Жанр: Мемуары
Взвихрённая Русь (автобиографическая проза)
...омандировку.
И узнали это не потому, что бы Яичкин ходил и объявлял по
всем по семидесяти пяти квартирам снизу и доверху, а потому
что звон бубенчика замолк.
В последний вечер звякнул------
Я долго в тот вечер не спал — читать не видно, так сидел —
в белой ночи по бледному небу расцветали зеленью белые звезды
— камушки изумрудные и, не игля, лились лепестками.
Долго трудился Илья Иванович над чемоданом, укладывался,
потом — я ничего тогда - не мог понять — разрезал хлеб, целую
форму, взвесил каждый кусок и стел раскладывать по полу рядком,
а потом, держа за ошейник Находку, тыкал ее носом в каждый
кусок и что-то приговаривал, уча, и так раз десять на каждом
куске.
Находка становилась на задние лапки, служила, смотрела------
Илья Иванович собрал крошки, запер шкап, присел к столу,
подумал — вдруг встал и, в чем-то убеждая Находку, строго погрозил.
Тут вот в последний раз и звякнул бубенчик.
Дом наш — колодезь, каменный мешок, и из всех домов, таких
же мешков, самый есть тихий.
И ничего-то у нас не случается.
Как-то однажды около полуночи, когда все семьдесят пять
квартир на сон ладились, распахнулось окно над Кузиным и барышня
Рыбакова сдавленно ухнула:
446
Душат!
3i Решили пожар: и всякий, в чем застало, опрометью к прачешной
воды набрать, чтобы тушить.
Конечно вода никогда не мешает, но дело тут не в пожаре и
вода ни при чем.
Давно подмечал старик Рыбаков, что хлеб пропадает, а жила у
i них еще прислуга, вот он и вышел перед сном на кухню и что-то
[тут случилось —
или эти белые зазеленевшие звезды?
стал он шарить Пашу: хлеб искал. А рыбаковская Паша, всякий
знает, одна на шестой этаж бревно стащит, Паша-то старика и
ущемила, дочь испугалась и всполыхнула:
Душат!
Что еще?
Больше, кажется, ничего.
И вот — завыла собака.
Как ночь, так вой.
Не поверили, всякий сказал, косясь:
— Это там, не у нас.
А что ночь, то вой заливней.
И поверили:
— Не к добру: у нас.
Где, что, почему?
В доме собак нет------Находка?
Пятый день, как Яичкин уехал, а Находка при нем —
неотлучно. А кроме того, никто и никогда не слышал,
чтобы выла Находка, да она и не лаяла, она только звенела,
а может, и залаяла бы где на солнышке, но в каменном-то
мешке за такой оградой------
Затаились, только уши одни.
И каждое окно, как ухо.
— Это у Яичкина! — первым догадался Кузин и, высунувшись,
крикнул председателю.
Галушин, не замедля, откликнулся, точно и ждал того:
— Конечно, у Яичкина!
— У Яичкина! — отстенилось в колодце.
Тут уши опали.
И окна сразу закрылись.
Белые тени, белее ночи, заметались за окнами.
— К Яичкину забрались воры: чистят!
По лестнице воздушно в белой ночи: впереди председатель,
за председателем уполномоченный, за уполномоченным два члена,
за членами сотрудники,— и все были по-ночному налегке и только
форменные кантовые фуражки бывших ведомств с серебряными
подковками и лепестками значили, что не лунатики, а домовое
начальство и в полном составе.
Я слышал звонкий голос Кузина, немилосердный стук.
И на минуту все замолкло — саплая надсадка — и, как конец,
на весь колодезь треск.
У Яичкина в покинутой квартире замелькал огонек — и тотчас,
как огонек, зазвенел бубенчик.
Ни воров, ничего —
одна-единственная Находка!
Полночи только и было разговору.
— Уехать и запереть собаку!
— И как она, еще не сдохла?
— Человеку вытерпеть трудно, а собаке и подавно: завоешь!
— Ей камушек показали, так она, как кубарик —
— Залаяла, ей-Богу, сам слышал.
—. Не предупредить, вот чудак.
— И сколько этого г.... ща,чвесь пол!
— Да чего ей жрать-то было?
— Нашла себе чего: чай, заведующий!
— Да ведь все на запоре, не такой.
И под все суды-ряды и пересуды одиноко звенел бубенчик.
На другой день вернулся Яичкин.
Яичкин вернулся раньше срока.
Не хотел верить:
ведь он же оставил Находке ровно десять фунтов хлеба —
десять равных кусков хлеба ровно по фунту на день.
— Да столько и гражданское население не получает! — оправдывался
Яичкин.
А после всяких споров, когда весь колодезь затих, я видел,
как выговаривал он Находке, укоряя ее, что
все десять фунтов
сожрала зараз, а не по фунту, как полагалось!
Потом, спохватившись,
бросился собирать с пола все собачье, наклал доверху
скороходскую
коробку из-под штиблет и поставил на весы —
весы показали 20-ть!
И уж чего ни делал — и тряс и дул — стрелка оставалась
неколебимо: 20! — 20 фунтов!
— Откуда?
Яичкин отказывался что-нибудь понять:
_ ю------20------?
Это было сверх всякого учета и не поддавалось никакой
регистрации.
Находка стояла на задних лапках, служила, смотрела —
СЕРЕЖА
Мне еще очень жалко Гусева.
И оттого жалко, что вот на моих глазах за эти годы потихоньку
опустился он — пропал! — и от прежнего Гусева и звания нет:
борода какая-то пошла и совсем неуместно, и загрязнился-то
весь, страшно взглянуть; такой когда-то манжетистый, а теперь
в ночной сорочке безвылазно. Ничего ему неинтересно, и говорить
не о чем.
И когда он приходит ко мне, не приходит, а
притаскивается
с другого конца на Васильевский остров, мы сидим молча: я перебираю
книги, а он что-нибудь подъедает — такое, что в прежние-то
годы считалось завалящим — ест и отдыхает с дороги. А потом:
или
пора домой
, или ложится спать, не раздеваясь, в шубе
прямо на холодный диван
Но иногда — это когда еды больше! — мы мечтаем.
Мы мечтаем:
кого бы нам
еще
ограбить?
или — как хорошо было бы поступить нам в налетчики!
Люди разделялись на три категории:
одни получали
паек
и пользовались им ничего и, если
бы еще могли где получить, не отказались бы;
другие получали не официально — правда, таких было немного
— и, пользуясь всякими
индивидуальными
выдачами
и благотворительными американскими посылками,
осуждали тех, кто получал
в общем порядке
по службе;
третьи — ничего не получали, только по
карточкам
;
(были и еще, но таких наперечет, это которые из
благородства
или из
чести
отказывались от пайков и
которых обыкновенно деликатно подкармливали получавшие
неблагородно
).
Гусев получал только, что полагалось по карточке.
15 А Ремизов 449
К Гусеву зашел
некий
Сергеев. (Гусев с некоторых пор —
от всеобщего утомления, должно быть,— прибавлял к именам
некий
или, опуская совсем имя, просто выражался:
Некий!
)
Этот некий Сергеев приехал в Петербург ликвидировать свое
петербургское имущество: кое-что оставалось у него еще с войны.
В Петербурге он жить не намеревался: и голод и, того гляди, немцы
займут, нет, он поедет в провинцию, где и
сытно
и
в безопасности
.
Ехать в провинцию
на хлеба и в безопасность
было
одно время сущим поветрием, и сколько глупого народа
так сослепу-то очертя голову бросилось по всяким медвежьим
углам, чтобы рано или поздно замечтать о Петербурге,
как о рае волшебном, где при изворотливости
можно кое-что и достать, а главное, все-таки в большей
безопасности: ведь одна
власть на местах
вопреки всяким
декретам из
центра
могла как угодно и что угодно
вывернуть по-свойски. Много несчастных попало тогда
в провинцию.
Сергеев
ликвидировал
свое добро, т. е. рассовал вещи по знакомым:
кому для сбережения, кому на продажу — или, прямо
говоря, бросил свое имущество.
В самом деле, какое могло быть бережение, когда хоть
бы голову-то сберечь, и то слава Богу! Всякая вещь могла
попасть
на учет
, и лишние, какие если завелись,
надо было или прятать, а это не очень-то просто, или
сбыть — а кроме того, беречь чужое можно только тогда,
если своего есть что поберечь, а уж когда своего-то
нет ничего, тут такой соблазн! Что же касается продажи
— эта операция
нелегальная
, и продажа своего
или чужого с риском попасть в комендатуру, а из комендатуры
на Гороховую
за спекуляцию
, нет, я думаю по
всей справедливости право на выручку приобретает один
продавец — а кроме того, если бы и вздумалось кому из
благородства
и
чести
не истратить эти деньги, а
отложить выручку, то ведь через месяц, через два они
ничего не будут стоить и, стало быть, никому уж —
Как и все отъезжающие в провинцию, и этот некий Сергеев дал
маху с
ликвидацией
, ну, да это неважно, не в этом дело: Сергеев
был тот расчетливый дурак, которых на Руси немало водилось
и до и после.
Жалко Сергееву Гусева —
вот, думает, дурак несчастный! и
чего торчит в Петербурге?
— и говорит на прощанье:
— Николай Григорьевич, возьмите вы мой паспорт, пропишите
меня, будто я у вас живу: все-таки будет у вас лишняя карточка.
А там меня знают, могу и без паспорта.
Сергеев служил в войну в земском отряде —
земгусар
, и было
у него, кроме паспорта, еще удостоверение личности и проходное
свидетельство да и еще какие-то документы на право передвижения
-"- изобретение военного времени, подозрительного и расточительно-документального,
от которого пошла и вся наша волокита,
а вовсе не потому, как это говорится, будто
в учреждениях
сидят буржуазные ошмотки!
.
— Так берите ж вы паспорт-то! а то ведь так пропадет,
-*а тут — лишняя карточка.
И Сергеев положил на стол Гусеву свою паспортную книжку.
И расстались: Сергеев поехал в провинцию, где
и сытно и
безопасно
, а Гусев в Петербурге остался с паспортом Сергеева,
по которому —
если прописать, выдадут продовольственную карточку, а
в продовольственной лавке восьмушку хлеба.
Гусев от неожиданности и непривычки (это теперь мы с ним
мечтаем!) даже и спасибо не сказал, а сергеевский паспорт с правом
на продовольственную карточку ему ой как на руку: оба они,
и Николай Григорьевич и Вера Васильевна, сидели о ту пору в 3-й
категории, а 3-я категория — не больно разъешься.
1-я категория — рабочие,
г П-я категория — советские служащие,
111-я — неслужащие интеллигенты,
IV-я — буржуи.
с -Буржуи, или, вернее, бывшие буржуи, получали восьмушку хлеtfira
на два дня, интеллигенты — по восьмушке на день. Впоследствии
и Гусевы, как советские служащие (понемногу все сделались
советскими служащими!), переведены были во 2-ю категорию, и им
полагалось по четверке в день, но пока что изволь быть доволен
Л восьмушкой!
Да, иметь лишнюю карточку им было на руку — только как-то
неловко: ведь Сергеев-то уедет, и карточка, значит, подложная —
". " значит, подложной карточкой пользоваться — обманывать!
~ ' Да, не сразу это далось — это, как и насчет дров, сначалато
очень совестно, а потом свыкнется.
15*
И это я не в'смех и не'в осуждение: что1 поделаешь,
видно, все эти высокие нечестные ценности и
благородные
скрижали
, все это и хорошо и достойно блюсти при
обеспеченной, и не какой-нибудь богатой с излишествами,
а обыкновенной, достойной человеческого существо-4
вания, жизни, и с таких
обеспеченных
при нарушении
спросится, ну, а с голытьбы последней, с гусевской,
ей-Богу же, по справедливости грешно и требовать!
Гусев — это еще когда мы не
мечтали
, а разговаривали, как
порядочные люди
,— рассказал мне, как'он тоже дрова
преодолел
.
. • •, •
Преодолел, как выражается Бердяев,— рассказывал Гусед,—
ведь быть честным в таком понимании принятом это, знаете, такая
роскошь, и не всякий может себе позволить. Настя у нас, наша
последняя прислуга, доживала постылые деньки, питаясь гласно
от трех матросов, что, по выражению ее подруги Саши,— теперь
это можно!
Вот и говорит она как-то вечером.: Барин, постере*-
гите!
Сначала-то я не понял, чего стеречь. А она показывает на
черный ход к лестнице. Ну я и пошел за ней. Стал в проходе, стою,
караулю. В кухне чуть такой свет — керосиновая лампочка закопченная,
около носу не разберешь. А Наетя вниз спустилась, понимаю
— по дрова
. Наши-то дрова кончились, и купить не на
что. Тогда, знаете, можно еще было покупать, не запрещалось.
И сколько прошло, не помню уж, очень это тяжело, и вдруг слышу
— шаги. Нет, это не Настя. И не знаю, что делать, так бы и провалился
на месте! А тот, должно быть, тоже — и как увидел меня,
да как шарахнется — дрова-то, поленья, по лестнице так и покатились.
А это сосед: за тем же предметом! Так с месяц и согревались.
Я караулил, Настя спускалась на промысел. Сначала-то
очень было неловко, а потом и ничего: преодолел!
Гусев дрова преодолел, теперь надо было и на паспорт решиться.
t
Самому идти к заведующему домрм Казакову просить прописать
сергеевский паспорт неудобно, Казаков — эт? старший
дворник Под названием
заведующего
. (Дворники и старшие
и младшие были тогда упразднены!)
Настю послать — ?
Еще при Керенском, когда одни стали
углублять
рево-,
люцию, а другие каркать, что с революцией
Россия -погибнет
,
Гусев как-то сказал Насте, что если она т*акое
услышит, лусть всем говорит, что не погибнет РОССИЯ,
потому что есть Пушкин, Лев Толстой, Достоевский
.
Насте легче всего дался Пушкин, Толстого она забывала,
0 , , а над Достоевским мучилась, припоминая; но в конце кон-,
цов одолела^
Почему, Настя, не погибнет Россия?
А она станет, закатит глаза:
Пушкин, скажет, эщэ Лев
|Товстой, эщэ — Достоевский
, А когда большевики, как
говорилось,
воцарились иа престол
и так скрутило,
только и слышно стало: жалоба да ругаются, Гусев както
и спросил Настю:
Кто, Настя, теперь нами управляет?
И она вдруг стала, закатила глазам
Пушкин, эщэ Лев
Товстой, эщэ — Достоевский
.
(
" Настю послать? Ляпнет еще чего или такое накурляет — да
больше некого, только Настю!
Настю и послали к Казакову.
И пока Настя ходила в дворницкую — под Казакова была
реквизирована квартира, и жил он не как раньше дворники и
швейцары — в подвале, а как жилец, с которого
на чай
полагалось!
— пока она там разговоры разговаривала, уж и страху и
опаски натерпелись несчастные Гусевы:
г
а ну как Казаков узнает, что Сергеев-то уехал?
а ну как Настя скажет, ц совсем невпопад, что-нибудь
вроде —
Пушкин, еще Лев Толстой, еще Достоевский
?
а ну как — v
—- И зачем это мы все затеяли?
(Настя вернулась:
Казаков прописал!
t — Прописал! Спрашивает;
А что ж, говорит, жена его, Сергеева,
приехала?
— Нет! не приехала,— чего-то оробел Гусев,— Марья Петровна
не приехала!
И вдруг сообразил: значит, в паспорте и Марья Петровна записана
и, стало быть, можно было бы и ее прописать,— вот и еще
лишняя карточка!
— Не посмотрел,— жалко сказал Гусев,— а ведь можно было
бы,и жену прописать.
' — Так надо прописать,— подхватила Настя,— лишняя карточка.
'
Но Гусев испугался и замолчал: на такое решиться сразу невозможно.
Если бы заодно прописать обоих: и Сергеева и жену —
дело другое. И успокоился: будет и одной лишней карточки! Но
забыть не забыл, но и не поминал.
А Настя — в голову-то ей это втиснулось:
Если бы еще жену
Прописать — еще лишняя карточка!
— Настя терпела день, друрой
—
да что ж, в самом деле, у эсех лишние карточки, и все это
Знают; а тут добро само в руки лезет, а не берут, отмахиваются!
—
Настя взяла тихонько паспорт Сергеева да и пошла к Казакову:
Еще чего стесняться?
Настя крепкая и упорная: когда в первый раз выехала
она из деревни в Петербург — об этом сама она часто
рассказывала,—
как села я в Витебске, а забрались
мы в вагон загодя, так до самого Петербурга и не слезала
с лавки; люди там по нужде выходят, а я думаю
себе: нет, глупости, уж как села, так до Петербурга!
— Жена Сергеева приехала! — срыву сказала Настя Казакову
и положила на стол паспорт.
Что ж тут такого: жена к мужу приехала!
— Давно б пора! — Казаков пересмотрел паспорт:— Все в порядке.
И прописал жену Сергеева —
Марью Петровну Сергееву.
И стали Гусевы нежданно-негаданно получать по двум лишним
карточкам — две лишние восьмушки хлеба.
И ничего —
Да, конечно, ничего!
И давно б пора!
и
чего стесняться-то?
Неловко? Казаков узнает? Да что ж Казаков
дурак, что ли, или слепой? И какая хитрость, поди ж ты,
прописать человека по настоящему паспорту, нет, вот
из ничего чего устроить — а ведь целые дома прописывались
с несуществующими жильцами (это впоследствии
открылось), а о таком не мечтал и Гоголь! — да еще
то ли будет!
С месяц все было хорошо и на другой ничего.
Настя не выдержала —
и Бог с ними, с Пушкиным, Толстым и
Достоевским: голодом пропадешь!
— собрала все свое добро и в
деревню.
Да со своим добром и Сашину, подруги своей, подушку
ухватила. Это потом Саша жаловалась: письмо просила
написать Насте —
что, когда мать твоя помирать будет,
положи эту подушечку ей под голову
.
Без Насти Гусевым самим оставаться больше стало. А вскоре
оба на службу поступили и попали во 2-ю категорию.
И совсем уж ничего.
И вот, как на грех, случился очередной призыв красноармейцев:
опять кто-то наступал — Колчак? Деникин? или еще кто? И надо
же такому быть, как раз возраст Сергеева подходил под этот призыв.
Уполномоченный домкомбеда Михаил Михайлович Котохов все
знает: и кто когда ложится, и у кого хлеб водится, и у кого кто
живет — и действительно и так, для карточек числится.
Вон в доме Паршикова устроено в подвале вроде курятника —
жерди, и на этих жердях, сидя, как куры, ночуют дезертиры. И это
подлинно живые люди и лишь на ночь на случай обыска обращающиеся
в кур, а Сергеев, хоть и прописан, а он вроде как неживой, и
его на ночь на насест никак не спрячешь, и без нужды и по нужде
никак не закукуречит. И это надо принять во внимание.
Котохов постучал к Гусеву.
— Сергеева надо отписать,— сказал он не глядя,— его годы
призывные. Пускай у вас одна жена его останется.
Гусев не спорил — Гусев и голоса подать не решился.
Конечно, досадно. И надо же случиться какому-то наступлению!
И кого это там опять дернуло: Колчак, Деникин или еще
кто'
Газеты мало кто читал: газеты не продавались, а наклеивались
на углах для всеобщего пользования. Но наклеенные
не всякому охота читать, да и трудно — набор
слепой, да еще и от клея слилось — ничего не разберешь!
Да и некогда околачиваться, ведь каждый час дорог и
все часы распределены: великое всеобщее стояние в
очередях за добычей! И вот когда наступал кто-то —
так уж повелось — называли Колчака и Деникина. А уж в
самом безгазетном круге, где вообще никогда газет не
читали, там все валили на одного Колчака:
На одной
стороне, говорилось, Ленин-Троцкий, на другой Колчак
.
И всякий раз, как они начинали поединок, объявлялся
призыв.
Так Сергеев, попавший в призыв, должен был действительно
уехать от Гусева, и его отписали. И осталась у Гусевых одна
Марья Петровна, жена Сергеева,— одна восьмушка, все-таки
Лишняя восьмушка!
*•
Гусевы обедали раз в неделю.
Обыкновенно в субботу обмерзлая за неделю кухня оживала.
Топливом служили доски от деревянных домов — дома на слом
давались на дом по числу квартирантов, которые сами должны
были разломать дом и развезти на себе по квартирам всякий
свою часть и, дома распилив, пользоваться — кроме этих досок
дожигали мебель: столы, стулья, комоды, ну, все, что ни попадет,
деревянное.
Готовили оба. Наваривали вот такую мисищу из мороженых
овощей — а потом всю неделю подогревали на примусе. И целую
неделю овощной дух держался в комнатах, а уж в субботу до
слез и чоха.
Как-то после всенощной зашел к Гусевым Котохов.
Котохов изредка наведывал всех жильцов для порядку,
и его всем, чем только могли, угощали: и искусственным
медом, который иногда на паек выдавали да в некоторых
кооперативах, и повидлой, тоже — редкая выдача!
— и собственным изобретением — какими-нибудь лепешками
из картофельной кожурки, и чаем, какой случался,—
или
кавказский
, или морковный, или березовый,
или, еще такое было, какавелла — ни на что не похожее,
вроде спитого кофею.
Разговорились о том о сем, и
какая жизнь стала несносная
и не видно конца тяготе!
— это всегдашний запев; а припев:
наступление, которое все перевернет!
— и тут даже ставили сроки
из достоверных источников
, а другой раз и такое приплетут, и
тоже из верных рук, будто
Петербург объявят свободным городом
.
Можно сказать, за эти годы, живя только добычей, люди
не теряли духа промышлять добычу — которая лишь поддерживала
существование — единственно и только надеждой
на какую-то перемену, верой, что что-то произойдет
чудесное и перевернет жизнь или как-то изменит ее:
потому что только поддерживать свою жизнь, т. е. быть
скотом, с этим человек никогда не помирится! И это только
потом уж, вспоминая, не пожалеешь, что жил в эти
грозные грозовые годы, где бывало и такое, не только
в страх, айв смех.
Котохов рассказывал о предполагавшихся обысках — Котохов
все знает!
— Будут продовольствие отнимать — муку, если у кого свыше
5-ти фунтов, и сахар, если у кого найдется.
Советовал даже и меньшее количество припрятать.
— Лучше всего наверху печки.
От обысков к жилищной тройке по уплотнению квартир. А от
уплотнения к политике — Ленин — Троцкий, и, как полагается,
какое-то наступление: Колчак, Деникин. А от политики к пению.
Котохов пел в церкви на клиросе.
Гусев был большой любитель церковного пения, и его сочувствие
настроило котоховское сердце на чувствительный лад.
— Посмотрю я на вас,— сказал Котохов,— ну как вы живетеможете!
И эта восьмушка ваша несчастная! Если бы нашелся у вас
знакомый доктор и согласится, например: Сергеева ожидает ребенка!
— 1-я категория: фунт хлеба.
— Фунт хлеба, ловко ли? — вздохнул Гусев.
А получить лишний фунт хлеба очень было бы ловко!
— Чего ж неловко-то? Со всяким может случиться.
— Так все-таки ребенок, куда же мы его денем? — заплетающимся
языком сказал Гусев и от неожиданности, и от всей несообразности
предложения.
— Так ведь это впоследствии, такое не сразу. А пока только:
ожидается, понимаете?
Как не понять — мысль изумительная! — и почему в самом деле
Марья Петровна Сергеева не может ожидать ребенка?
И весь следующий день — воскресенье — Гусев звонил знакомому
доктору.
Телефон, к счастью, действовал после долгого безмолвия
— обыкновенно же при всяких наступлениях (Колчак,
Деникин, Юденич) или угрозах наступления телефоны выключались
или и не выключались, а что-нибудь испортится
по линии
, и уж не дождешься, когда исправят
И дозвонился: доктор обещал только на завтра.
Не прежнее время: сел в трамвай и приехал! — да и мало
было докторов — кто уехал, а больше того перемерли
в тиф.
Доктор Забругальский старый знакомый, но все-таки сразу Гусев
не решился прямо сказать о своей просьбе. А начал пространно
— свои наблюдения о притуплении чувств или, как сам он
выражался, об
ослаблении проводника любовной эманации
—
что вот никто и не женится!
и, должно быть, от постоянного недоедания — проголоди! — и любовное
желание прекращается, оставляя одно лишь воспоминание.
— А холод держит все члены в некотором как бы оцепенении...
но бывают случаи и обратные
Гусев любил подобие Гоголя, усвоив у Гоголя, впрочем,
так всегда и бывает, не гоголевское кованое серебро
слов, не наполнение
предметностью
фразы, а лирический
словолив.
— Например, Марья Петровна Сергеева, вы ее у насвстречали.
— Не помню хорошенько, какая это Сергеева? — Позвольте,
маленькая, хромая?
— Да нет! Марья Петровна на балерину похожа!
Но доктор никак не мог припомнить. Потом из вежливости, что
ли, я не знаю, отчего это иногда делается, вдруг сморщился:
— Припоминаю, на елке у вас...
— Марья Петровна Сергеева ожидает ребенка! — выпалил Гусев
и, насколько позволяли средства, покраснел.
— Вот какая история, ну вот видите, а вы
притупление эманации!
.
— И ей необходимо докторское свидетельство о беременности.
— Беременные—1-ая категория — 1 фунт хлеба! — сказал
доктор и причмокнул от удовольствия.— Из-за одного этого
следовало бы.
— Так вот я насчет свидетельства,— Гусев подложил листок,—
сделайте милость, очень вам буду благодарен: на третьем месяце
беременности Марья Петровна Сергеева, у нас прописана.
Доктор чего-то подумал —
или понял и соображал, ловко ли? или нужна была какаянибудь
замысловатая фраза? или так полагается докторам:
прежде чем писать рецепт или свидетельство, всегда
обязательно подумать, хотя бы для виду.
— Ну, давайте.
И свидетельство было написано:
гражданке Марье Петровне Сергеевой, находящейся на
3-м месяце беременности, для усиленного питания
.
На прощанье, как бы оправдываясь, сказал доктор:
— Я не обязан помнить всех моих пациентов. И вы не беспокойтесь:
к
...Закладка в соц.сетях
