Взвихрённая Русь (автобиографическая проза)

страница №42

...ушайте 1-ю категорию.

---

Месяцы идут — время бежит, прямо непостижимо! 1-я категория
— лишний фунт хлеба! Добрый-то человек надоумил! Да уж
скоро у Марьи Петровны и дите на свет появится.
Письма редкие: редко о ту пору писали, еще реже доходили
письма. Получилось письмо от Сергеевых — писала Марья Петровна:

жилось им не больно-то, а все-таки не голодали.
Раз Гусевы посылку получили от Марьи Петровны — крупа,
а в крупе, крупой закрыто, нелегальная мука — муку запрещалось
посылать.

458

Вот добрые-то люди!
Вот счастье-то, и не ждешь, а само и привалит: и 1-я категория,
и посылка дошла, и главное в целости — и крупа и мука!
А в один прекрасный день — срок кончился — и у Марьи Петровны
Сергеевой родился сын.
В очередную ведомость на получение продовольственных
карточек Гусев вписал в графе проживающих у них жильцов
— Марью Петровну Сергееву с сыном.
— Как у Сергеевой сына-то зовут? — отгрызнулся Котохов:
Котохов для порядку, такая деловая повадка, говорил с огрызом,
(г это всегда очень пугало и привычного и непривычного и даже
тогда, если все было по-правильному.
— Сережей,— пролепетал Гусев,— Сергеем.
И стали Гусевы получать кроме своих двух четверок еще и по
1-й категории кормящей матери и по детской карточке А.
И знаете, как-то для Сережи выдали им варенье — а давно
не ели! — ой, с чаем-то вкусно! — они и блюдечки облизали:
Спасибо!
Вот она, Сергеева-то какая — Марья Петровна!
бо! — и за что это им такое?
спасиТри
месяца прошло, и за эти три месяца кроме варенья еще и
конфеты и селедок выдали для Сережи, и Гусевы так привыкли,
что у них растет мальчик, так уверились верой своей голодной, что,
ей-Богу, случись присяге, присягнули б.
Но как это всегда бывает, даже и звезды крошатся, стираются
горы, пропадают народы, и всякому человеческому благополучию
наступает конец, а порядку — революция, пришел Котохов и не
глядя сказал:
— Чтобы получить детскую карточку, впредь надо нести ребенка
в Совдеп показать.
— А как же Сережа!— у Гусева похолодели руки.
— Детскую карточку иначе выдать невозможно.
Да если уж так надо, Гусев готов сам нести Сережу —
закутает его хорошенько и в Совдепе в очередь станет —
и будет куковать —
И Сережа помер — ничего не поделаешь!
И остались Гусевы с одной Марьей Петровной — и уж не 1-я
категория, а 3-я — не 1 фунт хлеба, а восьмушка.

459

Помни, когда 'В 3tH годы я Публично читал Царя Максимилиана,
всякий раз на словах цари затюремному сторожу
о продовольствии сына Адольфа подымался несмолкаемый
хохот. Поди и отведи моего сына Адольфа в темницу
и мори его голодной смертью: дай ему фунт хлеба и
стакан воды! Да ведь этот фунт — голодной смерти
был бы для всех в эти годы великим благодеянием и лишиться
такого -- несчастье.
Вот несчастье! — Гусевы так привыкли — так свыкл*ись с мыслью,
что с ними живет Сережа! — и очень жалели, а ничего не поделаешь

А когда пришла весна — весна после ледяной зимы теплом как
взбесит! — и наДо и не надо — пошли жениться, и это не только в
Петербурге, а и по всей России в третью весну после революции.
И там, в медвежьем углу, где когда-то вкусную пастилу делали,
а теперь не делали, весна и без пастилы взяла свое, и Сергеев,
как и многие прочие, поддался.
Сергеев тоже задумал жениться.
А женатому, чтобы жениться, надо развод, а развод это очень
просто, лишь бы паспорт, а паспорт-то у Гусева: надо, значит, затребовать
у Гусева паспорт.
От всеобщего потрясения,— писал Сергеев,— задумал
я жениться, и с Марьей Петровной вынужден развестись:
необходим немедленно паспорт!
S
Ничего не поделаешь: надо послать паспорт.

И вот с последней осьмушкой пришлось расстаться: без паспорта
никак невозможно —
и Марью Петровну отписали.
Так помер Сережа и Марья Петровна выбыла на родину.
И остались Гусевы на двух на своих законных четверках без
никаких.

III

ТРУДДЕ&ЕРТЙР
На площадке 6-го этажа около самой дверцы лифта неизвестная
собака навалила величайшую кучу.
Ее увидел первым Скворцов и почувствовал с ужасом не
меньшим, т. е. прямо пропорционально. И чем больше Скворцов
всматривался — а он стоял над ней, как вкоп — тем сильнее
становилось его чувство:
он уж видел больше, чем было в действительности —
он смутно чувствовал и все последствия: как из кучи

460

, v выкучится полный нужник, и не миновать, попасть туда —
• по шейку. Известно: одно к одному — деньги к деньгам,
г тоже и напасть на напасть! И еще: прилипнет, нипочем
не отстанет! —, примета верная.
Подходила очередь убират^ Скворцову лестницу —• по постановлению
Домкомбеда все жильцы дома обязаны были по очереди
исполнять всякие домовые повинности — и кучи, стало быть,
никак не минуешь.
Случись это летом, за неделю подсохло б — бери хоть голыми
руками! И зимою подмерзло б — и тоже труд не велик, скребком
' хвать и готово. А сейчас осень — а осенью, что весной, жди когда-fo
еще:
хоть бы мороз поскорее!
Вы не смейтесь, это дело совсем не плевательное и не ждет!
Целый день Скворцов по всяким дрбычным делам:
добыча — единственное Дело и забота.
И что могло быть другого в эти годы блокады, внутренних
^наступлений и опытных декретов!
В Севпросе (Кооператив служащих в комиссариате Просвещения
Северной Коммуны) выдавали мокрую картофель и еще
что-то из подпорченных овощей, а вместо обещанной повидлы искусственный
мед — зависть не включенных в кооператив.
Всю эту добычу чтобы получить, нужно было выстоять в очереди
не малый час и отнести мешок домой.
После Севпроса пошел Скворцов в Петрокоммуну
Там в отделе распределения ненормированных продуктов стоял,
он в медленном, упорном и норовистом хвосте с прошением о
f керосине:
для вечерних работ.
И в Севпросе и в Петрокоммуне все одно: куча не выходила из
головы — куча завалила и картофель, и мед, и все вороха бумаг —
ордера.
И хотя было о чем сообразить или так спохватиться------
1!
ч ведь стоишь, бывало, час и другой и вдруг спохватишься:
j из-за чего? Да из-за каких-то пяти-трех фунтов керосину
или из-за четверки хлеба, чтобы сжечь или съесть и
опять стать в очередь и снова терпеливо стоять! И какая
обидная доля — и твоя н тех вот, попадали ж люди
HI' ' упора и воли необычайной! — никогда*то ничего не пост461

роить, а из ничего, всеми правдами и неправдами, добыть
и распределить по декрету, чтобы сожгли или съели,
и ничего — ничего-то больше — бесследно —
Бесследно? нет------!
Скворцов уж прилип и не ногой и не рукой, хуже: глаз-то, это
наше прекрасное окно на Божий мир, попробуй-ка ты, прочисти!

И какая это могла собака сделать? Верно, очень большая!
И надо же: вбежать на 6-й этаж и около самого лифта сесть! Хорршо
еще лифт не действует, а то так бы прямо ногой и попал. И
странное дело: где теперь собаку увидишь? В прошлом году падали
лошади, потом собаки: зашелудивит и кончится.
Скворцову вспомнилась вся лошадиная падаль, особенно на
мостах, и подыхающие собаки — последние — ужасные.
А вот и выискалась! И чего такого она могла съесть? И где?
что добыла?
Сосед Вавилонов из Наркомзема (Народный комиссариат
Земледелия) имел такую повадку — всюду водил с собой
собаку Собака его Бобик по гостям и питалась: что
плохо лежит, все сожрет этот вонючий Бобик.

Вавилонская собака Бобик? Выдачу чью-нибудь сожрала?
Повидло? И почему на моей именно, на моей площадке, на самой
высокой? Почему не ниже? у уполномоченного? или у того же
Вавилонова? у Сметовой, Гребневой, Алимова, Терехина? Вот бы
у Терехина!
Впрочем, все равно: лестницу-то чистить Скворцову все равно
сверху и донизу, и на какой площадке накладена куча, безразлично.

Да, Скворцов прилип и нес это не в глазах уж, а где-то в самом
мозгу.

---

Под вечер в очереди за хлебом в Продовольственной лавке
№ 34 — очень долго пришлось ждать, все не везли хлеба, так до
вечера и дотянули! — на одном из поворотов изождавшегося
притесняемого ворчливого хвоста уж совсем близко к Наталье
Ивановне (Наталья Ивановна за прилавком хлеб режет) столкнулся
Скворцов с уполномоченным Назаровым.
— А ничего куча,— подмигнул уполномоченный,— вот так
собачка! — и добавил совсем неподходящее, но созвучное:—
Копровуч!
Конечно, нижние жильцы — ни Сметова, ни Гребнева, ни Алимов,
ни Вавилонов, ни Терехин — не заметили б: кого на 6-й
этаж потянет! А вот уполномоченный дознался. Но Назаров,

462

хотя бы и о куче — другой, может, и позлорадствовал бы,
что —" не все ж нам подчищать, а и вашей милости не угодно
ль!— нет, Назаров правильно, как и всякий на его месте,
только изумился перед величием: копровуч!
Копровуч— кооператив высших учебных заведений —
никакого отношения к занимаемому предмету, но по наглядности
— метко.
Наталья Ивановна желанная, ну хоть бы раз рассердилась!
А ведь есть на что — у всякого нынче подозрение, а тут хлеб
ведь! — так под руку и смотрят, не обделила б! А она, если попросишь,
и горбушку отрежет — а ведь горбушка против мякиша куда
сытнее и не так спора — только неловко просить-то, всякому
хочется. Наталья Ивановна Скворцову прибавочек дала — или
смотрел он очень жалостно? или уж очень задумался? или за
шляпу, за всю его рвань и тряпье------? Впрочем, нет, этим
никого не удивишь: все тут одинаковые — голь.
И с прибавочком у всех на виду — хлеб, как и всякая выдача,
не заворачивался — счастливый! —
у входа в лавку, чуть поодаль хвоста, стояла изнйщалая
больная женщина и еще какой-то старик, тихонько
просили —
конечно, счастливый, а невесело в сгущающихся сумерках пробирался
Скворцов к себе на 6-й этаж — мимо кучи.
И чернота сумерок была грозна, как куча.
, Откупиться?— как электричество, которое давали на два
часа, такое всегда желанное, блеснуло: откупиться.
Можно хлебом откупиться: за хлеб все можно!
Скворцов, как советский служащий, был во 2-й категории
и получал четверку хлеба на день. Но хлеб выдавали
не всякий день, а назад — за несколько дней по двум
и даже по трем купонам — и, конечно, отдать свою долю
он никак не мог. Можно по знакомству купить у красармейцев
или у матросов — им перепадало больше! —
или у уполномоченных — такие были, у которых имелись
свободные карточки! — и опять беда: купить — надо
деньги, а денег-то — только жалованье, а вся половина
скворцовского жалованья не покроет и фунт хлеба. Продавать
же — нет ничего. А если б и было что — теперь
всякая рухлядь в счет! — надо сноровку, да и не ровен
Час облава и угодишь в Комендатуру. Можно еще — и это
самое верное: на обмен. Например, зеркало или занавеску!
Из деревень приезжают с хлебом------или у тако463

го, который fl деревню ездит за хлебом, у мешочника.
Да, мешочного добра-то — давно все сбыто.
Нет, откупиться нечем.
Электричество еще не зажигали. Скворцов зажег лампадку —
в лампадке горело не масло, а керосин.
(За год Скворцов наловчился с керосином и глаз наметал,
сколько нужно его в лампадку, а то вспыхнет!)
Карточки на керосин и мыло выдавали всякий раз, но ни
мыла, ни керосина по карточкам никто не получал: не
было. И это счастье Скворцова, что ему выдают — для
вечерних работ.

А ведь керосином тоже можно откупиться!
Но такое и в голову не приходило: лишиться света и даже такого
— меньше не бывает! — нет, лучше уж как-нибудь...
Да я понимаю:
Лучше уж как-нибудь!..
Я тоже из счастливых— за все эти годы я поддерживал огонек
в лампадке: чуть-чуть керосину — а перельешь, вспыхнет!
И до глубокой ночи, когда во всем доме сон и холодная темь,
только у меня да у Скворцова огонек — холодный (керосин горит
холодно!) и чистый (чище масла!) —
Скворцов зоолог — над жизнью насекомых,
я — мне еще снились сны! — я над моей абракадаброй.
С начала революции у Скворцова как-то само собой ясно
выговаривалось:
что бы то ни было, а никогда не покинуть Петербурга!
И в этом он был не одинок — и еще кое-кто из знакомых громко
заявляли о таком же своем решении и всякий сообразуясь со
своим:
у одних было много вещей — надо было все распродать;
у других твердая уверенность, что все скоро кончится:
кто-то придет — англичане, французы, немцы или свои —
Колчак, Деникин, Юденич — свергнут большевиков, и все
пойдет по-старому или во всяком случае по-другому,
а у третьих — да просто деваться некуда.
А никто не приходил, а всякие самосильные попытки оканчивались
провалом и разгромом, опытные же декреты забирались
все глубже в самую будничную жизнь: уж продавать и покупать
становилось одинаково опасным, магазинов не было, а рынки,
еще не закрытые, доживали свои последние дни, а на то, что выдавалось
по карточкам — на даровых-то хлебах! — и это всякий
дурак понимал, просуществовать невозможно было, даже проходя
чин строжайшего монастырского жития, долго не протянешь.
И вот как вскрутнуло да в плюх, ногой на шею, вздыбило и
носом — домолили свободных денечков!, добились до райской
жизни!— ну, и стали помалкивать. А потом потихоньку да полегоньку
кто куда — и пропадай добро и всякая обстановка:
и с обстановкой и с добром пропадешь!— кто в провинцию:
там сытнее!— кто улепетнул за границу: а там золотые горы!
Беглая мысль — убежать!— это то же, что ежедневное добыть!

добыча и наутек— первые и самые главные мысли,
испод всех воль и стремлений.
А Скворцов как уперся лбом — и никаких.
И думаю я, все это по решению его, с которым мало кто соглашался:

правильно было или неправильно, но он ни от каких
трудовых повинностей и общественных работ не отказывался.

Справедливо или несправедливо,— так, должно быть, рассуждал
он,— хорошо это или дурно, но зачем-то все это происходит
и отходить, уклоняться не следует: надо все принять, все положенное
судьбой, и нести и все вынести!
Или:
Зря ничего не бывает. И дело вовсе не в большевиках, а гораздо
глубже. И отходить, увертываться — все равно, этим ничего
не поправишь, и судьба настигнет тебя и скрючит, если так
надо. И надо покорно нести и все вынести!
И когда заставляли скалывать лед и сгребать снег, он скалывал
и сгребал; и когда введено было дежурство за воротами —
кто-то грозил наступлением на Петербург, обещая освободить
Петербург! — это в те месяцы, когда с 8-и часов вечера (а часы
были переведены на 3-й часа вперед) запирались ворота и без особого
пропуска нельзя было ходить по улицам, он дежурил и за воротами
и во дворе, где только указывал уполномоченный, и в любой
час ночи; и когда стали назначать в порядке трудовой повинности
на Неву выгружать барки, он таскал по мокроте бревна; а
придет зима, дадут деревянные дома и заборы на топливо, он пойдет
с ломом и потом будет возить на санках доски и терпеливо
, распиливать и раскалывать.

464

465

Когда то же самое делает Вавилонов или Назаров или еще
кто — это большинство! — и они, живя, как в плену, как в осаде,
никогда не отказываются, но совсем по-другому: большинство,
к которому они принадлежат, всегда покорно всякой власти, безразлично
какой, и из-под палки все исполнит, что ни велят. Алимов
(это у нас анархист!) как-то смеялся: Если бы, говорил он,
издали такой декрет: обязательно явиться для порки в Совдеп,—
и пошли бы и стали в очередь! Но Вавилонов и Назаров —
это большинство — не смея отказаться и все исполняя, всегда,
как только можно и где возможно, старались перехитрить и уклониться.

Когда это делает товарищ Котов, что ж, и это понятно: ему
надо пример показать, на то он и коммунист!
Между прочим, Котов хвастал и в большую себе заслугу
ставил, что он собственноручно чистил в своем учреждении
фановы трубы! Но надо принять во внимание, что
для этого грязного дела он приезжал на автомобиле,
как и вообще он всегда на автомобиле. И не знаю, если
бы пришлось ему пешком переть с другого конца — так
изо дня в день! — да еще и голодом, кто знает, не записался
бы он в число осадных и плененных, как Вавилонов,
Назаров и проч., покорные всякой власти безразлично?

И когда в сохранивших еще благоустройство гостиницах для
привилегированных советских сановников, сами сановники, единственно
сохранившие человеческий облик, самолично с настоящими
лопатами вышли во двор снег сгребать, и это понятно: для
прочих — сугубый пример, а для них самих просто спорт —
развлечение.
И когда это делают молодые — красная молодежь или буржуазная
молодежь, все равно — а на Неве, когда разгружали
барки, очень было весело! — и это понятно: тут и ухарство, и
соревнование, и просто работа на людях.
Но скворцовское — и не из-под, палки!, и не для примера!,
и не как спорт!, и не по возрасту!— нет, чего-то тут
мудреное.
Трудовая повинность!— Алимов никогда не выходил на работу:
раз это обязательно и заставляют — повинность Ь— ему,
хоть что ни говори, нипочем. Рабоче-крестьянская власть или
буржуазная, все равно: где власть, там насилие, и нет власти,
которая была бы чем-то совершенным и непогрешимым!—
и во имя своей свободы он готов был принять какие угодно названия:
и контр-революционера и социал-предателя и оппортунистического
коммуниста,— и не боялся никаких гроз: от комендатуры
до Гороховой, куда впоследствии и угодил. Не выходила
на работы и учительница Гребнева: она смотрела на эти трудовые
повинности просто как на издевательства. Всего раз не вышел Пузырев,
вообще-то смирный человек и совсем не наскокистый, но
тут как нашло, и он заявил, что не пойдет — во имя духа борьбы]
Я только одно скажу, непривычному-то, знаете, и на пустяковой
работе — обожжешься!—
Когда служащих П. Т. О. по весне выгнали в Народный
Дом сортиры чистить, конечно, специалист по этой части,
отходник, все это справил бы мастерски,—чисто,
а эти — лопатками ковыряют и поддеть-то путно не могут,
только размазывают, смехота! Тоже и с топливной повинностью
------на заседании Комтруда был возбужден
вопрос об освобождении от топливной повинности писателей,
объединенных в союзе писателей, заменив им работы
по лесозаготовкам повинностью по ведению культурной
работы; комтруд отклонил это предложение и предложил
привлекать писателей к топливной повинности
на общих основаниях------воображаете?
А вот Скворцов из последних, а тянет —
все принять и не отвиливать, так?
Да, это у него твердо и вот —
куча — величайшая куча на ллощадке!
Если бы можно было не трогать, а? И за что это ему? Какая
его такая вина? Или это не по вине, а испытание? А испытать и
укрепить одно и то же? Для укрепления его воли и терпения?
А может, все это показалось в таком величии; может, это на
камушке собака сделала и потому кажется великим?------А уполномоченный-то?
ему-то чего? Это уполномоченный припечатал:
копровуч!

---

О куче знал весь дом.
Охотники залезли на самый верх — на 6-й этаж посмотреть.
И не для того, чтобы позлорадствовать, нет, это было самое
fo6biKHOBeHHQe любопытство! Признаюсь, и я не утерпел и под ка^
Кйм-то предлогом — да, вспомнил, надо было к уполномоченному
^ведомость на получение карточек снести! — я от уполномочен*його
поднялся этажом выше —
Да, знаете, по размерам трудно даже представить: подлинно
— копровуч!

466

467

[Кончилась неделя, a XQTI бы чуточку подсохла,] И е";ли лроизощлр
что за эту дедулю, так( разв^ чутЬуЛегкая пенка, г
'И скажу за всех; все с нетерпениеьг ждали субботы —
' ,-, ' •* ^ nt -S
как это Скворцов изловчится и подцмрт T3K9ef— копров—
Не отложить ли уборку лестницы на неделю' — попробовал
на общем собрании Домкомбеда предложить Вавилонов, хозяин
Бобика, питавшегося по третям, ясное дело. Вавилонов представлял
себе всю трудность дела и сочувствовал Сквррцову
— Может, подсохло^о"' — вставил кто-то из соседей.
— Невозможно, товарищи, никак невозможно' — вздыбился
Терехиц, — ведь этак весь дом провалится от грязи.
\ -I
Терехин всегда дыбился; он, по собственному признанию,
как перекочевавший на 'этот уберег с октября, стоял на
страже революции и считал своей обязанностью подтягивать,
его все побаивались, разве что Алимов да Гребнева
да матросы, впрочем, все наши балтморы стояли в
стороне от домовых дел были, как краса и гордость",
уж очень неприкосновенны "
И йе случись Терехина, я уверен, уполномоченный, пожалуй,
и согласился бы, и уборку лестницы отложили бы на неделю
t,
Наш уполномоченный Назаров ладный и рассудительный,
и надо только, чтобы все было, как бы это сказать, не
то чтобы по декрету, а чтобы оправдательный документ
на все и, стиле быть, в ответе не выть Это соседний —
товарищ Плевков, тот —**-". с'тем не очень поговоришь
Товарищ Плевкой, самого Терехина за пояс заткнет; мудрец*
уж примется мудрйвать, не отпустит, пока не изведет*.'
В продаже? напр доШшних вещей: продавать из
обстановки ничего нельзя без разрешения- Домкомбеда,
тут все от уполномоченною1! -*~ и у Нас продает всякий,
кто может А вот с Плевкойым не так-то это просто:
бывшего сенатора Хохлова знаете? — так вот закрутилзакрутил
старика, хоть Из дому выбирайся; ничего не
разрешает и на всякие пустяки запрет '-^понесла Хохлоf
* ва, дочь его учительница? лампу продавать, так подкараулил:
она уж в Борота *еТой, нельзя! — — да, и
лам'пу нельзя' А что же можно-То? Ведь надо же какнибудь,
ведь этак просто пропадешь? — И пропадай —
нельзя' — То же и с веселением. У ас Назаров сообразоваться
может, кому и что следует А с Плевковым и
тут беда: у Простякова есть и охранная грамота на
библиотеку — библиотека знаменитая! — а Плевков гово468

' ' рит: Можете и в спальне книги держать, чего там! —
и отнял комнату. И на слова у нас Назаров сдержан,
ну, покричит, когда уж нужно бывает, — ведь тоже народ,
сами понимаете, и хоть винить никого невозможно
в таком положении, честным путем не проживешь, да
все-таки надо поаккуратней, да и дураков учить надо!—
и, конечно, прикрикнет, и даже крепко. Ну, а этот Плевков
такое ляпнет — ответить ничего не найдешься: тому
же Хохлову — Хохлов говорит как-то на собрании, очень
уж его Плевков донял, помилуйте, говорит, ведь я же
старик' И Плевков ему; Старик! да может, вы от разврата
постарели' Ну, 4fo ты тут ответишь?
Нет, Назаров хороший челове^ — справедливый человек и с кучей
подождал бы: ну, что в самом Деле стоит неделю какую обождать,
неужто дом так-таки и провалится?
Но раз Терехин вмешался — крышка.
В пятницу в сумерки — завтра суббота, завтра уборка! —
Скворцов заклеивал окно на своей площадке:
высадили еще весною, но до холодов пробоина не мешала,
даже лучше — вроде вентилятора, по крайней мере, Проветривало,
а теперь дуло немилосердно, а зимой совсем
будет плохо
Стекольщиков не было, да и стекла достать негде. Можно, конечно,
по ордеру, да канитель с этими ордерами: и находишься по
всяким учреждениям и контролям, и настоишься в очередях — везде
хвосты — да еще и откажут Скворцов однажды ходил по ордеру,
хотел баночку чернил получить и перьев, и едва добился — а
целый день ухлопал, чернил не получил, а перьев — три перышка!

А ведь перо не стекло! И вот приходилось на свой страх —
самосильно заделывать пробоину бумагой
И тут-то вот и произошло н^что невероятное —
надо сказать, что Сквррцов за неделю-то понемножку
покорился — принял и эту несметную кучу! — и уж не
думал о ней: завтра он все подберет, как-нибудь да
устроится! И теперь, оклеивая бумагой окно, он думал
не о этой куче, а как бы похитрее сделать с оклейкой,
чтобы и холод не шел, и узор вышел бы, и было светло, —
задача нелегкая!
И вдруг слышит —
бежит по лестнице --

469

Бросил он клеить — да так и застыл на месте:
Собака!
-----------по лестнице вверх, нюхая след, бежала собака: в чем
только душа, шелудивая, замухрованиая, с гноящимися глазами
----------
Скворцов подобрался весь.
— — — собака, как слепая, ничего не видя, как завороженная,
бежала собака носом в пол — по следу----------
и мимо Скворцова прямо на кучу.
Скворцов не отрываясь глядел — весь как один огромный
глаз:
Опять?
Нет, совсем не за этим —
с жадностью изголодавшейся последним голодом собака
набросилась на кучу и принялась уписывать.
Не дыша, не шевелясь, следил Скворцов —
а собака, все сожрав, подлизала пол и слепо, как вбежала,
теперь повернула —
-------— и по своему уж свежему следу побежала с лестницы
вниз-------------...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 35
• 36
• 37
• 38
• 39
• 40
• 41
• 42
• 43
• 44
• 45
• 46
• 47

Закладка в соц.сетях