпая, вдруг просыпаюсь
и прислушиваюсь, не случилось ли, не горит ли? И встаю
проверить, закрыт ли газ, но и без пожара я боюсь ночи: как
часто, засыпая, я вдруг вижу бледно-голубую звезду или блестящий
шар, разрывающийся у меня где-то в голове, или серый
стальной автомобиль, сухо громыхая колесами, промчится сквозь
мою голову, и я вздрогну такой дрожью, от которой проходит
всякий сон. А в грозу — днем ли, ночью ли — я всегда боюсь,
молния попадет в дом. Я никогда не ем рыбу — боюсь подавиться
косточкой, и эти косточки мне мерещутся во всякой еде, и я со
страхом отстраняюсь от самых тоненьких жилок. В театре и
концерте я сижу как на иголках: мне все кажется, рухнет потолок
или начнется пожар. В кинематограф я никогда не хожу. И представьте
мою тревогу и вечерний трепет, когда целых два года
пришлось прожить и не по соседству, а над кино! В парикмахерской
я боюсь бритвы, я бреюсь сам, но все равно при стрижке
всегда натачивается бритва, и лезвие меня приводит в ужас. На
улице страх подстерегает из-за углов, а в домах из-за дверей.
А когда я попадаю в деревню, начинаются другие страхи: я боюсь
собак, коров; меня пугают комары, врывающиеся в окно жуки,
пчелы, осы, шмели и падающие камнем летучие мыши — все
живое, вся движущаяся, снующая, плодящаяся
природа
; да и
вещи — всегда может упасть и стукнуть по голове. Зимой я боюсь
мороза, осенью дождя, весной простудиться, а летом гроз. Всякий
день просыпаясь, я совершенно спокойно говорю, что это мой
последний день, а ложась — моя последняя ночь. И все-таки я
боюсь какой-то нечаянной гибели — какой-то
наглой
смерти.
И днем и ночью всегда настороже и в опаске: я боюсь писем —
со страхом разрываю конверт и раскрываю газету, боюсь, ожидая
человека, с которым условился о свидании, и всю дорогу и
особенно у дверей того дома, куда мне назначили. Боюсь входить
в магазин, боюсь спросить улицу, боюсь опоздать в театр и на
поезд. Я боюсь каждого незнакомого и знакомого. Весь живой
мир для меня страшен: жду ли я, что вот ни с того ни с сего меня
ударят или скажут грубое слово и я не найдусь, что ответить, или
просто зададут вопрос, а и при самых немудреных вопросах я
теряюсь. Во всем мире единственное существо, кот Кори, к моему
удивлению, не скрывая меня боялся, но стоило нам прожить вместе
один только летний месяц — и на следующее лето, когда мы
снова встретились, этот рыжий Кориган не только меня не забоялся,
а куда я, туда и он. Пожалуй, есть еще — Дюк: Дюк пока что
боится — завидя меня, он с какой-то гнетущей грустью убегает —
а если бы он знал весь мой собачий страх! Но ко
...Закладка в соц.сетях
