Взвихрённая Русь (автобиографическая проза)

страница №43

...
И только когда шаги затихли, Скворцов как очнулся и прямо
к куче:
а кучи как не бывало!
без-следно!
Подлинно, чудесный случай!
И когда на другой день после уборки Скворцов рассказал
уполномоченному — Назаров не хотел верить. Да и все мы, кому
только ни приходилось слышать — Скворцов охотно рассказывал
этот случай! — не очень-то верили.
— Неизвестная собака по следу той неизвестной (с двумя неизвестными!)
и сожрала всю кучу!
— А вы не думаете, что это та же самая собака?
— Не знаю, не знаю.

---

Да, подлинно чудесный случай! — чудесное избавление!
Но разве от этого можно избавиться? Ведь это ж вещь такая,
не спрячешь! — и пусть неизвестная собака съела, но она же в
свой черед------но оно же опять обнаружится!

470

Когда наступила зима — моленые морозы ударили — ив уборных
замерзли трубы, нижние этажи стало заливать.
И вышло постановление Домкомбеда:
впредь не пользоваться уборными!
Скворцов подчинился —
пока не оттаят трубы, нельзя!
Да и всякий так понял. Но, конечно, при нужде соблазн великий
— кое-кто, должно быть, грешил: утешал себя, авось не
заметят! А как не заметить — в нижние-то этажи протекало.
А это такая мука, я вам скажу: не углядишь вовремя —
в комнату и польется. Только и знай, ходишь с тряпкой
и подтираешь.
А в комнатах холодина: в ванной лед — коли, как на
речке! (В ванне на верхних этажах держали воду: вода
ведь подымалась только-только до 3-го этажа!)
Товарищ Плевков в соседнем доме поступил решительнее:
Плевков просто велел заколотить двери в уборную — располагайся,
где хочешь! А у нас — у нас деликатно: постановление.
На общем собрании Домкомбеда Назаров, потеряв всякое терпение,
грозил представить в комендатуру о тех жильцах, кто
будет замечен. Но все мы, кто только был на собрании, все мы
согласно подтвердили, что, исполняя постановление, уборными не
пользуемся и что это, должно быть,—
старые накопления, застрявшие еще с осени!
На этом как будто и успокоилось —
угроза ли комендатурой?
(а из комендатуры прямой ход на Гороховую!) или
накопления иссякли?
(осень-то была — не разъешься!)
или морозы подействовали?
(и не холодная зима, да голодному все холодно!)
Ко мне — в самый нижний этаж — прекратилось. А вот к Сметовой,
она надо мной, вскоре опять потекло.
И почему-то вообрази эта Сметова, что течь— от Скворцова!
Потому ли, что Скворцов на самом на верху: изволь сверху
всякий день ведро выносить,— кому хочешь, опостылит!
Или уж очень измучилась она и надо же на кого-нибудь —

471

ведь подтирать-то пол, повторяю, это такая мука, и
не знаю я, что еще бывает хуже: в холод с треснутыми
руками —
Редкий вечер Сметова не стучала к Скворцову (электрические
звонки давно не действовали!) — по стуку узнавал Скворцов,
кто. И всякий раз подолгу держала она Скворцова на холоде.
Она доказывала ему:
что уборной нельзя пользоваться!
что это — преступление: ее заливает!
и руки у нее все потрескались!
И доказывая, умоляла —
— — прекратить!
И слезы стояли у нее в глазах.
Скворцов покорный по-своему, покорно принимавший все,
вдруг стервенел:
— И почему вы уверены,— кричал он,— что это от меня?
Почему? Почему не от уполномоченного? или от Вавилонова? Терехина?

Пузырева? Алимова?
А в ответ были одни слезы —
они говорили яснее всяких слов, почему.
Я как-то встретил Сметову на улице: она уж как остеклела —
лицо вздрагивает, глаза косят. Ну, разговорились: все про это,
про что же еще!
— Знаете, это-то еще ничего, а настанет весна и всех зальет! —
сказала она.— У меня одно желание: помереть бы!
Я рассказал Скворцову.
Но чем же он может помочь?
— Ей-Богу ж, я тут совсем не виноват: это — не я!
Я понимаю, и я не к тому, чтобы кого-нибудь винить, я просто
— жалко!
Сметова жаловалась уполномоченному, но Назаров, по привычке,
требовал оправдательный документ (он на все требовал оправдательный
документ!), а на такое — где ж его возьмешь?

---

Еще выше 6-го этажа по черной лестнице чердак и там тоже
площадка.
В прачешной не стирали — из прачешной пользовались
водой: вода в доме совсем прекратилась и не только
до 3-го этажа, а и у нас — в первом чуть только про472

сачивалась. Чердак стоял пустой — белье не вешали.
А если бы кто и повесил и французским ключом запер,
все равно, стянули бы. Стирали в комнатах — в комнатах
и развешивали.
И вот когда вышло постановление Домкомбеда не пользоваться
уборными, охотники — ведь не всякому охота на людях в орла играть!
— на чердачную площадку и стали похаживать.
И ничего — мороз! — мороз все заколит, ровно и нет ничего.
Скворцов как-то встретил: одного нисходящего, другого восходящего
— это Мешков и Суров, соседи. И понял: ведь когда
придет весна, за чердачную площадку он отвечать будет —
и уж никакой чудесный случай не спасет: ведь сколько
надо голодных собак! — да столько не найдется собак
во всем Петербурге.
Последние дни мороза ознаменовались величайшим событием
в нашем районе, об этом только и разговору.
Ни повальные обыски — это такая ерунда, о которой и говорить
не стоит: оружия ни у кого нет и не было, а продовольствие,
хоть и маленький запас — фунтовой, а всякий с течением времени
так исхитрился прятать, половицы подымай, ничего не найдешь!
Нет! дело сурьезнее и отчаяннее:
закрыли наш единственный рынок!
И теперь, если что надобно (а как не надобно!), или тащись
?к Покрову (Покровский рынок еще не закрыт!) или плати мешоч5*нику
втридорога! А уж насчет продажи доадашних вещей, просто
не знаю. *
Ко мне зашел товарищ Черкасский —
Черкасский занимает очень большое место: ответственный
работник!
Я рассказал ему нашу домашнюю историю: скворцовский чу|десный
случай и о Сметовой — заливает!
Но он плохо меня слушал, я это заметил: у него засело свое —
не менее чудесное —
Черкасский не похож ни на кого: ни на Терехина, перешедшего
с октября на этот берег и стоящего на страже
революции, ни на Плевкова, истребляющего головку
контрреволюции и корешки буржуазии, ни на наших
балтморов, которым до наших домовых дел мало дела,
он никого не подтягивает и ни на кого не опирается,

473

льстя красою и гордостью, он делает только дело —
осуществляет опытные декреты.
Вот он только что закрыл наш Андреевский рынок: чтобы не
давать волю мародерам и в корне уничтожить эксплуатацию мешочников
—
— А когда придет весна, мы снесем весь рынок и разобьем
детские площадки.
И он принялся с увлечением рассказывать, как будет все
хорошо — всем хорошо:
на месте толкуна — резвятся дети!
а все, что нам понадобится — керосин, мыло, одежду,—
мы найдем в продовольственных лавках и коммунальных
магазинах —
— Когда придет весна, увидите!

А мне вспомнилось:
Когда придет весна, зальет нас всех'
Я верил Черкасскому — ведь действительно, по его вере и
все это прекрасно! — и веруя, я слышал остекленелое и перекошенное
сметовское: Помереть бы!

---

И наступила весна.
А какая это была весна! Нигде — ни после, ни раньше, ни в
тюрьме, ни после болезни — я не запомню такого. И это не только
мое, а и всех — я чувствую — всех, проживших, как и я,
жесточайшую зиму.
И пусть, к удовольствию мародеров и спекулянтов-мешочников,
закрыли наш единственный рынок (воображаю, как они хохотали
над глупостями Черкасского!), а в продовольственных
лавках пусто (да и откуда взять-то!) и никаких коммунальных
магазинов, а про детские площадки, верно, забыли, все равно, весна!
— а весна что беда, и человек к человеку жмется! — барышни
из Совдепа, Копровуха и других страшных названий совсем нестрашных
учреждений, не дождавшись Пасхи, зарегистрировались
в брачном отделе, товарищ Плевков переменил фамилию
на товарища Румянцева, а Сметова вдруг посмотрела прямо.
С первыми теплыми днями закипела по дворам работа.
Да, Сметова была права: и вправду, какое-.то всеобщее потечение
— потоп нечистот! — из оттаявших труб, с загаженных площадок,
из углов, из щелей, из пробоин — текло.
В воскресенье по постановлению Домкомбеда назначена была
всеобщая чистка:
----------к 10-и утра все взрослое население дома обязано

474

было явиться на работу: неявившихся — в комендатуру; докторские
свидетельства недействительны.
Такая крутая мера до аннулирования докторских свидетельств
у нас совсем необычна, но что поделать, иначе невозможно:
ведь дом зальет и хуже будет — изволь выселяться!
а куда? — везде то же — во всех домах,

---

Скворцов вышел спозаранку.
Он пробовал заглянуть на площадку к чердаку, но подступиться
нечего было и думать —
это как на пожаре в дым и пламя!
А по лестнице стекало густыми ручейками, срываясь тяжелыми
каплями в пролетах,— тому, кто вздумал бы подняться наверх,
непременно угодит в физиономию!
храк и плев ------
На дворе уполномоченный и с ним матрос, вышедшие нарядно
щеголями, подлинно краса среди всеобщей голи.
Скворцова встретили весело: его чудесный случай у всех в
памяти!
Но сам-то он смотрел — в чем душа! — или его и солнцем не
проймет? Весь закутанный в какие-то шкурки, а поверх вязаная
Женская кофта и шляпа — такую шляпу в былые годы если на
огород чучелой, не только воробьи, ни одна ворона не полетит.
— Товарищ Назаров,— сказал какой-то из матросов,— товарища
Скворцова надо освободить.
И другие поддержали.
— Что ж, Макар Иванович,— согласился уполномоченный,—
работа с таким не помощь. Только вот товарищ Терехин проверять
будет.
— Чего проверять? Раз освобождаем — наше решение безапелляционно!

Но Скворцов не хотел уходить: —
он где-нибудь в кончике постоит с лопаткой —
он хочет со всеми —
он пойдет и площадку чистить недоступную —
со всеми.
Народ подходил, ежась и робко — из всех заледенелых и
Р-теперь оттаявших квартир, из уплотненных комнат, заваленных
" набитых дрянью:

475

предстояло совершить невероятное — подлинно чудесный
случай, но без всяких 'голодных неизвестных собак! —
самим;, непривычными к такой работе руками: большинство
у нас бывшие буржуи, т. е. бывшие служащие в конторах,
а также — свободных профессий.
Выщла и Сметова.

— Мерзавцы} ^— всю ее дергало и перекашивало,— все разбежались!
а нас заставили сортиры чистить!
С 6-го этажа если заглянуть во двор, ничего не увидишь, только
самую верхушку -дрхи к воротом.
Скворцов сед у оща — любопытно! — и, хоть ничего не
видать, зато все ему* слышно.
На дворе кипела работа — много было и смехъ и крика.
Кричал уполномоченный (дураков тоже учить надо!), чегото
кричал Терехин: или, проверяя, недосчитался? (ни Алимов, ни
Гребнева, конечно, не вышли!) иди подтягивал? (нешто это работа,
и лопаты в руке держать не умеют!).
Потом топали по листание -~ через храк и плев — неподступную
брали площадку у чердака. Потом опять кричали, опять
смех.
И затихло.
Чистку кончили и мусор повезли на себе к остановке трамвая,
чтобы сложить все в общую кучу: завтра на площадках развезут
трамваи это добро за город на свалку
Под вечер Скворцова потянуло на волю:
он пойдет недалёко — ц этой остановке трамвая, где с
прошлого года висит полинялый плакат: Царству рабочих
и крестьян не будет конца! По Воскресеньям трамваи
не ходят — он пойдет по середке улицы —
Скворцов надел на себя все свои шкурки и тихонечко приоткрыл
дверь на волю,
X на его двери — ему это сразу бросилось! — мелом размашисто
по-терехински:
Гражданин Скворцов
позор труддезертиру!

IV

ПО БЕДОВОМУ ДЕКРЕТУ
С революцией вся жизнь перевернулась и с каждым днем вывертывалась.
Нужда вылезла из всех щелей и пошла —
нужда издавала свои особые бедовые декреты, перед
г**' ' которыми' советские' Шли1 насм'арку: нУЖда пов'елевала
пбд страххмя смерт! —"вЪроватЬ, лгать, вворачиваться —
НО Это еще ерунда, хуЖе! — доносит ь .и 'предавать, или
такое: загонит тебя в угол и там брсйгг — всё только
себе и только для'себя^ иЛи пропадешь!— " '
^Советские Декреты делили людей на ^категории, нужда
же, как назло, мешала категории, собирая людей по
беде.
Богатым, т, е. бцвщим богатым, жилось пока что еще ничего —
как ни отбирали, как ни реквизировали, а все-таки кое-что
у всякого оставалось, хотя бы из вещей, которых сразу-то не
унесешь, и вот те, кто не убеЖал или йе попал в тюрьму в заложники,
жили сносно, по крайней мере, йсегда был сыты без
особогр над собой выверта,, сохраняя ч р с т ь.
i с
р ту ,цору открывались, временно, конечно, или неиспо,
ведимым образом. — частная торговля по декрету истреб'
лялась' — всякие Кулинары, Лактобацилины* и в этих
кулинарэх шла,съестная торговля, этой торговлей и
кормились и кормили главным образом тех, кто
попал в категорию истребляемых, т. е. бывших богатых.
Это было и модно и прибыльно. Но обыкновенные-то лю„
ди -Y- не бедные и не богатые — без всяких сейфов, а
. до декретным категориям, как элемент нетрудящийся,
т. е. не рабочие, приравниваемые к тем богатым с сейфами,
попали в тягчайшее положение и дня сари доживали
головокружительно
* s~
Такая становилась головокружительна жизнь у Шевяковых —
[дяди и тетки Софьи Петроны4 невесты Воробьева.
, * * *
г Софья Петровна ничего,бары,шня, нос у нее на кончике раздвоенный.
'И у всех он раздвоенный в хрящике — та,к уя" природой
^устроено! — только совсем незаметно, разве пальцами если троьнуть.
А у нее это явственно выпирает — уж как заметишь, никогда
[не забудешь. •
I А глаза у Софьи Петровны чудесные — видел я такую картин[ку:
Мария Египетская перед крестом в пустыне — вот они откуда
|у нее, поднебесные, египетские, и тоже, уж как заметишь,
|не позабудешь.
Но почему-то нос памятливей -" ' '
{ Софья Петровну говорит всегда, очень мрото и, необыкновенно
Подробно, чересчур даже, и. при этом , всегда с каким-нибудь
кдк говоитя —

477

как говорится, за что купила, за то и продала!
ну, что-нибудь в таком роде ходячей поговоркой
И вся ее речь — игра интеллигентной актрисы, чу, какая--
нибудь барышня" из Гибели надежды, как эту барышню
актриса играет. И такая актриса — идеал Софьи Петровны и мечта
ее жизни.
И почему-то Софья Петровна никому не нравилась. И не то
что не нравилась — никакого отвращения она не вызывала, но и не
влекла—она как-то скользила мимо со своими чудесными глазами,
раздвоенным носом и эмалированным белым кувшином, в котором
суп носила из советской столовой.—
А известна она была, как невеста—
невеста Воробьева!
Так и все ее звали, да и сама она себя так называла.
Воробьев — огромный, заросший черным волосом балтмор,
один из самых молчаливейших людей, какие только
появлялись когда на свет, а в такое революционное
время, отнюдь не молчальное, просто нечто неподобное.
Воробьев в том же самом доме, где и Шевяковы, сосед.
А познакомилась с ним Софья Петройна на собрании Домкомбеда.
Я присутствовал при этой памятной встрече: я тоже
ждал уполномоченного, сидя в сторонке. Софья Петровна
беспрерывно говорила — передать невозможно, о
чем она говорила: слова и по преимуществу с как говорится
и настроение. Воробьев слушал молча. И думаю,
с час так просидели: она — беспрерывно, он —
воды в рот. На лето Воробьев собрался в деревню к старикам.
Еще можно было ездить без особого разрешения,
и я за ним потащился: и воздухом подышать, и подкормиться.
Воробьев пригласил и Софью Петровну: ей
тоже не мешало хоть недели две пожить по-другому, не
таская с собой -этот эмалированный КУВШИН с супом, но
она так и не попала в деревню. Вернувшись от Воробьева,
я рассказал ей, как ее Там ждали — ждали, сказал я,
как невесту! Она приняла мои слова восторженно. С
этих пор и пошло: невеста Воробьева. И хотя жениха
больше не видели — из балтмора Воробьев превратился
в Черномора и уехал из Петербурга,— невестой Воробьева
Софья Петровна так и осталась и сама она была
искренне убеждена, что Воробьев — ее жених.

---

18-й год был убийственно голодным для бедноты, 19-й —
холод и смерть.
Обыски и анкеты вымуштровали и самых расхлябанных прос478

тецов: всякий теперь исхитрялся, как бы провести или обойти
предусмотрительно; а от постоянного голода окончательно обвыкли
на воровстве.
Софья Петровна уж зимой начала потихоньку таскать у дяди
и тетки съедобное: все-таки дядя и тетка не мать, получат по
карточке хлеб, разделят на три части и всегда себе побольше, в
особенности дядя. Сначала таскала она робко и тяжело — приметно,
но понемногу навострившись, стала смело и чисто. Если хватались,
всю вину валили на прислугу Сашу — Саша не исключение,
конечно, подворовывала, но сказать Саше боялись, а выговорить
не смели — не прежнее время! Но когда пришел черед
и Саша уехала в деревню, Софья Петровна при всякой хватке
сочиняла разные небылицы.
И вот понемногу в доме установился какой-то воровской режим:
дядя у тетки, тетка у дяди, а Софья Петровна — у дяди и
тетки, каждый воровал и держался подозрительно к другому.
И не знаю, иногда мне казалось, что вся советская бумажная
волокита — Совдеп с бесчисленными комнатами,
Районная управа и всякие контроли, заваленные ордерами,
удостоверениями, пропусками, все-таки какая-то
узда, гарантия, и без этой загородительной бумаги,
пожалуй, я уж и не знаю, все растащили б. Впрочем, это
мало чему помогало, ведь бумага! — можно при желании
подделать и подписи и печати ------
В один прекрасный день — а все ходили под таким днем —
вы думаете Щевяковых свезли на Гороховую, нет, в больницу:
тиф —
только ведь и было два пути неминуемых: на Гороховую
или в больницу — арест или тиф,
В квартире осталась одна Софья Петровна.

Всякий день она ходила в больницу, навещала. А раз пропустила
— в очереди долго держали: прикреплялась в Продовольственной
лавке. Приходит на следующий день в больницу — а тетки
в палате нет, и сиделка другая, ничего не знает.
— Да, должно быть, померла! — говорит.
И повели ее в покойницкую — опознать. А в покойницкой —
и так лежат и в гробах: один гроб откроют! другой — не опознает
ли? Тетка горбатая, заметно. Нет, все непохожие.
Так тетка и пропала.
А на самом-то деле вовсе никуда и не пропадала, через
несколько дней выяснилось — а за эти-то несколько дней
Софья Петровна голову потеряла! — тетку перевели в
другую палату, для выздоравливающих.

479

Много помирало тогда народу, только и слышишь, бывало:
тот помер, другой захворал, третий при смерти.
А дядя и тетка выздоровели.
Дядя после болезни еще жаднее стал: после болезни по докторскому
свидетельству ему, как выздоравливающему, несколько
раз выдавали шоколад, так он" бывало, получит и все сожрет на
глазах.
А на тетку напал страх вошиный: ей все мерещилось — ползет!
И без того аккуратная, она теперь целый день ползала по
полу — мыла пол и все перетирала. И вот, ползая, должно быть,
простудилась: возвратный тиф. И опять повезли в больницу.
И уж не вынесла: померла.
А как тетка померла, дядя Софью Петровну прогнал.
У Ивана Васильевича давно был грех, а тут как от тетки
избавился, да весной шибануло — потекли ручейки в Петербурге,
как где-нибудь в Вологде (не прежнее время, когда в Петербурге
сугробов не знали, и снег лежал вот на столечко!) —он ту у
себя и поселил, а Софью Петровну за дверь.
Так и пропала с нашего двора невеста Воробьева.

---

С матерью Софья Петровна никогда не жила: так уж с детства,
сначала в Институте, потом у тетки.
Мать Софьи Петровны служила во временном конфексионном
магазине кассиршей и служил там же — продавал чего-то —
с необыкновенной фамилией, некто Бэзэ. И опять же эта весна —
ручейки, как ручейки-то побежали по Невскому, она и зарегистрировалась
с этим Бэзэ, и он к ней переселился.
Ну, и так тесно, а тут еще Софья Петровна.
Софья Петровна сразу же заметила и нисколько не удивилась,
что и ее мать ворует — с плиты:
кухня для всех жильцов общая, обед готовят на одной
плите, ну, кто зазевается или выйдет из кухни, тут
и готово: у кого супу сольет, у кого каши — это и
называется с плиты.
Софья Петровна редко бывала дома. Только ночью. Еще зимой
поступила она в театр в .контору, и в этом же театре в театральной
студии училась. И хотя после нескольких проб ей сказали,
что дарования у нее нет и актрисы из нее не выйдет,— если бы
я была богатой, у меня нашли бы и дарование!— сказала она
тогда и продолжала учиться.
А бедно очень жила Софья Петровна. Летом всегда без
чулок, зимой в полотняных туфлях. И как это еще она
ходила, особенно осенью в мокроту и слякоть: войдет
в комнату — шлепает, все-то промочено. И этот эмалированный
белый кувшин, с которым она не расстается —
раньше-то служил для умыванья, а теперь для супу —
этим ведь только она и питалась! Пробовала она брать
на комиссию продавать на рынке — это очень рискованно,
но и может быть очень прибыльно! — да ничего не
вышло, и того, что просить надо было по расценке, и
того не получила. Так и бросила. А так откуда же деньги
достать, жалованье------?
С весной — с ручейками-то — и у Софьи Петровны поднялось
что-то: вернется она домой и все его видит — кто он? Воробьев?
или еще кто? — видит неотступно, как покойница тетка вошь.
Мечта о любви поднялась в ней, как эти ручейки, и уж ей в
самых безразличных словах слышались намеки, что кто-то, какойто
— он — Воробьев или еще кто? — ее любит.
В Студии был вечер. Играл на рояле актер Кобяков, а Софья
Петровна переворачивала ему ноты. Девочка, прислуживающая в
театре (парики убирала, мыла посуду в буфете), сидела во время
игры в зале, и на другой день она рассказала Софье Петровне, будто
этот актер Кобяков (галчонок!) —
не сводил с нее глаз, когда она переворачивала ему
ноты.

Кобяков влюбился!— заключила Софья Петровна.
А тут и другой влюбился, тоже актер, Колпаков,— этот
Колпаков очень нравился Софье Петровне! Выходили как-то из
театра и, когда прощались, руки их скрестились. А товарищ Колпакова
Лебедев и говорит: Вот к свадьбе! Может, с Софьей
Петровной! А Колпаков ему: Оставь!
Это очень хорошо запомнила Софья Петровна и мечтала не
только о Кобякове, который с нее не сводил глаз, но и о КоЛпакове,
с которым при прощанье руки скрестились—к свадьбе.
Потом уж передавали Софье Петровне, что Колпаков кому-то
признавался, что он ценит любовь Софьи Петровны — хотя без
взаимности.
Софья Петровна не поверила:
когда она влюблялась, ей казалось, что и тот влюблен
в нее.
Кроме Кобякова и Колпакова Софья Петровна влюбилась в
уполномоченного Максимова: она забегала к нему надоили не надо
за всякими справками и терпеливые ответы его принимала за особое
внимание. И однажды, получив в театре жалованье за первую
половину месяца, она на все купила розу и поднесла Максимову:

480

16 А Ремизов

481

— Хорошо,— сказал он, принимая розу.
— Поцелуйте меня хоть раз! — едва слышно пролепетала
Софья Петровна и смотрела своими чудесными глазами.
Но он только улыбнулся и положил розу на ордер.
Он — женат, вот почему!— объяснила себе Софья Петровна,
но не успокоилась и мечтала по-прежнему, уверенная, что Максимов
в нее влюблен.

---

Хороши весенние петербургские звезды — в каждой-то блестинке
по звездочке. А уж ветер, как подует над Петербургом,
да как рванется в окно весенний, ничего не понимаешь. Или эти
ручейки, когда тает снег —
А хороша и петербургская осень — осенние частые звезды:
все налито — днем шел дождь (всякий день дождь!) — и мокрые
камни блестят, как крупные звезды — свежо.
И не знаю, где этой звездности больше: в весеннем ли теплом
мерцании или в сыром блеске? И знаю, мечта горит ярче весенней.

Надя и Софья Петровна мечтали о любви
И какие это разные были мечты: в Надю влюблялись, а ведь,
что говорить, Софья Петровна только сама влюблялась, а любила
ее одна только ее бабушка, да и та померла.
Софья Петровна ходила по субботам ночевать к Наде: Надя
единственная ее подруга,— Надя и называла ее, как когда-то
бабушка, не Соня, а Сонюша,— Наде она поверяла все свои
тайны:
и о Воробьеве, и о Кобякове, и о Колпакове, и о розе
Максимову.
— Тебе хорошо, Надя, в тебя влюблены были, а мне никогда
никто не сказал!

---

Надя служила гувернанткой у Лопуховских. Когда Лопуховские
бежали за границу, она осталась одна в их огромной богатой
квартире. Почему-то никого не всел...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 36
• 37
• 38
• 39
• 40
• 41
• 42
• 43
• 44
• 45
• 46
• 47

Закладка в соц.сетях