Жанр: Мемуары
Взвихрённая Русь (автобиографическая проза)
... на шестах,
как плакаты. Я взглянул: да что же это такое? — квадратиками
ломтики — сырая говядина! — рубиновые с
кровью! И подпись:
Бикфордов шнур
.
В Москве при заходе солнца из солнца поднялся высокий
огненный столб, перерезанный поперечной полосой,— багровый
крест.
------мы живем в гостинице и занимаем большие две комнаты.
Утром. Слышу, стучат.
Надо, думаю, посмотреть!
И иду через комнату, а на полу кровь. Я вытирать —
не стирается: большой сгусток — как вермишель.
365
Приходили с обыском красногвардейцы —
— Нет ли оружия?
— Кроме ножниц,— говорю,— ничего.
Глазели на мою серебряную стену, усаженную всякими чучелками.
------в Москве в Сыромятниках пруд, и полон пруд блинами
— блины, как листья кувшинок. Это нам в дорогу: мы
собираемся ехать в Москву.
И. В. Гессен спрашивает:
А в Петербурге как у вас с прикреплением?
(
Прикрепление
— отдача хлебной и продуктовой карточки
в Продовольственную лавку: дело очень трудное —
надо успеть вовремя, а большая очередь!)
Н. А. Котляревский,— говорю,— в Академии на чугунной
плите чугуном припечатал!
Последняя ночь, завтра в путь. Собрали мы корзинку.
А как же с блинами?
— жалко бросать. Заглянул я в
окно: а на пруду лодки — сетками, как бабочек ловят,
блины собирают.
В Бресте подписан мир с немцами. Видел во сне М. И. Терещенко:
на нем драная шапка и пальто вроде моего. А сегодня,
слышу, его выпустили из Петропавловской крепости. Вчера сбрасывали
с аэроплана бомбы на Фонтанке.
— Задавит,— говорят,— нас немец!
И называют число — 23-е марта:
— 23-го марта немцы займут Петербург!
Разбегаются: кто в Москву, кто куда. Улепетнул и Лундберг,
чудак!
Третий день, как лежит С. П.: опять припадок печени. Горе
наше горькое!
------Ф. Ф. Коммиссаржевский сказал, что неделю назад
сошел с ума актер А. П. Зонов — помешался над вопросом:
Какой роман труднее?
И вижу: женщина с провалившимся носом черная караулит
Зонова. Входит Л. Б. Троцкий, подает телеграмму —
а там одна только подпись отчетливо по-немецки:
Albern
.
В Москве у Никольских ворот по случаю 1-го мая образ Николы
завесили красной материей с надписью:
Да здравствует интернационал!
И вот без всякой естественной причины в несколько минут
завеса истлела и стал виден образ: от лика исходило сияние
.
— — Яков Петрович Гребенщиков реквизировал дом на
горе. Какая гора, я не знаю: очень высоко — может, Эверест!
И дом так устроен, что часть комнат — под горою
и выходят окнами к морю. Мы выбрали себе комнату наверху.
И оказалось, что это кухня, только совсем незаметно
— без плиты, с особенными шкапами, в которых кушанье
готовится само собой:
Поставь, завинти, а через некоторое время вынимай
и ешь, сколько влезет!
- объясняет
инструктор
инж.
Я. С. Шрейбер.
В кухне Яков Петрович не посоветовал нам селиться.
Берите,— сказал он,— другую комнату: здесь будет
вам очень жарко
. И мы выбрали самую крайнюю, с огромным,
во всю стену, окном на море. И вдруг шум, с шумом
открылось окно. И вижу, подплывает корабль. А из корабля
трое во фраках, один на Г. Лукомского похож, а
другие — под Сувчинского: тащуг какую-то — совсем пьяная,
валится! А меня не видят.
Затянись!
— говорит Лукомский.
А наши вещи?
Крепче------все
.
И вижу, корабли — уплывают: корабли, как птицы, а белые
— как лед.
Я пишу отзывы о пьесах и читаю И когда читаю, почему-то
всем бывает очень весело и все смеются. Написанное откладываю
для книги, которую назову
Крашеные рыла
.
------в каком-то невольном заточении нахожусь я. Только
это не тюрьма. А такая жизнь — с большими запретами:
очень много чего нельзя. Поздно ночью я вышел из своей
комнаты в общую. Это огромная зала, освещенная желтым
светом, а откуда свет, не видно: нет ни фонарей, ни
ламп. Только свет такой желтый. В зале пусто. Два китайца
перед дверью, как у билетного столика. Дверь широко
раскрыта.
И я вижу: на страшной дали по горизонту тянутся золотые
осенние березки, и есть такие — срублены, но не убраны
— висят верхушкой вниз, золотые, листья крохотные
весенние.
Вот она, какая весна тут!
— подумал я. В зал
вошли пятеро Вейсов. Стали в круг. И один из Вейсов,
обращаясь к другим Вейсам, сказал:
Господа конты, мы должны приветствовать сегодняшний
день: начало новой эры!
Господа конты! — повторил я.— Как это чудно: конты!
И подумал:
Это какие-нибудь акционеры: у каждого есть
счет
, и потому так называются — контами. А сошлись
эти конты, потому что тут единственное место, где еще позволяют
собираться
. И, не утерпев, я обратился к
Д. Л. Вейсу (Д. Л. Вейс служил когда-то в издательстве
Шиповник
):
Почему вы сказали: конты?
И вижу: смутился, молчит.
Я об этом непременно напишу!
— сказал я.
Очень вам будем благодарны,— ответил Д. Л. Вейс,—
у нас торговое предприятие
. И вдруг вспоминаю: не
надо было говорить, что напишу — писать запрещено!
И начинаю оправдываться; и чем больше оправдываюсь,
тем яснее выходит, что я пишу и, конечно, напишу. И совсем
я спутался. И вижу: дама в сером дорожном платье —
жена какого-то конта. Я ей очень обрадовался: я вспомнил,
что эта дама помогала нам перевезти наши вещи
сюда.
И Б. М. Кустодиев тут,— сказала она,— он тут комнату
снимает!
Успокоенный, что дурного ничего не выйдет из моего
разговора, я пошел к входной двери. И тут какой-то
шмыгнул китаец — и мы вместе вышли на маленькую площадку
------
Перед нами огромная площадь — гладкая торцовая. Желтый
свет. А по горизонту далеко золотые березы. Китайцы
старательно скребут оставшийся лед.
Это в Германии их приучили в чистоте держать!
— подумал
я. И вижу, из залы выходит очень высокий офицер,
похож на Аусема. Да это и есть О. X. Аусем, я его узнал.
Но он не признает меня.
Вас надо в штыки!
— сказал Аусем.
А я понимаю: он хочет сказать, что я должен отбывать
воинскую повинность.
Никак не могу!
— и я показал себе на грудь.
У нас все заняты,— ответил Аусем,— одни орут... да
вы понимаете ли: орут
?
Как же, одни пашут...
И мы вместе выходим в зал.
Вы из Кеми?
— спрашивает Аусем.
Нет,— говорю,— я из Москвы
.
А где же ваша родина?
— он точно не понимает меня.
Я — русский — Москва—Россия!
Ха-ха-ха!
— и уж не может сдержать смеха и хохочет
взахлёб.
И я вдруг понял: айв СЕМОМ деле — какая же родина? —
ведь
России
нет!
В ночь на Ивана Купала (по старому стилю) началась стрельба.
Вчера убили графа Мирбаха. Я собрался в Василеостровский
театр на
Царскую невесту
, один акт кое-как просидел да скорее
домой. Стреляют! И когда идешь, такое чувство, точно по ногам тебя
хлещут.
— Восстание левых с-р-ов!
------наверху в комнате стоит около стола Блок.
Я болен!
— говорит он.
И вижу, он грустный. И тут же Александра Андреевна,
его мать, в дверях.
Лепешки,— говорит она,— по 3 рубля: два раза укусить
.
0 СУДЬБЕ ОГНЕННОЙ
Oi слов Гераклита Эфесского
Есть суд над всем, что дышит, живет и растет,
суд огнем
Огонь
последний судия — все судит и все разрушает.
А молния — кормчий.
Последнее испытание
через огонь.
Огнем
очищается персть
А молния — кормчий
Пожжет огонь все, что горит1
В огненном вихре проба для золота
и гибель пищи земной.
И вместо созданного останется
одно созидаемое —
персть и семена для роста.
Все, что дышит, живет и растет,
станет дымом.
И ты своими ноздрями почуешь:
противоборствующее — соединяет,
а разнообразие преображает в гармонию,
гармония возникает из борьбы.
Молния — кормчий
Огонь очистительный!
А справа идет его брат
— война —
царь и отец всего,
властитель над богами и людьми,
творя новое право и новую жизнь,
указует судьбу рабов и свободных
Вечная распря
— война!—
движет весь мир,
распределяет долю.
И все возникает из распри и судьбы.
Все совершается в круге судьбы.
Всякий свет побеждаем.
Свет же последнего суда неизбежен.
И куда убежишь от осиянности?
Сама судьба полагает предел совершения:
безмерно взлетевший низко падает.
И каждому — по его духовной потребе:
ослы солому предпочтут золоту.
Все совершается в круге судьбы.
Люди, звери и камни родятся, растут,
чтобы погибнуть,
и погибают,
чтобы родиться.
Всякий гад бичом Бога пасется.
И сила через судьбу становится правом.
В начале была сила,
по судьбе сила стала правом.
Право правит вселенной,
силой давя на человека.
Разорение права — пожар.
Его ты залей скорее, чем пожар!
В начале была сила,
по судьбе сила стала правом
И что бы сталось без права?
Хаос, распадение, пыль.
Да станет народ за право,
как за родные стены!
Судьба всемогущая!
Великое единство пути!
Вверх и вниз,
спасения и гибели!
Кто тебя минует, кто тебя избежит?
Не слабые духом, слепленные из грязи,
свиньи в золоте,
куры, купающиеся в пыли и золе.
Судьба! всемогущая!
Кто тебя минует, кто тебя избежит?
ЛЕСОВОЕ
Поднялись чуть свет. Для меня такая мука куда-нибудь ехать.
Верно, и на тот свет так же будет, но я покорюсь. Как, покоряюсь
судьбе, сейчас поднялся, чтобы ехать в деревню к Соколову. Деревня
для меня тоже другой свет.
Терпеливо ждали трамвая на углу 7-й линии и Среднего проспекта
около дома, где жил когда-то Ф. К. Сологуб. (Его выселили,
и теперь тут Совдеп!) Поезд вышел около 10-ти. Места попались
хорошие. И ни одного солдата — это не прошлогоднее, когда ехали
в Берестовец: клюк-топ-дробь-мат. К вечеру приехали на станцию.
Передохнули после вагонной встряски в опустелой чайной Ракосуя
(хорошая фамилия!) и на лошадях — в Кислово. Путь 50
верст по прямому, а по косому------? Мы ехали по косому.
И опять поле (гляжу, как с того света!) — трава (трава растет
и в революцию и после революции!) —деревья (помещичьи или
крестьянские, им безразлично!). Я как будто проснулся: трава —
поле — деревья! Я как из могилы — мне сказали:
Иди на землю,
живи опять!
— и вот я вышел.
Деревнями проезжали, везде лес сложен.
— Будет новая стройка!
Точно в лесное гнездо попал, когда совсем уж в ночь приехали
наконец в дом в Кислово.
Лесавки, лесовое, лесное------
Лесавки, лесовое, лесное------
Уж очень мы дома изголодались, а тут столько хлеба! И хочется
взять и неловко. Что-то снится,
о не различаю. Или воздух
действует? или не вжился? или еда?
Смотрю в окно — в сад:
Как хорошо в Божьем мире!
Всякий день меня водят на прогулку к семи дубкам
(их всего-то
два, но так по привычке говорится, к семи — пить в революцию
срезали на полозья!). От семи дубков
на лысую гору
, с
лысой горы
в лес.
По камням я ходить умею, а по земле трудно — нога подвертывается.
Иду несмело, смотрю по сторонам:
Как хорошо в Божьем мире!
А * * *
Пекли хлеб из новой муки: хлеб зеленоватый. Ели так чтобы
на год! — не жаловаться.
Читаю единственную газету: московскую Бедноту
.
В хлеб въелись, больше не манит: лежит на столе такой кусище
— не смотришь. И непонятно, как это всю зиму — сколько об
этом было разговору! Да, сытый голодного не разумеет!
Какой сегодня чудесный вечер — осенний. Ясно, тихо — осенне
В саду и на лугу желтые цветы, как по весне, одуванчики — второцветы.
Днем прилетают с озера стрекозы в сад — женятся
!
В лесу тишина, птицы молчат, перепели все песни, и одна только не
поет, а стонет —
Как хорошо в Божьем мире!
Как хорошо в Божьем мире!
Но я не могу долго жить в деревне. Этот черед жизни- едят
растут, женятся — зелено, грязно, тихо — лесавки, лесовое, лесное.
Нет, не могу я по естественным законам
и в постоянном
страхе перед погодой.
Пора домой — на камни и голод!
И тянутся нетерпеливые дни: скучно — домой!
Я вспоминаю В. Ф. Нувеля: один-единственный раз за всю свою
жизнь выбрался он из Петербурга не в Мартышкино, где жил Сомов,
а в настоящую деревню, как это вот Кислово, и на лоне природы
в ухо залезла к нему уховертка. И уж мне мерещатся везде
эти нувелевские уховертки.
Вот и голода нет, одолела забота.
Лесавки, лесовое, лесное------прощайте!
Сегодня вернулись домой в Петербург. Когда входили во двор
навстречу старик Успенский и, не здороваясь, голодный:
— Хлеб привезли? — спросил он и с завистью и с отчаянием
Ja эти недели закрыты все
буржуазные
газеты и журналы!
А идет зима------
ЧЕТВЕРТЫЙ КРУГ
Вошли мы в щель четвертую-------
День кончился — сутолка и бестолковщина!
день — наполненный голодными порываниями и самыми
хитрыми изобретениями добыть какую-нибудь снедь;
день — кружащийся между службой, стоянием в очередях,
ожиданием и жалким обедом.
А когда-то я не думал о насыщении. Странно подумать, что это
было когда-то. И странно думать, что я еще жив.
Вся боль моя канула — и вот, как пар, поднялась к ушам моим
и глазам: и все, что я вижу, и все, что я слышу, проникнуто болью.
Улица, встречные — люди, звери, машины — больно бьют меня по
сердцу. И я не могу отвести глаз — они же не видят меня.
Ночь — петербургская. Ни огонька. Весь наш каменный мешок
успокоился.
А за стеной шуршит, кашляет — это сосед мой бессонник.
Только вдвоем мы не спим: он — потому что душа у него ночная,
душа его дышит ночью; я — моей работы никогда не окончить,
и рука коченеет, а я сижу, и погаснет тоненькая свеча (этот
единственный свет!), а я буду так же сидеть.
Тут и мои книги — мало их у меня осталось! — Гоголь, Достоевский...
Гоголь:
Поэты берутся не откуда же нибудь из-за моря,
но исходят из своего народа. Это — огни, из него же излетевшие,
передовые вестники сил его
.
— Николай Васильевич! — какие огни? Или не слышите? Один
пепел остался: пепел, зола, годная только, чтобы вынести ее на совке
да посыпать тротуары. А потом растопчет чья-нибудь американская
калоша.
Сосед умолк. А под утро, знаю, опять начнется — этот кашель
его сверлящий.
4, Все замолкло — мертвый каменный мешок! — великое молчание
свободы.
Как часто теперь я больше не чувствую свое тело: я как бы отделяюсь
— великое молчание свободы! — и нет никаких желаний.
У меня было много приятелей — и все куда-то пропали!
Остался один: не забывает — зайдет, присядет к столу — одно
ухо длинное, острое, а глаз как три глаза! Говорит же он со
мной половинкой своей обыкновенной, с ухом и глазом обыкновенным:
говорит о пайках, категориях, литерах. А другой половинкой,
ужасной, так ужасно смотрит------
Нет, сосед не успокоился, бессонник, опять закашлял.
— Федор Михайлович! Что я сегодня видел! — видел я издыхающую
собаку: она сидела под забором как-то по-человечески
и в окровавленных губах жевала щепку.
ОБЕЗВЕЛВОЛПАЛ
КОНСТИТУЦИЯ
1. Обезвелволпал (обезьянья-великая-и-вольная-палата)
есть общество тайное —
происхождение — темное,
цели и намерения — неисповедимые,
средств — никаких.
2. Царь обезьяний — Асыка-Валахтантарарахтарандаруфа-Асыка-Первый-Обезьян-Веушкий:
о нем никто ничего не знает,
и его никто никогда не видел.
3. Есть асычий нерукотворенный образ — на голове корона,
как петушиный гребень, ноги — змеи, в одной руке —
венок, в другой — треххвостка.
4. Гимн обезьяний:
я тебя не объел,
ты меня не объешь,
я тебя не объем,
ты меня не объел!
5. Танец обезьяний:
вороний
— в плащах, три шага на
носках, крадучись, в стороны и подпрыг наоборот с присядом,
и опять сначала.
6. Семь князей. Семь старейших кавалеров-вельмож, ключарь,
музыкант, канцелярист и сонм кавалеров и из них
служки и обезьяньи полпреды.
7. Три обезьяньих слова:
ахру
(огонь),
кукха
(влага),
гошку
(еда).
8. Принято отвечать на письма.
МАНИФЕСТ
Мы, милостью всевеликого самодержавного повелителя лесов и
всея природы —
АСЫКА ПЕРВЫЙ
верховный властитель всех обезьян и тех, кто к ним добровольно
присоединился, презирая гнусное человечество, омрачившее свет
мечты и слова, объявляем хвостатым и бесхвостым, в шерсти и
плешивым, приверженцам нашим, что здесь в лесах и пустынях нет
места гнусному человеческому лицемерию, что здесь вес и мера
настоящие и их нельзя подделать и ложь всегда будет ложью, а
лицемерие всегда будет лицемерием, чем бы они ни прикрывались;
а потому тем, кто обмакивает в чернильницу кончик хвоста или мизинец,
если обезьян бесхвост, надлежит помнить, что никакие
ухищрения пузатых отравителей в своем рабьем присяде, как будто
откликающихся на вольный клич, но не допускающих борьбу за
этот клич, не могут быть допустимы в ясно-откровенном и смелом
обезьяньем царстве, и всякие попытки подобного рода будут караемы
изгнанием в среду людей человеческих, этих достойных сообщников
лицемеров и трусливых рабов из обезьян, о чем объявляем
во всеобщее сведение для исполнения; дан в дремучем лесу на левой
тропе у сороковца и подмазан собственнохвостно; скрепил и
деньги серебряной бумагой получил бывш. канцелярист обезвелволпала
cancellairus —
ЛОШАДЬ ИЗ ПЧЕЛЫ
—хождение по Гороховым мукам б. канцеляриста и трех
кавалеров обезвелволпала —
ДОНЕСЕНИЕ
старейшему князю обезьяньему Павлу Елисеевичу Щеголеву.
В ночь на Сретение, в великую метель и вьюгу, по замыслу
нечистой силы или от великого ума человеческого произведен был
обыск в Обезьяньей-великой-и-вольной-палате и забран б. канцелярист
обезвелволпала. И в ту же ночь той же участи подверглись
три обезьяньих кавалера — К. С. Петров-Водкин, А. 3. Штейнберг
и М. К. Лемке; а на Карповке взят епископ обезьянский Замутий
(в мире князь обезьянский Евг. Замятин), а на Забалканском
кавал. обеззн. К. А. Сюннерберг-Эрберг, а на Загородном
председатель (и не обезьяньей) — Книжной Палаты С. А. Венгеров.
Поименованные: Сюннерберг-Эрберг, епископ Замутий и
председатель Венгеров, допрошенные на Гороховой, отпущены по
домам, причем во время допроса у одного из потерпевших съедены
были котлеты, хранящиеся на случай в портфеле —
точно не знал, что места сии обитаемы разбойниками!
На следующий день к ночи захвачен был кавал. обеззн. А. А.
Блок, а другой кавал., Р. В. Иванов-Разумник, отправлен со
Шпалерной из Предварилки на Москву.
Поутру по обедне через обезьяньего зауряд-князя было донесено
о ночном происшествии в обезвелволпале Алексею Максимовичу
Горькому, и что делать: не вышло бы какой беды — написаны
обезьяньи грамоты на глаголице! — а на глаголице и такие
ученые, как Пинкевич, и даже сам Н. Н. Суханов не понимают!
А гулявший последние часы на свободе А. А. Блок, несмотря на
праздничный день, проник во Дворец к самому наркому А. В. Луначарскому
с жалобой на обезьянью неприкосновенность обезвелволпала.
Так было ликвидировано, как говорится, восстание
левых
с-р-ов
в Петербурге.
ОБЫСК
Сон:
пес в тазу
—
огромный медный таз, как резиновый, наливаем кипятком,
и в тазу стоит огромный пес, фурчит, а ничего; а тут
С. В. Познер отпихнул ногой дверь и несет на блюде пирог.
Днем газета — в газете слова Спиридоновой:
Слушай, земля!
И подумалось:
Обыск!
Не обратил внимания: о ту пору обыскная
мысль и надо и не надо лезла в голову.
С вечера мело — завтра Сретение! Зажег лампадку и при
огоньке взялся за книгу —
Исследование о Михаиле архангеле
.
Читая, рисовал. И когда под крыльями подписывал:
Salve
obductor angele!
(
Радуйся ангеле-водителю!
), слышу стук шагов
по лестнице. Я зажег лампу и с лампой к двери —
------вооруженные до зубов ворвались чекисты------
Мне показалось, очень много и очень все страшные —
до зубов
,
но когда моя серебряная стена с игрушками зачаровала
пришельцев, я увидел простые лица и совсем нестрашные, и только
у одного пугала за плечами винтовка.
— Годится ли от лампадки закуривать? — заметил мне который-то.
— Да я спичкой огонек беру!
Но это все равно, хотя бы и нестрашные — и это всегда при
обысках! — как будто нахлестнется на шею и — петля!
А в Обезьяньей-великой-и-вольной-палате ни хлеба, ни чего —
все подобралось! — а только сухариков немножко, на случай болезни
берег, да табаку собрал в коробку, так, на донышке, черные
сигарные листы, завязал все в узелок, и повели —
А на воле метет!
ПОВЕЛИ В СОВДЕП
Захлестнулось — теперь никуда! — иду как на аркане, и странШ
но, как по воздуху, вот настолечко от земли! — фонарь — в фонаре
свистит, ишь, запутался в трамвайной проволоке, ну! —
забегает — забегает------
нет, не поддается!
------ да хлоп комок под ноги!
и ускакал.
Идем по трамвайным рельсам. Снег в глаза, а не холодно. Еще
бы холодно!
- Куда?
Молчит.
Я оглянулся: а за спиной черно — черной стеной закрывает.
ПОД ЛЕСТНИЦЕЙ В СОВДЕПЕ
У ПЕЧКИ
— Придется подождать: приведут еще товарища!
Это сказал не тот, который меня вел — тот, как снежок, прыгнул
в метель,— это другой.
Я забился в угол головой под лестницу. Между мною и моим
стражем прислонена к лавке винтовка. Он подбросил полено в раскрасневшуюся
печку — и красным пыхнуло жаром.
Он — рабочий с Трубочного завода,
а я----—
— Саботажник?
— Нет.
----------?!
Недоверчивым глазом посмотрел на меня вполоборот и так недоверчиво-подозрительно
и остался, а другой его глаз туда —
в метельную темь.
— в этом доме до Совдепа жил Ф. К. Сологуб, и сюда под
лестницу засидевшиеся гости спускались будить швейцара,
и нетерпеливо ждали, когда швейцар крякнет —
— Ведут!
Громко, без стеснения, распахнулась дверь —
К. С. Петров-Водкин!
Я ему очень обрадовался.
Съежившийся, растерянно смотрел он из шубы, еще бы!
ведь всю-то дорогу, как вели его, он себе представлял, что
ведут его на расстрел —
китайцы будут расстреливать!
— ив предсмертные минуты он вспомнил все свои
обложки и заглавные буквы и марки, нарисованные им для
Скифов
и
Знамени борьбы
— —
И вот вместо
китайцев
— я:
— Козьма Сергеевич!
— Трубку потерял,— сказал он, обшариваясь и не находя.
Нас вели по знакомой лестнице — все вверх —
к Сологубу
.
У
СОЛОГУБА
Ничего не видно.
— храп — и ползет------
Присели к столику, закурили и ни гугу. В двери окошечко —
жаркой свет. За дверью шумели
китайцы
, потом
китайцы
по-немецки стали разговаривать, а потом
китайцы
замолкли —
— храп — и ползет------
— мы сидим в зале у Сологуба
, и мне ясно представился
последний вечер у Сологуба на этой квартире: елка
— тесно — какой-то пляшет вокруг елки, а елка вот тут,
где сейчас мы сидим у столика.
Кто этот молодой человек?
— спрашивает меня Е. В.
Аничков.
А я и не знаю и говорю наобум:
Дураков!
Артур Лурье
и с ним Л. Добронравов у стенки там — а там М. А. Кузмин,
О. А. Глебова-Судейкина, Тэффи------А вот и сам
Павел Елисеевич Щеголев; а за ним П. Я. Рыс, а за Рысом
на комариных ножках С. А. Адрианов —
— храп — и ползет------
Чья-то рука пошарила по столику. Ловко, как из отрывного календаря,
оторванула — на столике книга! — и во тьме загорелся
еще огонек.
Беда,— подумал я,— коли надобность выйти!
А какой-то, восставший из тьмы, стучал в дверь
китайцам
—
а
китайцы
как вымерли. Так несчастный и откулачился от двери
и упал во тьму.
И мы, обкурившись, опустились на пол.
И сон — и сквозь сон пить хочется! — сном затянулся, как
папироской, беспамятно —
и вдруг — распахнулась дверь, и остренький, тощенький,
вскоча в комнату, затаратал, как будильник.
И я сразу проснулся.
ПОУТРУ
Да нас тут набилось — целый клоповник!
здесь сидел Иван Степанов Петров
лошадь из пчелы за спекуляцию
------спекуляция? — говорит какой-то со сна с перемычками,—
что такое спекуляция?
------обольем тебя водой и заморозим — это спекуляция!
Яшка Трепач
чека-лка
------свобода! она хороша, когда есть своя голова; а голова
не то что б была она свободная, а как сказать, настоящая голова,
а не пыльный мешок.
------натравливают, ну и каждый делается, как собака
------клюет свинство.
Поздравителям 1918 года,
б. полотеру — 2р.
б. швейцару — 5 р
б. водопроводчику — 1р.
б. трубочисту — 1р.
------ волки и те стадом ходят!
— — вчера заставили дрова носить.
------тоже и воду, и прибрать все надо.
Осмотрел я стену, исписанную и карандашом, и углем, и мелом:
телефоны, фамилии и всякие
нужные
и так изречения и
на
память
. И опять к столику, где ночью сидели. Тути Петров-Водкин
поднялся.
— Трубку потерял! — тужил он, никак не мог забыть.
Я взял со стола растерзанную книгу, служившую как отрывной
календарь,— и сразу же узнал: это мои
Крестовые сестры
.
—
Крестовые сестры
! — показал я Петрову-Водкину.
Но он ничего не ответил,
А я ничего не подумал — а прежде бы подумал, да еще как! —
я положил кни
...Закладка в соц.сетях
