Жанр: Мемуары
Взвихрённая Русь (автобиографическая проза)
...ой марлинской каскаде у шлюза
(слюза);
балясы красят пока белой краской, потом будут расписывать;
в верхних галереях полы настилают;
роют малые дождевые каналы;
набивают глиной — укрепляют — у больших фонтанов
против большой, гладкой каскады, где положены чугунные
и деревянные трубы;
Антон Квадрий за штукатуркой смотрит;
Кардасей белым камнем отделывает басейн и перед каскад
ою;
маляр Федор Григорьев с учениками золотит урны;
дожидают живописца Короваку для молеванья;
во флигере печники делают печи из образцов (изразцов?);
как в Монплезире (по Мишелю) делают вставни или затворы
в малых палатах у спальни;
отделывают каскады по лестницам и в Монплезире и расписывают;
у шлюза галереи и зымцы (карнизы) прибивают и расписывают;
Франц Цыглер и Конрад Оснер привезли из Петербурга
две деревянные фигуры к концам стоков, деревянного
драка и две деревянных курицы (работа Пинови) — фигуры
переделывают, а к драку и курицам Полсолем свинцовые
трубки делает для фонтана в нишелях решетчатых;
проводят от большой фонтаны (фонтана) чугунные трубы
к нужнику в Монплезире: надо поднять свинцовый ящик
в столчаке, чтобы из лягушек било воды одинаково.
Спешат. У мастеров — людей для работ с избытком (
с удовольством
).
Не проронить бы какой работы!
Оберкомисар Ульян Синявин всегда под железной рукой: скорей!
В Монплезире по другую сторону шайфы или чуланец,
конечно, вели поставить и росписать, а в нужнике сукном
зеленым столчак и стены убить. Во флигере ко всем дверям
замки прирезать. И вычистить и насыпать можжевельником,
садовнику скажи, подле большого пруда ров покрыть
досками и засыпать землею, буде успеет сегодня,
буде же не успеет, чтоб не расчинал, и рыбу, как возможно,
за решетку вели сажать больше и присланную карпи вели
тут же посадить. Солдат петергофской команды из Стрелиной
мызы сойми, а оставь пятьдесят человек, кои у ка511
менной тески, о чем к Бачманову при сем письмо. А яхта,
которая прислана от светлейшего князя, вели поконопатить
и починить не вынимая, в босейне, поваля набок
И на всех работах, чтоб исправно было — надеюсь, что
завтра императорское величество будет к Бронштейну до
сих мест Дай шлюпку и пришли ево немедленно сюда,
а квартирмейстеру вели явиться у меня! Во флигире
кроватей по пяти и по шти надобно изготовить и столов,
чтоб было числом двадцать и с старым. А кроватей не
худо б, чтобы и больше изготовить! В голореях штука -
торную работу надобно конечно поспешить и очистить начисто
весь сор по дорогам,— с подкреплением садовнику
прикажи! Мосты в верхних голореях чтоб гладки были и
крепки, где ставится будут игры. И провесть покрытый
каналец от саду мимо флигерей, чтоб вода не
взливалась на мост с огороду. Учеников как на кашкадах,
так на фонтанах определить лучших, отменных, и сделать
им роспись и определить над ними добрых урядников и
капралов, дабы всяко свое место знал и меня репортовать
.
А комисар Павлов под постоянным
на тебе все взыщется
знает,
дело не убежит, и на ордера
предлагает свои известия
, рассвечивая
их не общим, а словом своим именным на каждую работу.
в большом канале разломанной стены на 11 сажен, в том
числе камнем выкладено и глиною набито, а дерном не
выстлано на 5 сажен;
на четвертой стороне стенки в одну линию сваи побиты,
брусье наложены и щиты защают; в другую линию сваи
бьют и сегодня начнут на-дво связи класть;
от моря под фашины землю ровняют, от малого прудка
речки мелким камнем выкладывают, перемиду делают
А надо спешить — надо во что бы то ни стало исполнить все по
пунктам к сроку — еще, еще одно лето! — аи загнул-таки задачу!
какой там на лето! — да и средств нет —
Денег не хватает на жалованье, нечем платить —
— кровельный (покрывальный) мастер Генекре непрестанно
докучает!
— резному мастеру Оснеру только в сентябре выдали
100 рублев в зачет заслуженного жалованья за прошлый
год!
— мастеровые из солдат не получили за семь месяцев!
512
— а рекруты,
употребленные (размещенные) по шестокам
к старым солдатам,
будучи в работе и видя к пропитанию
неимущество
, бегут — за июль сбежало 10 человек!
А с Пудожи и из Нарвы камень везут: затеваются новые работы
уж ие в Петергофе, а в Петербурге — у Летнего дома и Госпиталь
(Шпиталь).
И опять надо деньги.
И какой-то народ бестолковый: ведь каждому надо втемяшить
башку всякую мелочь, иначе или перепутает или такое устроит,
Эеха не оберешься.
В Петергоф из иностранцев — послов и посланников — никого
пускают: караул стоял в гавани и на сухом пути за мызниковым
вором у моста и от Ораниенбаума (Аранибома) смотрели.
И вот наконец фонтаны и каскады — работа итальянцев с арнтектором
Микентевым — готовы.
Петр затеял выдать замуж старшую свою дочь цецаревну Анну
гровну за герцога голштейн-готторского Фридриха Карла.
Прусскому посланнику барону Мардефельду было разрешено в
1етергоф, и велено для него отворить все фонтанные воды.
Старичок, скорбный ногами, этот Мордафельт, прибыл.
В приказе обер-гофмейстера Матвея Алсуфьева между прочим
газано, чтобы лошадям его давали овес и сено. И тут же оговоо:
пока он в Петергофе будет
.
А не оговори, с дурьей-то головы чего доброго мордафельтовых
)шадей будут кормить до скончания веков лошадиных,— всего
|анется!
То же и в другом приказе.
ff Меншиков распорядился, чтобы всем петербургским гарнизон•Ым
полкам, что на работах в Петергофе, быть к Богоявленьеву
раю в Петебурге на стоянии у воды.
'? Ульян Синявин в ордере к Павлову по этому случаю пишет,
чтобы отобрать у мастеровых людей этих полков инструменты в
г||азну. И добавляет:
а когда оные полки в Петергоф возвратятся, тогда по
прежнему им те инструменты отдайте
.
;
Иначе может всякое быть: с великого-то ума отобрать инструменты
отберут, но уж назад не жди, не получишь —
велено отобрать!
Или все это не оттого — не потому что везде такой дурак подобрался,
нет, дурак-то дураком, а это исконное наше, от
грозных
и
тишайших
столбцев идет — необыкновенная предусмотрительность
от всегдашнего подозрения в злоупотреблении: человек-то
уж очень ненадежен!
17 А Ремизов
тисках и таком вопиющем
неимуществе
всего жди.
И все эти толковые ордера,
пошпорта
, весь этот подробнейший
бумажный аппарат
вовсе не от неуменья, а от глубочайшего
недоверия человека к человеку, а к русскому (к своему) в особенности.
И это такое исконное русское.
Кровля свинцом покрыта, галереи расписаны, фонтаны бьют и
каскады — русский Версаль готов.
Петр построил русский Версаль —
не ударить в грязь перед Европой!
Петр —
Орлова полку
, ни в каких столчаках, зеленым сукном
убитых, не нуждался, любил море, механику — фонтаны — резь и
строил, все отделывал так, чтобы как там, в Европе —
Россия, как Европа!
И это
по пунктам
—
нет, еще больше,
сверх
—
Россия удивит Европу!
РЕЗНОЙ МАСТЕР
Со смерти Петра прошло несколько месяцев, работа идет как
ни в чем не бывало.
Петровский упор необычаен — надолго хватит.
Это —
воля к деянию
такая страсть — действует и тогда,
если даже сам-то человек, онегожен, действует и после смерти!
Петровские мастера — люди такой страсти, отчасти и зараженные
или, вернее, завороженные Петром, его необычайным упором и
кипью работы: страсть к работе заразительна, как и противоположность
ее — праздная тля.
Резного дела мастер — резной мастер Франц Циглер!
Два года назад Франц Циглер сделал в Петербурге две больших
деревянных лежачих фигуры —
к концам стоков, что по обе
стороны слюза (шлюза) в Большом канале
. И повез их с другим
резным мастером Конрадом Оснером в Петергоф вместе с двумя
деревянными курицами и деревянным драком — работа резного
деревянного дела мастера Пинови
для фонтану в нишелях решетчетых
.
В Петергофе Франц Циглер должен был переделать по указанию
Петра эти большие фигуры, при этом в его распоряжении были
все находящиеся о ту пору в Петергофе резные мастера и Конрад
Оснер и Фарсуар и Эдгар Эль-Крисар и Кардасей и сам мастер
Сенлорам.
Из Петергофа Франц Циглер перебрался в Москву к работам
на Головинский двор (дворец), когда на Головинском дворе стройка
прекратилась, попал в Госпиталь к
Гофшпитальному строению
.
Он лежит в
паралижной болезни
— руками и ногами не владеет,
а образцы делает и за работами смотрит! — всегда к работам
является.
Так доносит госпитальный доктор Николай Бидлоо и добавляет,
что человек он нужный и
впредь к госпитальному строению нужен
будет
.
О чудодейственном резном мастере рассказывают и штукатуры
(штукаторы) Фрол Борисов с товарищи: они работали на дворе
подле Яузы, а теперь в Госпитале же — в церкви и в Анатомическом
театре.
— Рукам и ногам не владеет, а образцы делает и к работам
всегда является, вот это мастер!
КРАСНАЯ ВОРОНА
Анна Иоановна — самая из русских русская царица, дочь царя
Ивана Алексеевича, брата Петра, и Прасковьи Феодоровны, урож.
Салтыковой. Вся в ширь — императрица! — ножка белого гриба с
напачканными
бровями
(При дворе такая мода была пачкать брови.)
А круг — рощи, сады, огороды, птичники, курятники,
ранжерея
.
В садах — погреба, в погребах — коренья и овощи про обиход
императрицы: петрушка, постарнак (пустарнак), порей, сельдерей,
морковь, репка, свекла, ондиви.
В птичнике, в железной клетке, канарейки.
А живут еще в клетках же красные вороны
Сад насадил Петр и всяких птиц вывез из Голландии и красных
воронов. И на огородах петровские солдаты-старики караулят —
Иван Замараев и Артемий Русинов из Батальона от Строений.
Сад разросся до невозможности.
— Решеточные ворота большим ветром сломило, и столбы у
пришпехта подгнилили и тоже большим ветром сломило.
Столярного дела подмастерье Димитрий Максимов ветхости
все исправит — по
памяти
петровской.
А памяти идет конец------
Нового ничего не строят, заканчивают петровские затеи, заколачивают
последние петровские гвозди — через годы Екатерины,
через годы Петра-внука — последний дух петровской силы.
Уж восковую персону Его Императорского Величества велено
17*
по приказу обер-маршала графа фон Левенвольда отдать в Кунсткамеру
(кунштькамору) к библиотекариусу Шумахеру. "
Скоро будет действовать первый русский зодчий Земцов, ученик
Трезина, помощник Леблона и Мекентива, скоро приедет из
Парижа Расстрелли сын и опять пойдет дым коромыслом —
Елизаветинская стройка!
А пока что — все в садах, огородах, рощах.
Петербург и Петергоф — курятник.
Запах помета, перьями и теплыми яйцами.
Контора Садовых дел — все.
В Петербурге в Васильевском саду садовый мастер — Яган
Эйк (Johann Heug), в Петергофе — садовых дел мастер, Ле-ванхарнигфельт
(Le van harnigfeltt) и старичок птичник
иноземец
Симон Шталь (Simon Stahl), в Четвертом
Итальянском
саду
садовый подмастерье Семен Лукьянов, в Конецком огороде смотритель
прапорщик Алешутин.
А над всеми — Антон Кормедон — Антон Антонович —
красная
ворона
!
Красные вороны — первая птица — за ними особый уход и
забота.
Живут они в клетке, сидят на столбиках (второй столбик протоптали!),
а кормятся или, как говорит любитель лесковских
письмовручительств
подканцелярист Петр Часовников,
принимают
пищу
в корыте (все корыто продолбили!).
Как привезли их в Петергоф —
к пришествию в Петергоф Его
Императорского Величества
— да как раскрыли клетку, все диву
дались.
— Что за вороны!
— Ну и вороны!
— Красные вороны! — сказал солдат Горохов.
Так и окрестили.
Птичник Шталь учил-кликал:
— Der Papagei.
Но ни садовые подмастерья, ни сама птица не откликались:
птице понравилось русское прозвище.
Так и рапортовали (репортовали).
Это было еще в 1720-м году, когда верховодил кн. Алексей Михайлович
Черкаский, а в подручных ходил при нем Борис Неронов.
А теперь обер-маршал
его графское сиятельство и ордена святаго
Андрея кавалер
фон Левенвольд, а под ним Антон Антонович
Кормедон —
красная ворона
.
Так прозвали Антона Антоновича все садовники до Петра
Шапошника и старосты Матвея Гиллера.
• Да и сам Антон Антонович любит щегольнуть русским словом:
— Ich bin russische красная ворона?
На всякое садовое
доношение
,
ведение
и
промеморию
Антон Антонович кладет резолюцию.
Все равно — о еловых кольях и тычье гороховом; о досках для
делания столов и скамеек (скамеяк) в сады и по рощам; о лейках
для поливки (поливанья) овощей и фруктов, о колесах под роспуски
и одноколок (аднаколак), на которых песок, черную землю
возят, также навоз и прочая; о олове, говяжьем сале, нашатыре,
деревянном масле и для починки леек (леяк); о висячих замках
большой руки и малой (такой размер); о дубовых кадках (катках)
для держания воды в оранжереях (ранжереях), о починке
чулана, в котором будут сидеть
подорожники
; о железном скребке
для чистки (чиски) в клетках, о потошниках (поташниках) для
ловления птиц; о пробной лопатке и кирке — все равно, так пропишет,
будто не птичник, не сад, не огород, не роща, а вся Россия в
его воле и власти, и всякое дело, чтобы немедленно —
Антон Кормедон
Да, много бывало чудес на Руси, и каркать о ее погибели —
только воздух портить'
Это я не вам, это я старикам петровским огородникам солдатам
Замараеву да Русинову.
На Конецком огороде, что за Казачею, вон они пригрелись на
солнышке, вспоминают крутое Петровское время —
когда были настоящие комисары:
— Обер-комисар Ульян Акимович Синявин!
— Комисар Федор Акимович Синявин!
— Комисар Семен Михайлович Павлов!
— Комисар Степан Карпович Карпов!
— Комисар Федор Федорович Шатилов!
— Светлейший Римского и Российского государств и главный
генерал и кавалер Александр Данилович Меншиков!
— Генерал-майор, лейбгвардии майор Дмитреев-Мемонов
Иван Ильич!
Настоящие комисары, не эти:
— Поручик Алешутин? майор Коробанов? Петр Мощков .
разве что полковник Андрей Иванович Брунц?
Я русская красная ворона' (нем )
Но главное-то — эта
красная ворона
, она им вот где -*-'
Антон Кбрмедон.
— Погубит, мерзавец!
Ну, ничего — от огородного духу ой как спится! — поворчат
старички и задремлят на своем
прилежном смотрении
.
А сад разросся до невозможности * все растет; овощи поспевают,
птицы топчутся, несут яйца, работа идет — в Конторе Садовых
дел и в Валдместерской (б. Лесных дел) пишутся донесения.
А пишут, как говорят. Читай, как написано, русскому языку
научишься — русскому произношению.
К ЗВЕЗДАМ
— памяти А А Блока
Бедный Александр Александрович!
Покинуть так рано землю, никогда уж не видеть ни весен, ни
лета, ни милой осени и любимых белоснежных зим —
и звезд не видеть — сестер манящих — как только они нам
светят!
Не видеть земли, без
музыки
— это такая последняя беда и
от этой беды не уйти —
а если вовсе и не беда, а первое великое счастье?
Но почему же для вас так рано?
Это я, еще бедующий здесь вместе с веснами и любимыми вьюгами
и моей серебряной звездой, это я стучу в затворенную дверь,
не могу и никак не свыкнуться с этим вашим — счастьем
В то утро — а какая была ночь — Лирова ночь! какой рвущий
ветер и дождь —
ветер ------
сам щечавый зверь содрогнулся б!
ветер — до — сердца!
в суровое августовское утро, когда покорные судьбе, в скотском
вагоне, как скот убойный, мы подъезжали к границе, оставляя
русскую землю, дух ваш переходил тесную огненную грань жизни,
и вы навсегда покинули землю.
И еще огонек погас на русской земле.
А в день похорон, когда вашу
Трудовую книжку
с пометкой.
литератор
грамотен
ПТО
отдали в Отдел Похорон, я свою с той же самой пометкой и печатью,
только нарядную, единственную, узорную по черному алым
с виноградами, птичкой и знакомыми нумерами Севпроса, Кубу,
Сорабиса отдал в Ямбурге в Особый Отдел Пропусков.
счастлив ли дух ваш?
Хоть на мгновенье вы обрадовались там — вы радовались за
гранью этой жизни, этой бушующей Лировой ночи?
Или вам еще предстоит встреча — счастливые дни?
А я скажу — про себя вам скажу — ни на минуту, ни на
миг. И не жду. Это такое проклятие — вот уж подлинное
несчастье! — оставить родную всколыхнутую землю, Россию,
где в бедующем Злосчастье наперекор рваной бедноте
нашей, нищете и голи выбивается изумрудная, молодая
поросль.
Помните, в Отделе Управления мы толклись в очереди к Борису
Каплуну: вы потеряли паспорт — это было вскоре после похорон
О. Д. Батюшкова — и надо было восстановить, а я с прошением о
нашей погибели на Острове без воды и дров — помните, вы сказали,
поминая Батюшкова, что мы-то с вами —
— Мы выживем, последние, но если кто-нибудь из нас...
И я в глазах ваших видел, не о себе это вы тогда.
Бедный Александр Александрович — вы дали мне настоящую
папиросу! пальцы у вас были перевязаны.
И еще вы сказали, что писать вы не можете.
— В таком гнете невозможно писать.
А знаете, это я теперь тут узнал, за границей, что для
русского писателя тут, пожалуй, еще тяжче, и писать не
то что невозможно, ведь только в России и совершается
что-то, а тут — для русского-то —
пустыня
. Уйти временно
? пустыню, конечно, для человека полезно, в молчании
собрать мысли — ведь нигде, как в пустыне, зрение
и чувства остры! — и Гоголь уходил в римскую пустыню
для
Мертвых душ
. Тоже и поучиться следует, и есть
чему. Только вот насчет прокорму — писателям и художникам
везде приходится туго! — надо какая-то работа,
а всякая посторонняя работа, вы-то это хорошо знаете,
засуетит душу. И выйдет то же на то же. И если судьба
погибнуть, так уж погибать там, у себя, на миру в России.
Это хорошо, что на Смоленском — и проще и не суетно — и
никто-то вас не тронет, не позарится на вашу домовину, и Горького
не надо просить.
Помните, как вас из вашей-то насиженной выгнали?
А может быть, и там ваша душа проходит еще злейшие мытарства?
И эта жизнь — четырехлетний опыт социального переустрой520
ства — ясно говорившая вам уж одним своим началом всеобщего
уравнения, когда вы недоумевая спрашивали,
нужны мы или не
нужны?
(да, конечно, такие не нужны!), эта жизнь, прицепившая
к вам бестий ярлычок
буржуазного поэта
— изобретение всеупрощающее,
подхваченное умом не очень взыскательным и
отнюдь не беспокойным, а также примазавшейся шкурой и приХвостившейся
мразью, загнавшая вас в
третью категорию
со
всякими трудовыми повинностями — сгребанием снега на
мостовой, сколкой льда, разгрузкой барок с дровами, чисткой загаженных
дворов, эта жизнь, которая не давала вам никакой воли,
заставляя вас быть, как все, и как всякий служить, и как всякого
без конца учитывая, регистрируя и заставляя заполнять анкеты,
а за каждую милостыню — ведь ученые, писатели и художники это
вытянувшийся дрожащий хвост нищих на паперти Коммуны! —
за каждый брошенный кусок и льготу (право
просачиваться!
),
тычащая вас носом, как кошку, и не однажды честившая вас, как
ломового извозчика,—
Мы художники-писатели, а с нами обращаются,
как с ломовыми извозчиками!
— говорили вы в гневе, и
наконец отнявшая у вас досуг и
праздность
, эта наша переустраивающаяся
русская жизнь покажется вам легким сном?
Но я верю, за ваше слово, за
музыку
и там, в норах и канавах
— в безнадежном, томящем круге, в кольце ожесточившихся
стражей муки, и там найдутся, кто станет за вас.
Впрочем, что это я — это я все о
гнете
— горькое слово ваше
запало! — это я по-русски по закоренелому нашему злопамятью!
а ведь было ж и совсем другое! и совсем по-другому!
И знаете, Александр Александрович, да это вы знаете,— и
это говорю я не для пуга,— не всегда-то и Марья Федоровна может:
перед уходом из ПТО какую она мне подпись подписала под
прошением в Петр оком м у ну-царскую! а все-таки отказали, и уж в
Ревеле с вокзала я каблук в руке нес.
И Гумилева — расстреляли! — Николай Степанович покойник
теперь! — и Горький не всегда может, стало быть.
Да, хорошо что на Смоленском —
Федору Ивановичу, хоть и обидно — помните, покойника
Ф. И. Щеколдина, любил он вас! — это когда с Гороховой-то нас
выпустили, он вскоре и помер, на советских мостках в АлександроНевской
лавре лежит,— ну, Федор Иванович поймет.
Я. П. Гребенщиков и его сестры, они на Острове, соседи наши,
от них до Смоленского два шага, они-то уж как будут могилу вашу
беречь, знают там каждый холмик, придут и на Радоницу — красное
яичко принесут, похристосуются, и на зеленый Семик, и в
Дмитровскую субботу. Я. П. Гребенщиков — книгочий, всякую
вашу книгу имеет и на иностранном, он один такой в Петербурге,
он и могилу не оставит,
князь обезьяний!
— ''"
i
А ваш
обезьяний знак
, Александр Александрович — его
ни в какой Отдел не потребуют — забыл я, с чем он? —
картинка? — с каким хвостом или лапами? — у П. Е. Щеголева
с гусиными лапами и о трех хвостах выдерных.
И вам будет легко лежать в родной земле.
Мы тоже коробочку взяли с русской землей —
глаза ваши пойдут цветам,
кости — камню,
помыслы — ветру,
слово — человеческому сердцу.
Бедный Александр Александрович!
Все никак не могу убедить себя, что вас уж нет на
свете.
Вот тоже, когда Ф. И. Щеколдин помер, я тоже долго не мог:
схвачусь и все будто папиросу ищу — сам курю и ищу, как в бестабашье.
Передали ли вам мое последнее слово?
Что ж сказать Блоку?
А я точно испугался — чего-то страшно стало — не сразу ответил.
А скажите Блоку: нарисовал я много картинков, на каждую
строчку Двенадцати
по картинке
.
Пусто и жутко было в моей комнате перед отъездом. Пустые
полки, и игрушек не было, пустая зеленая стена с
серебряными гнездышками, и ваша
ягиная черпалка
—
помните, на Островах нашли? — убралась в жестяную довоенную
коробку из-под бисквитов вместе с
ягиным
гребнем
, и только огонек перед образом неугасимый
светил, как всегда, в последнюю ночь,— разбирали последнее,
как после похорон.
А это значит,— объяснил я,— за эти три месяца я думал о
нем
.
Евгения Федоровна Книпович так и обещалась передать.
А незадолго перед тем заходил Евгений Павлович Иванов
—
и каждый вечер друг единственный
он, как всегда, вошел боком, и, стоя, завели разговоры, без слов,
больше м^гом, ухом и скалом, вас поминали и, как Чучела-Чумичела
и кум его Волчий хвост —
шептались долгое время
Евгений Павлович Иванов тоже
кавалер обезьяний
— с лягушачьим
глазом и хвостом рогатого мыша! — с Я. П. Гребенщиковым
снюхаются и, пока живы, бородатые, один рыжий, другой
темный, как бесы из
Бесовского действа
, дико козя бородами,
станут на страже, не покинут вашего Креста.
Трижды вы мне снились.
Два раза в городе рыцарей — в башенном Ревеле и раз тут в
зеленом Фриденау у фрау Пфейфер, над Weinstube, по-нашему над
кабаком.
Видел я вас в белом, потом в серебре, и я пробуждался с похолодевшим
сердцем. А тут — над кабаком — вы пришли совсем
обыкновенным, всегдашним и мне было совсем не страшно. Я вас
просил о чем-то и вы, как всегда слушая, улыбались — ведь что-то
всегда было чудное, когда я говорил с вами.
Из разных краев, разными дорогами проходили наши души до
жизни и в жизни по крови разные —. мне достались озера и волшебные
алтайские звезды, зачаровавшие необозримые русские
степи, вам же скандинавские скалы, северное небо и океан, и
недаром выпала вам на долю вихревая песня взбаломученной
вздыбившейся России, а мне — горькое слово над краснозвонной
Русью.
Где-то однажды, а может, не раз мы встречались — на каком
перепутье? — вы закованный в латы с крестом, я в моей лисьей
острой шапке под вой и бой бубна — или на росстани какой дороги?
в какой чертячьей Weinstube — разбойном кабаке? или
там — на болоте —
и сидим мы, дурачки,
нежить, немочь вод,
зеленеют колпачки
задом наперед.
Судьба с первой встречи свела нас в жизни и до последних
дней.
И в решающий час по запылавшим дорогам и бездорожью
России через вой и вихрь прозвучали наши два голоса — России
—
на новую страдную жизнь
и на вечную память.
/
1905 год. Редакция
Вопросов жизни
в Саперйом переулКе.
Я на должности не
обезьяньего канцеляриста
, а
Домового
—
все хозяйство у меня в книгах за подписями (сам подписывал!) и
печатью хозяина моего Д. Е. Жуковского, помните,
высокопоставленные
лица
обижались, когда под деловыми письмами я
подписывался
старый дворецкий Алексей
. Марья Алексеевна,
младшая конторщица, убежденная, что мой
Пруд
есть роман,
переведенный мною с немецкого, усумнилась в вашей настоящей
фамилии:
Блок! псевдоним?
И когда вы пришли в редакцию — еще в студенческой форме с
синим воротником — первое, что я передал вам, это о вашем
псевдониме.
И с этой первой встречи, а была петербургская весна особенная,
и пошло что-то, чудное что-то, от чего, говоря со мной, вы не могли
не улыба
...Закладка в соц.сетях
