Жанр: Мемуары
Взвихрённая Русь (автобиографическая проза)
...таким счастливым
оказался инженер-металлург Шапошников, незнакомый
Тараса Петровича! — а больше и никому: больше нет пирога.
— Мать честная! Мать честная! — схватывался за бороду
именинник.
Я видел, как учительница Валентина Александровна в своих
веревочных туфлях измерзшая вся, жалобно смотрела на пустую
тарелку: может, найдется ей кусочек? ведь она никак не могла
пораньше: ей очень далеко.
— Да нету, в том-то и горе, все съели!
— Мать честная! Мать честная!
Я видел, как С. Л. Рафалович — Рафалович, автор неподражаемых
афоризмов, о чем я и объявил тотчас же, живший до войны
В Париже и еще сохранивший вид хоть и потрепанного, но
прилично одетого человека,— в галстук е,— поддавшийся моим
соблазнам, пришел-таки и старался глазами
нащупать
именинника,
которого не знал в лицо, и поздравил Шапошникова.
А Шапошников, съев свою долю, растолковывал тоже съевшему
чудеса электрофикации.
Но я уж не смотрел на Рафаловича — ведь ему и такого кусочка
не досталось! — я видел по другим опоздавшим: какая обида,
и горечь, и досада.
— Мать-честная! Мать-честная! — схватывался за бороду
Именинник.
где мы пирога
Я протиснулся в соседнюю книжную комнату,
ждали.
И там — кого только не было! — и в валенках, и в вязанках,
как Валентина Александровна, и к сапогах, и со значками, и без
значков. И все ждали — я так почувствовал — как мы тогда
ждали, ревниво посматривая на дверь, когда, наконец, позовут
пирог есть?
— Да нету, в том-то и горе, все съели! Вот разве чаю—
кавказский
из Севпроса!
В комнату доносилось звяканье блюдечков.
В теснейшем коридоре сорвалась вешалка
Я кое-как пролез к двери — пения я уж не дождусь! Я отыщу
?•' свое и домой!
В кухню дверь была отворена — и там тоже сидели
А когда, отыскав свою шубу, я вышел и спускался по лест421
нице, навстречу мне подымались какие-то незнакомые: по их оживлению
я понял, что они к Тарасу Петровичу. А у ворот запыхавшийся
Алянский:
— Александра Александровича Блока еще нету?
— Замятин пришел.
И уж мне казалось, все, кого я ни встречал по дороге, все
торопились на именины.
Меня догнал наш уполномоченный.
— Бегу за Евдокией Ивановной,— сказал он на бегу,— начинаем
песни петь!
КАТЯ
В самый тиск, мор-мрак-мороз------на черной лестнице ктото
постучал. Поднялся я, думаю: соседи насчет воды. А это не
соседи, а незнакомая какая-то. Сразу заметил, что чересчур у
нее все крупно и притом костисто: руки и ноги прямо неизмеримы,
а лицо как из дерева, и только бледная улыбка на тонких заледенелых
губах.
Просится принять в прислуги!
А какая там прислуга: на себя не хватает —
Да нет, она уж как-нибудь: ей карточку выдадут, будет
хлеб получать, а главное, угол!
— Надо рекомендацию, — говорю,— сами понимаете.
Рекомендацию можно! Жила она тут же, на острове, хозяева
за границу уехали, но она пойдет и что-нибудь достанет.
И пошла.
И часу не прошло, вернулась. Сует паспорт — паспорт финский,
по-фински написано: ничего не понимаю.
— А рекомендация?
Плачет:
— Никого нету — примите! — плачет.
Ну, что поделаешь — откуда же взять рекомендацию, коли
никого нету, а главное, плачет!
И приняли.
Я думал, пойдет за вещами, а у нее и вещей-то никаких нет,
даже подушки нет. Да и у нас лишнего нет, взял я с дивана подушку.
Очень довольна — больше ничего и не надо. И сейчас же
прописали — уполномоченный тоже ничего не понял, что там в паспорте
по-фински — да это неважно:
чернорабочая финка — а зовут Катя.
И поселилась у нас Катя.
422
4"
Кухню топили раз в неделю — один раз в неделю обед готовили.
А так в кухне мороз, но она холоду не боится. Подушка есть,
хлебная карточка есть — как-нибудь проживет!
Катя про себя выражалась всегда в мужском роде:
Я ходил
,
я стоял
, и когда, бывало, так станет рассказывать и смотришь
на нее — стриженая (это после тифа!), костистая и такие
вот ручищи! — просто язык не повернется называть Катя. Ну, а
потом привыкли.
Домашнее — приборка комнат, мытье посуды — у нее не выходило,
даже пустяки, подмести как следует не умеет, пришлось
все до мелочей растолковывать. Но зато в очередях — это
что-то беспримерное! — она могла простоять час, два, три и,
если надо, в другой лавке столько же выстоит. И ничего. Вернется,
как и устали нет, и никогда не пожалуется. Тоже и насчет дров,
умела притащить столько! — другие на санках везут, а она на себе
и всегда, конечно, лишку ухватит, чего и не полагается. (Это когда
деревянные дома на слом давали на топливо!) Раз целую дверь
приволокла. И так ловко разрубит, распилит и лучинки нащиплет
— чисто.
А вечерами, пока есть электричество, сидит себе в своей
холоднющей комнатенке, книжку читает —
а читает она Пушкина — однотомный Пушкин.
— Ну как,— спросишь,— хорошо?
— Очень хорошо.
И улыбается бледной улыбкой — по дереву.
Так жила у нас Катя с месяц, выстаивала часами в очередях,
таскала дрова и ни на что не жаловалась. И в нашем леднике
словно потеплело. Ну и понятно:
• очереди — тяжелое дело, а дрова — тягчайшее.
А потом Катя исчезла.
И день пождали и другой — нету.
Катя пропала
Остался Пушкин — однотомный. И рукавицы — невиданные,
уж так велики, прямо великанские, и не только рука, две ноги
войдут, не постесняются. Рукавицы эти я всем показывал, и все
удивлялись. А в Пушкине нашел два листка — письма. Пушкина
я на полку, а письма в архив — когда-нибудь пригодятся:
память о Кате
.
А вот по весне иду я как-то по Невскому, навстречу красноармеец.
Вгляделся — и что-то вдруг вспомнилось, да! — это лицо
как дерево!
— Катя!—
А она улыбнулась своей бледной улыбкой — по дереву. Вижу,
тоже узнала, только она совсем не Катя, это я теперь ясно вижу.
Тут только понял я и эти рукавицы, и
очередную
неутомимость,
и насчет дров.
Но какое отношение к письмам? Да никакого. Письма лежали
в Пушкине, а Пушкин не Катин — приблудный.
А какие чудесные письма! Особенно первое. Шпенглер добивался
подлинных русских
народных
писем. Вот бы ему почитать,
чего лучше. А из французов кто был бы в восторге, это
Макс Жакоб! Автор письма пишет, как говорит, все произношение
глазами видишь: писать ему, собственно, нечего, а написать надо,
в этом вся и задача — и письмо есть.
А писано в канун революции.
1916 года апреля 2-го дня письмо это извеснаго товарь.
Захара Алексеевича к милому и дорогому товарищу
Ефиму Ивановичу. Поздревляю я вас, дорогой товарищ
Ехим Иванович, восокоторжествен, праздником Пасхою
Христовой, желаю я вам, дорогой товарищ Ехим
Иванович, встретить этот праздник в рад ости-весел ьи
и также привести его, и уведомляю я вас, дорогой
товарищ, Евхим Иванович, што я по милости Божей нахожусь
жив и здоров, чиво вам жилаю — всего хорошего
в делах рук ваших. Затем посылаю свое товарищеское
почтение и с любовию низкой поклон дорогому товарищу
Евхиму Ивановичу, и желаю я тебе, дорогой товарищ
Евхим Иванович, ат Господа всего хорошего в делах
рук ваш. Затем уведомляю я вас, дорогой товарищ Евхим
Иванович, што я покамист слава Богу нахожусь еще
у доми, написал бы я тибя, дорогой товарищ Евхим
Иванович, про прижав но, хорошо неизвестна, когда будит,
говорят, что в апрели месяци, ну никто не знает
хорошо — ну! Еще уведомляю я тибе, дорогой товарищ
Евхим Иванович, что у нас очинь типло, погода хорошея,
снегу уже давно нету, начали пахать уже 31 марта.
Еще уведомляю я тибе, дорогой товарищ Евхим Иванович,
што у нас узяли сейчас ратников первой разряди
и вхвторой всего 3 года. Вот, дорогой товарищ Евхим
Иванович, если я поеду и в Киев, на-буду все ревно
вам слать письма, я на вас никогда не забуду. Прошу
я вас, дорогой товарищ Евхим Иванович, как получишь
мое письмо, то дайте мне ответ: буду ждать с
нетерпением атвету! Вот, дорогой товарищ Евхим Иванович,
про призыв я узнаю всю правду на святой недели,
тогда я вам напишу всю аткривенною прявду, будит
призыв или нет, вы тогда узнаете хорошо,— я тогда
вам пришлю следующее письмо. Уведомляю я тибя, доро424
гой товарищ Евхим Иванович, хожу к вашему атцу гулять
каждый день. Уведомляю я вас дорогой товарищ, что
получил ат вас 2 письмо и вам шлю другой письмо.
Благодару вам за письма, што шлете, не забываете, написал
б я вам какия новости, когда б были — ну нету!
БЛАГОЖЕЛАТЕЛЬ
Он приходит ко мне всякий вечер —
Не потому он приходит, что его тянет ко мне, а только потому,
что живем мы с ним на одном дворе в одном доме. Нас соединяет
обязательное постановление запирать ворота в 9-ть или
в 11-ть, смотря как, да ночные пропуска, без которых по гостям
не больно расходишься. И остается двор — дом, где застигло,—
где живешь и ничего за квартиру не платишь И откуда ведет одна
дорога — в продовольственную лавку, где также бесплатно
выдают тебе по купонам хлеб.
И вот как вечер, ему не сидится и он, не выходя на улицу,
ходит по знакомым. И я его жду всякий вечер с ожесточением.
— Вот у вас есть еще книги,— начинает он свой обычный
разговор,— а я все продал! И у Б. нет ничего, тоже продал.
Ваши книги можно было бы продать, и очень выгодно: у вас
есть редкие и с автографами.
— Я понемногу продаю,— в который раз я оправдываюсь,—
но вы сами знаете, все идет за гроши. И есть у меня, с чем бы я
не хотел расставаться: вот Срезневский, Тихонравов — кому это
нужно? — а дадут пустяки.
Тогда он перечисляет знакомых, у которых есть вещи, но живут
голодом.
— А всякую вещь можно продать.
— Но это не всякий может, а через комиссионеров дело
неверное.
И я привожу случаи, когда брали вещи для продажи, а денег
после никак не получить и нельзя жаловаться, а взявший продавать
ссылается на обыск, когда не только чужие, а и свои вещи —
все пропало.
Разговор переходит от
вещей
на
разницу
:
разница
—
это тот излишек, какой получится, если деньги падают и сметы
все время меняются; и не было учреждения, где бы периодически
не Полагалось этой
разницы
— добавка к жалованью; и разговор
о ней, как о обысках, продовольственных карточках, пайках и
о продаже вещей.
— Вы уже получили разницу?
— Нет еще.
— Ay нас выдали!
И начинаются всякие рассуждения и подходы, как возможно
и где еще можно добиться — получить
разницу*. Бывали случаи
самые неожиданные: можно ведь было представить себе эту
разницу
везде, смотря с какого времени начать считать!
От разницы
к тому, что называет сосед окопаться
:
окопаться
(вроде официального забронироваться
) значит
иметь в руках всевозможные удостоверения на каждый и всякий
случай.
— Вот,— говорит сосед,— как повезло Д.: окопался! Напечатал
он рассказ, гонорар продуктами, ждет из редакции получить,
а его в Уголовный розыск, в хозяйственном отделе выдали,
ну, сушеные грибы, крупы немного — расписался, недоволен:
обещали-то и икру, и масло, и сахару и даже вино! — а ему
говорят — вам, как младшему агенту!
. Теперь он может удостоверение
взять! А вам я советую в Горохре.
(Горохр
— это городская охрана.)
— Да у меня и так много.
— Нет, в Горохре это солиднее: мало ли, обыск —
И уж дальше идет невещественное: ему мерещатся везде
чекисты.
— Сегодня встретил на Невском А.: в чеке служит!
— Не может быть.
— Я вас уверяю.
И начинаются всякие догадки и предположения, почему этот
несчастный А. служит или должен служить в чеке. Я пробую возражать,
но ничего не помогает, хуже. И мне становится неловко:
мне кажется, что он и меня подозревает, или завтра придет ему
в голову такая же подозрительная мысль. И я ничего не говорю
только слушаю. '
Наконец наступает последнее, после чего он уйдет, я знаю:
это мои игрушки —
которые я должен продать
.
— Если американцам,— говорит он, прикидывая в уме и называет
огромную сумму: эта сумма началась с тысячи, дошла до
миллиона...
-----------?!
— Нет, если вы дрожите над таким сокровищем, вы не так
нуждаетесь, как все мы!
-----------и я начинаю раздумывать — я верю в американцев!
Да, конечно, в конце-то концов придется — и я могу расстаться
с моими игрушками — и получу миллион! Но кто мне его даст?
кто это купит? кому нужны? В музей? Но ведь игрушек-то нет
никаких, понимаете?! А есть пыльные сучки, веточки, палочки,
:кутки и мои рассказы о них: когда я говорю, они принимают
:ой вид, какой мне хочется — и все видят! — и коловертыша,
и кикимору, и кощу, и ауку, и скриплика, и...— ну, всю эту
серебряную живую стену. А сними я их со стены, и без меня никто
не разберет, где и кто — кто коловертыш, кто коща, аука, скриплик:
они без меня------они только со мной живут, ишь глядят!
усатые, носатые, трехрукие, одноногие —------
— Ну, не отдам, не отдам!
Купит американец! Но это то же, что и знаменитая коллекция
печатей нашего соседа!
И мне вспоминается этот чудак, про которого говорят, как
и про меня, что он не так уж нуждается, если не может расстаться
со своей
знаменитой
коллекцией! А скажу вам, как и про
свои игрушки, все мы, кто его знает поближе, соседи — и ни
для кого из нас не тайна, что вся эта знаменитая коллекция,
все эти печати — фальшивые! И как мои игрушки существуют,
потому что я, так и эти печати, потому что есть еще на белом
свете такой чудак, есть вера его в их неподдельность.
Да, я могу расстаться с моими игрушками! И неужто найдется
такой американец? И мое слово проникнет? И глаз увидит там,
где ничего нет? И вот — миллион. А тот чудак------? Тут дело
безнадежное: какого надо дурака найти, чтобы поверил в чужую
веру и фальшивое принял за подлинное! Да и не расстанется он
со своей
знаменитой
коллекцией: ведь она для него в конце
его дней, в его покинутости, во всеобщем труде безрадостной
жизни, в его ненужности (ну кому нужна теперь сфрагистика!),
для него она — единственное утешение, и про все это все мы знаем,
знал и сам профессор Марков, и не можем не верить его верою
— и какое надо черствое сердце, какую замухрыщатую душу!
— и только не знает про это и никогда не узнать
благожелателю
.
БЛАГОДЕТЕЛЬ
Благодетель
это совсем не то, что
благожелатель
или
советчик
.
Благодетель
, все равно как и почему, но это всегда реальное,
осязаемое,
благожелатель
же — нечто призрачное и может
быть очень живым и обольстительным, как сон.
Благожелатель
всегда о тебе знает больше, чем ты сам о
себе знаешь, он вообще все знает: а имеет он гораздо больше,
чем сколько тебе отмеривает. (Пример из сегодняшнего: когда
он говорит, что на такую-то сумму можно прожить сносно, это
значит, что сам он проживает куда больше!) Как нечто призрачное,
благожелатель
безответственен: он всегда почтет долгом
сказать, что где-то есть дешевая квартира, но никогда не ска427
/
жег, где именно, а просто
есть
или сошлется на своих знакомых,
которые знают. И при этом
благожелатель
неуязвим: ведь
советуя, он желает добра, и разве шевельнется язык сказать —
замолчи
!
Благожелатель
— это человек, которому, в сущности, до тебя
никакого дела нет, но совсем не безразличен: он всегда осуждает
тебя.
мало встречал, разве что
Благожелателей
за эти годы я
этот несчастный сосед------
За эти годы много я видел настоящего добра от людей — без
суда и осуждения, без никаких требований, бескорыстно! Имена
порастерялись, но чувство я сохранил, и~ это чувство слилось у
меня в слове
Россия
— Россия! пусть самая неожиданная и кавардачная!
— и мне всегда больно, когда огулом осуждают все
русское. Я вспоминаю добро, какое я видел от людей за эти
годы, и это такое острое чувство моей памяти!
Люди делали добро — их как будто кто посылал ко мне в тягчайшую
самую пору, или я сам шел куда-нибудь и уж не ждал, но
там-то меня ждали. И все это я помню, сливая мою память в чувстве
слова
Россия
.
И не только за эти годы — в эти годы только особенно ярко
и остро! — айв мирные годы за всю мою жизнь много я видел
доброго от человека. И коли уж вспоминать, скажу, бывали и
смехи
, но без этого никак не обойдешься — не
протиснешься
в жизни.
Это еще до войны и революции: дал мне один добрый человек
100 рублей, и что же вы думаете, за эти 100 рублей взял он себе
такое право — приходил ко мне, когда ему вздумается (а не
когда я зову), и сидел бесконечно и говорил неумолчно, и притом
глупости. А другой — это во время войны — не раз благодетельствовал,
и всегда
продуктами
, вместе, бывало, поедим чего, но
в конце концов получил я от него счет за съеденное или, как он
выражался, за
совместно потребленное
.
Но за эти-то годы что-то не припомню, чтобы были
смехи
!
Был такой случай: пришел ко мне человек, ну ничего-то у самого
нет, а пришел помочь, так он мне письмо принес —
может,
пригодится!
Письма тогда я не прочитал, а теперь, когда всякая
строчка, где о России — из России — русская — такая драгоценность!
(Этого не поймут те, кто в России!)
Вот это письмо — в войну 1916 г.—
беженское
. Храню, как
дар человека, у которого это — все, и ему нечего больше дать.
Поздравляем вас с вашим чином, Милостивый Государь!
До 4 июня мы про вас не имели никакого слуху. Но мы
до той поры не забыли вас, но знать про вас не зна428
ли. А ваш портрет хронили на долгую память. Мы все
ожидали от вас письма. Но вы, наверное, знаете, как
мы страдаем и погибаем. И не прислали нам письма, а прислали
нам подарок, которым мы были очень рады и
заплакали, как дети. За что вы нас спасаете, погибающих?
Мы не знаем, за какую благодарность вы нам прислали
столько денег! Как вы знаете про нашу жизнь?
Мы даже не знаем, как возблагодарить вас за вашу милостыню.
В чем мы вам отслужим за ваше добро? Я бы
сейчас поехал до вас, если бы вы мне велели приехать.
Я бы вам пошел служить теперь навсегда, потому что
беженская жизнь надоела. Так что судьба моя только
заставляет погибать. Работал я под мешками, чтобы
добыть кусок хлеба. Но теперь я уже отработался,
что приходится ехать на окопы. Бросаю больную мать
и без руки отца! А сам уезжаю, потому что скоро будут
брать в солдаты. А наш брат уже не живет, и нам без
него очень скучно и неприятно. Но ничего не поделаем,
что он помер. Мы все лечили его и старались его вылечить
так, что все деньги на него выдали. Завез он нас
в Астраханскую губ., но там был плохой климат, и он
начал нас гнать назад, так что дорога стала 50 рублей.
И теперь остались без копейки. Когда нас прогнали из
Дратова, то сейчас все на свои деньги. Коров у нас
забрали даром, лошадей бросили. Свиней, курей, гусей
оставили дома. И кошки наши остались. Когда мы выехали
на Киновию, то я ходил домой, то кошки бросились
мне на шею и все мяукали и в их глазах было полно
слез. Когда я уже удалялся совсем, то они бежали до церкви
и вернулись. Благодарим вас за ваш подарок и просим
вас, пришлите нам еще свою карточку на память.
И дай вам Бог всего хорошего, и дай вам Бог, чего
себе желаете Все говорили, что вы не признаете
Бога, но мы вас не забудем, пока не помрем. Я бы
очень хотел видеть вас и поступить к вам на службу.
И до свиданья!
СРЕДИ БЕЛА ДНЯ
НАЛЕТЧИКИ
Жадины — наши соседи по линии, отец и две дочери. Бедно
они жили. И не теперь только, а и всегда.
Николай Иванович мне папирос давал. Ему по службе полагалось,
а сам некурящий. Только очень неловко брать у него:
ведь папиросы на обмен — очень выгодно. А зайдешь к нему, он/
сразу поймет: и сейчас же коробочку мне. А у меня уж и лицо дер-|
гается—и не могу не взять, беру. И не знаю, .чем возместить этот
дар, ничего такого у меня нет. А тут к какому-то революционно*
му празднику выдали мне, по моей службе, румян и духов немножко.
Сначала-то я растерялся: куда такое? А слышу: если обменять,
выгоднее папирос! Я и подумал: ну, вот и хорошо, отнесу-ка
я Жадиным.
Старшая, Анна Николаевна, больна была —
свинкой
. Стала
выздоравливать, но еще лежала. Николай Иванович ушел на
службу. А младшая, Надя, она около сестры сидела, а вот как
стало легче, она и решила пройти на Сенной рынок купить чегонибудь
— один только оставался еще не закрытым Сенной.
Я тебя .запру!
— и Надя вышла, заперла за собой дверь.
А Анна Николаевна осталась одна.
Надя ушла, а я лежу,— рассказывала Анна Николаевна шепотом,
долго она боялась громко об этом рассказывать,— и
вдруг вбегает Надя: вернулась! (она всегда возвращается) —
забыла мешок. Взяла она мешок: Аи какой нехороший у нас на
лестнице стоит!
И ушла — заперла за собой. Прошло так с полчаса,
слышу, опять отпирает. Нет, думаю, это не Надя: может,
Вера Ивановна, соседка — Надя ее встретила и ключ ей отдала,
ну та сразу-то и не может отпереть. И слышу: отперла — входит.
И сразу понимаю, не Вера Ивановна, мужские шаги — и много —
не один. Прошли в кухню------Потом в Надину комнату------Потом
в соседнюю. Думаю, кто из знакомых в Петербург приехал,
Надя ключ дала. И вдруг на пороге какой-то молодой человек,
одет хорошо —
как, говорю, вы сюда попали?
очень просто: дверью
.
но ведь дверь была заперта?
что вы говорите! — дверь настежь!
нет, я знаю наверно: я была заперта!
— — молчи!
— и он револьвер на меня.
И вижу, вошел матрос и также револьвер на меня. Я вскочила.
А они за мной. И загнали меня в угол.
идите, ложитесь!
нет!
— говорю.
А матрос взял меня на руки и бросил на диван, где я лежала.
Открыл чемодан — очень духами запахло! — вынул веревку и стал
меня связывать: связал руки, потом ноги —
а теперь, говорю, что будет?
мы уйдем сейчас
,
а я как останусь?
а вас развяжут
.
вышли. И слышу, как в коридоре щелкали курки------Потом
Ыги по лестнице. Прислушалась: ушли! И стала я понемногу
веревку с себя снимать. Очень это просто: ослабила сначала на
руках — и развязала, потом ноги. И вдруг подумала: а ну как они
вернутся — увидят, я развязанная! И стала я себя опять связывать.
Кое-как связала ноги, потом руки. И лежу, боюсь шевельнуться.
И думаю: да что же это я, с ума сошла, что ли? И сняла с
себя веревку, встала, пошла заперла дверь. И опять легла
.
А Надя рассказала —
когда она вышла в первый раз, она увидела: возле дров
стоит матрос, а когда вернулась, на лестнице этот,
какой-то нехороший; она взяла мешок и с мешком пошла
к трамваю — трамваи редко ходят, приходится долго
ждать — и тут она заметила, ждет тот самый матрос,
которого видела около дров; а села в трамвай, матрос
остался.
— И вот что странно,— сказал Николай Иванович,— ничего
ведь не взяли; возле дивана на столе лежали часы — не взяли!
ПРИСТАЮТ
На углу 15-й линии баба грибы продает.
— Сколько стоит?
— 40 рублей!
И когда Вера Ивановна платила, слышит сзади голос (спереди
зуба нет!):
— Сколько стоят грибы?
Она обернулась:
— 40 рублей! — говорит.
— Ну и живи после этого.
— Да, жить трудно.
И с грибами пошла домой.
А тот без зуба — сзади.
— Я хочу с вами познакомиться! — заговорил он.
— Что же знакомиться! Так не знакомятся.
— А как же? — и от неожиданности он остановился и сейчас
же и сообразил.— Я уж за вами давно слежу! Пошли бы сейчас ко
мне. У меня и продовольствие есть! — и это сказал он очень/
внушительно:
Продовольствие!
— Так бы и познакомились: я
вам могу помочь в продовольствии.
— Мне не нужно продовольствия, я иду домой.
И пропустив дом — не хотела показать, где,— остановилась
она около единственной сохранившейся еще
польской
прачечной,1
куда можно было зайти.
— Ну, вот я и домой пришла.
— Так и не пойдете ко мне------а я так бы хотел!
— Нет, не пойду, я дома.
Но он не может примириться:
ведь у него же есть продовольствие!
— И чего же вам? — просвистюкал он.— Или кто ждет вас?
— Муж.
— Так у вас муж?------Ах, как жаль!
Она шла на Невский за добычей: надо было табаку достать.
А это дело очень трудное: никаких табачных лавок нет, все закрыты,
и если найдется в какой-нибудь
комиссионной
, да и то
не всякому дадут — все ведь из-под полы:
нелегально
, или,
по-русски сказать,
подпольное
.
А такой чудесный день — весна!
На мосту матрос:
— Позвольте с вами познакомиться!
И идет сзади.
— Позвольте с вами познакомиться!
И уж теперь рядом.
Перешли мост.
— Я хочу с вами познакомиться!
— Оставьте меня в покое!
Матрос, не обращая внимания:
— Вы спешите куда-нибудь?
— Да спешу.
— Так давайте так: приходите в Александровский сад на эту
скамейку сегодня в 6 часов вечера.
— Нет, не приду.
Не обращая внимания:
— Вместе бы пошли. Я знаю такое место, где можно кофе выпить
и закусить.
— Но ведь я же с вами не знакома!
— Так и познакомимся.
На
...Закладка в соц.сетях
