Жанр: Мемуары
Взвихрённая Русь (автобиографическая проза)
...яли. Так она и жила одна.
Зимой отапливала одну комнату: жгла мебель, столы, все, что
только можно.
И вот однажды получилась большая посылка на Лопуховских.
А за посылкой письмо от Лопуховских, что она может этой
посылкой пользоваться.
А в посылке чего-чего не было: и шоколад, и конфеты, и мыло,
и печенье, и сахар.
482
Это было как раз в субботу, вечером пришла Софья Петровна.
И обе были счастливы: сколько всякой еды и такой, о чем
они и мечтать не могли! — ели и мечтали. И улеглись спать, а
долго не могли заснуть, все разговаривали.
Софья Петровна проснулась рано.
На столе лежал сверток — это для нее приготовила Надя
из посылки.
Софья Петровна сейчас же забрала сверток — и к себе в мешок.
Прошла в кухню. А в кухне все остальное: Надина доля — Надя
все разделила поровну — и шоколад, и конфеты, и печенье, и сахар.
Софья Петровна, как увидала------да что ни попало горстями
себе в мешок. Завязала мешок и хочет уходить —
Тут Надя и проснулась:
— Ты уже уходишь?
— Да, мне надо.
— Я забыла сказать: там в кухне два куска мыла, возьми один
себе!
Но Софья Петровна ничего не ответила и не пошла в кухню, и
тихонечко вышла.
И не домой и не в театр пошла она, а прямо на Покровский рынок.
И сейчас же все продала — на такой сладкий нелегальный
товар покупатель всегда найдется! А на выручку купила себе
туфли — настоящие.
И как надела после своих холщовых-то шлепанцев, сразу поднялась
и выпрямилась — и не узнать!
В субботу Софья Петровна, как всегда, пошла к Наде. Но Нади
не оказалось дома. Софья Петровна оставила записку (так и
раньше случалось!), что придет в следующую. Но и в следующую
субботу то же.
И еще несколько раз Софья Петровна предупреждала Надю,
что придет, являлась в условленный час и уходила домой — Надя
ей не отворяла.
Софья Петровна шла по Таврической со своим неизменным
эмалированным кувшином. И хотя на ней были настоящие туфли
и она казалась и прямее и выше, но никогда она не была так расплющена
— и мечты ее были жалобные.
Накануне вечером на именинах у Максимова — сестры
Максимова пригласили Софью Петровну, Софья Петровна
и пошла, и была необыкновенно оживлена и разговор16
чива, но тут случилось совсем для нее неожиданное:
жена уполномоченного, должно быть, что-то заметила, вызвала
его в другую комнату и потребовала —
или Софья
Петровна, или она
. И в самый разгар своего разговора
Софья Петровна должна была уйти: встать из-за стола и
без пирога, без чаю уйти.
Софье Петровне хотелось кому-нибудь об этом рассказать о
вчерашнем, и она пошла бы к Наде и Наде все бы рассказала'—
И видит, навстречу Надя.
Она к ней------
И Надя поздоровалась, но как холодно!
И вдруг Софья Петровна поняла.
— Надя, ты меня когда-нибудь можешь простить?
— Не знаю! — и пошла.
ВИНИГРЕДНАЯ ЕРУНДА
Письмами читателя —
откликами
— я не избалован и никогда
не страдал, как Леонид Андреев и Горький,
завалами
, от которых
можно освобождаться, лишь отвечая; не изводили меня и любовные
послания, как Блока, Бердяева и Степуна; не очень-то
кряхтел я от денежных, как Яша Шрейбер. Меня миновал этот
славный придаток, без которого писатель не писатель и музыкант
не музыкант: меня никто не спрашивал,—
как жить?
— и никто
не приглашал на свидание
под Эйфелеву башню
или там —
на Аугсбургерштрассе
в кафе Менделя
или там —
к Публичной
библиотеке
или там —
под царь-колокол
.
В допотопные времена я искал читателя Льву Шестову, Шестов
— мне. И за год, помню, нашел пятерых, а он мне одного, но зато,
по словам его,
самого настоящего
, которого с толку не
собьешь и не разуверишь.
Теперь через сколько лет я понял, что ни Шестов, ни я,
совсем мы не там искали------Но это все не к тому, о чем речь.
Скажу одно: из всех писем, полученных мною когда-либо или в
редакцию обо мне, приводимое ниже — единственное!
Подумать только: писала дама — член РКП и притом народный
судья и как раз в том самом участке, где мы жили. И попадись я
в суд — все мы люди, все человеки — что бы она надо мной
сделала! И думаю, не миновать мне общественных работ в
лагерях
бессрочно.
А написала эта дама — народный судья! — по прочтении моего
рассказа
Рождество
.
Товарищи!
Будучи случайной читательницей вашего журнала, я натолкнулась
на статью
Рождество
. Прочтя ее содержание, я пришла в
ужас. Дело в том, что дом Комаровка, о котором шел рассказ,
это дом моего рождения, в коем я жила 15 лет, и всех героев, указанных
в рассказе, знаю, как себя самое. Но эпизодов, подобных
описанию Р., я не знаю: там в рассказе от начала до конца ложь.
1) Герои — т. е., как жена Макеева Тимофея Ивановича,
прозванная Р.
Агафьей Петровной
, в самом деле именуется
Елизаветой Григорьевной.
2) Лиза, племянница швейцара, моя подруга детства, ныне из485
вестная партийная работница, член Тамбовского Губисполкома,
завед. отд. социальн. обеспечения и член Губкома р. к. партии.
Там в рассказе указано, что
взмахнув белокурыми волосами —
косой
, но это опять голая ложь: у Лизы Кустковой никогда не
было белых волос, а она обладала черными, как смоль, волосами.
Затем там говорится, что дом выходит на Миргородскую улицу,
это ложь опять же: дом этот стоит на Золотоношской улице
д. 30/4, угол Тележной улицы.
Затем портнихи Перловой, как пишет Р., в доме за все 15 лет
не проживало, жила 12 лет, в 18-м номере портниха Ксения Степановна
Степанова.
Затем, о подруге портнихи
Перовой
, якобы
Наде
, пишет
несколько слов Р., это опять ложь:
Нади
абсолютно никакой не
было, а подруга — это была я маленькая, бывшая девочка, кого
звали Настей.
Затем пишет Р., что
Агафья Петровна
— вернее, Елизавета
Григорьевна — была ионитка, это низкая ложь: она была просто
полоумная женщина, но подобными зверями себя не выказывала.
Теперь — в конце столбца 13-й страницы говорится:
что на
все расспросы Лиза начала плести такие небылицы о брюквенной
каше и о советских супах, от которых будто бы полнеют
. Как не
стыдно вашему сочинителю — лгуну-брехуну врать так нахально!
У Лизы родился мальчик, сын от мужа, в 1915 году около Троицына
дня, т. к. я его крестила.
А главное, то обстоятельство, что откуда Р. мог знать, что
гр. Макеев, швейцар, жил
с огородничехой Татьяной и у него был
сын Колька
? Слушайте! спросите у этого идиота Р., где он
выкопал такую чушь: огородов и близко тогда не было! Да и жил
он не с
Татьяной
, а с верхней кухаркой Авдотьей, без всякого
сына.
Скажите, товарищи, неужели ваша редакция нуждается только
заполнением страниц журнала такими халтурными лживыми бессодержательными
статьями: написано —
Под Рождество
, а одного
слова нет про него! Стыдно таких писателей допускать с
статьями в журнал! Неужели лучше нет. Злоба просто берет, когда
прочитаешь такую статью.
Знайте! что с описанного дома Комаровки со мною вместе вышло
много очень известных советских и партийных работников,
коих увидя, дам им прочесть эту винигредную ерунду.
Подло такую ложь писать!
Член РКП, II. гор. б. №... Народный судья 1-го отд. 1 город,
района (Невский...)
ШУМЫ ГОРОДА
ЗВЕЗДЫ
Знаете, на Васильевском есть такой дом, серый, тесный,
изъеденный жильем, а во дворе направо и налево хлопающие,
визгливые двери и полутемные скользкие лестницы — идешь и прилипаешь.
И всякий день по такой лестнице Вера в училище ходит,
разнося на ногах лестничную слизь и погань.
И не знаю, зачем эта липкая погань, спертое тесное
жилье, когда так широко ходят по чистому небу чистые
звезды, и по нашей же суровой земле прозрачные текут
ручьи —
зачем эти нечистые, серые от паутины редкие лестничные
окна, просаленные железные перила------
знаю, и золоченые перила и мраморные ступени не отведут
от обреченной души тернистого ее пути: вся изобьется,
изноет и у самых прозрачных источников и даже там,
на звездном чистейшем просторе,—
но я никогда не мог примириться и с этой нашей гложущей
болью липких лестниц и железных перил, за которые
хватается рука, когда от отчаяния подкашиваются ноги —
и также знаю, будь мои слова огнем — огнее огня, мои
слова не прожгут сурового человеческого сердца —
но я ничего не могу поделать с моим сердцем, которое
захлебывается от этой гложущей боли.
Мы по той же лестнице жили, где Вера и ее мать Ольга Ивановна.
И как, бывало, встречу, просто пропал бы куда, просто сквозь
землю провалился бы — помочь-то ведь я ничем не мог!
И там, на верхотуре нашей, куда и вода не подымалась и только
ветер ходит, суровую ночью, когда выйдут звезды, звездам шепчу
под проволочный гуд через рамы —
звезды, прекрасные мои звезды!
А должно быть и там, под нами, в такой же холодной тесноте,
уложив Веру, Ольга Ивановна, изверившаяся во всякие обещания,
и в ужасе, что за ночью наступит опять утро — новый день, требовательный
и неумолимый, поправляя занавеску у окна, от которого
несет такой холод, то же самое шепчет под проволочный
гуд к звездам —
Но ей еще нестерпимей.
Отойдет, присядет к столику, а похолодевшая рука ее тянется:
там, в самом углу, к стене, за коробочками, есть пузырек точно
с кофеем, нет, это не кофий, это такое лекарство, такое черное,
как кофий, от которого навек заснешь
Ольга Ивановна не одна, с ней Вера Если бы была она одна,
ну как-нибудь и из последних до последнего дотерпела бы и потом
вот как лошади падают —
ей и сеиа тычут, да что уж сено —
Благодарю тебя,
Господи, наконец-то!
— трамвай идет, а она мордой
как раз на рельсы,— галдят, понукают, оттаскивают,—
как дохлая, только вздрагивает,— кто-то сапогом в
живот ткнул, а уж ей все равно: сейчас — конец'
Да, если бы Ольга Ивановна одна была'
И Вере лучше будет —
А то нет никому до нее дела: говорят
не сирота, не беспризорная,
мать у нее есть
. А что мать, если совсем из сил выбилась!
Да, Вере лучше будет. А так и себя и ее измучает. А без матери
не оставят
Или так надо, и иначе нельзя на белом свете? У всякого свое —
свои заботы. И надо так, чтобы очень уж в глаза бросилось
и только тогда — и разве Вере теперь хорошо? А когда
матери не будет? Хуже не будет, лучше будет: без матери
ведь!
Срок небольшой — Вере тринадцать — а кажется, всю-то
жизнь прожили вместе, и вдруг: она — там, а Вера — тут, и никогда
не подойдет, и никогда уж, никогда не позвать, и не взглянет.
А надо решиться.
И не от малодушия это она. Она все готова — ведь раньше-то
так! — целыми ночами, не покладая рук, сидела. Но что же делать,
если сил больше нет.
Надо решиться, и уж бесповоротно.
И Вере будет лучше, конечно'
Я давно замечал, встречая на лестнице Ольгу Ивановну, что
уж больно задумалась, и идет, и глаз не подымет, а поздороваешься,
так и вздрогнет вся
Или так ее мысль сбила, забитую нуждой и обессиленную
вконец?
Одна-единственная мысль сбила теперь все ее мысли, а когда
заполнит — как ржа всю душу проест — и тогда все и решится.
И непременно.
Бесповоротно
У нас тоже беда — все мы тут одинаковые под одной звездой —
надо мне было кипятку для грелки. Вот я к Ольге Ивановне и туркнулся
Может,— думаю, какие щепки уцелели, разожгу печурку!
Твердо знаю, да и все тут у нас по лестнице это знают, если
что есть у нее, не откажет — сколько раз приходилось, из последних
выручала.
Человек-то, скажу вам, жив еще и душа жива, живая и,
пожалуй, живей еще среди погани и беды кромешной.
Постучался — не откликается.
А знаю, дома; и дверь не заперта.
Заглянул я в кухню:
— Ольга Ивановна! —
Нету
Ну, я в комнаты.
А она стоит у столика — (раз пожар у нас случился, и, помню,
схватил я что-то очень тяжелое тащить, а тут зеркало висело,
в зеркале я и увидел себя, так вот лицо свое помню озеленелое)
— вот такая озеленелая стоит, и вижу, пузырек с чем-то
черным в руке, отпила и еще------
Тут вот точно что и вспомнилось мне, я ее за руку —
Смотрим друг на друга — самые враги последние!
И вдруг она и говорит, да как сквозь сон, едва слова выговаривая:
— Это я,— говорит,— для Веры: Вере лучше будет.
А сама так и валится.
Я к соседям. Няньку позвал старуху, еще сестру — сестры тоже
по одной лестнице с нами. И долго мы над нею бились — в сон ее
ударило — размаивали
Не хотелось нам, чтобы Вера узнала, а то испугается.
Ну, как будто все и ничего стало — отходили' — только ослабела
очень.
А тут и Вера из училища вернулась
Видит: мать лежит на кровати.
— Что, мама, худо тебе'
Поняла она что-то — или сердца-то не обманешь?
Мать открыла глаза.
— Нездоровится,— говорит и заплакала.
И Вера вдруг заплакала.
Или все поняла она и потому так заплакала, или от беды, уло489
жившей мать, всю беду почуяла и вот заплакала — чужому человеку,
глядя, не стерпеть —
звезды, прекрасные мои звезды!
СВЕТ СЛОВА
Все живое, от звезды и до речного голыша, а также и
всякое создание — всякое дело рук человеческих, лап и
лапочек — гнезда, города, дома, игрушки, машины светятся
своим светом —
также и мысли и помыслы человека светятся светом, светится
своим светом и слово. Сказать о человеке хорошее
куда приятнее, чем лаяться.
Да что приятнее,— больше! найти хорошее в человеке —
великое счастье.
И счастье это от света.
А свет от
человечного
в человеке.
А человечное в человеке — это желанность души, та крепь,
какою разрозненный избедовавшийся мир держится —
уста к устам
и сердце к сердцу!
Среди последнего зверства, в котором человек с человеком
взапуски бегает, в бессердечии, грызне и свори, в этой тьме вдруг
взблеснет она теплою искрой и озарит — идешь по Невскому в
свинцовый холодный вечер и вот где-нибудь за Казанским собором
расколется небо и такая разольется заревая полоса — а ведь ее-то
зарь ярче и самой северной зари.
Я видел ее, чувствовал —
Я видел ее даже и в таком, зверем что в человеке зовется, и от
чего сами-то звери открещиваются —
волки, лисицы и всякие
зайцы
.
Много я видел добра от человека и в самую великую распрю на
повороте жизни за все эти решающие годы.
И за эти же в десятки, а может, в сотни годов годы я, побиральщик,
околачивающий пороги, терпеливо и, скажу, не без страха
ожидающий очереди в приемных, как часто загнанный в последнем
унижении, оробелый, с приглушенным голосом или в остервенении
своем отчаянном просто пропащий, проходя по улицам и чуя свою
покинутость и беззащитность, открытый для всего, с каким жарчайшим
желанием думал я------о волках, лисицах и всяких
зайцах, моих братьях и сестрах безгласных.
Как-то иду я так по Литейному —
Что-то с утра, как вышел на улицу, все-то мне не ладилось: там
просил — отказали; а в другом месте — просто обманули; а еще
в третьем — мало отказа и обмана, а еще и, повинив во всем, выругали.
И пришлсь покорно и безответно принять, — не знаю уж, от
зависимости ли боязливой, кабы хуже чего не сделать, отвечая-то,
или — и такое бывает, отчаянное! — как в пропасть летишь
и за тобой камни — так пусть же летят, все приму! — и летишь:
Так вот шел я по Литейному, сердцем — к зверям и мысленно
что-то со зверями уж разговаривал — с волками, лисицами и всякими
зайцами, и вдруг точно за рукав кто дернул, замедлил я и
слышу --
А догоняли меня две женщины, так — простые.
И одна рассказывает другой о каком-то человеке, — о своем
знакомом, — ясно слышу необыкновенно, точно это мне в ухо кто
шепчет, — о каком-то человеке, у которого ничего-то нет ну совсем,
такая последняя бедность: такая, что и
поделиться-то ему нечем
,
и говорит он, этот человек:
—
Ну, — говорит, — коли нет ничего, хоть ласковым словом
поделиться
.
Ласковым словом надо делиться!
— и это, как в полдень,
когда где на Площади застигнет, ударит пушка —
Ласковым словом надо делиться!
И я точно проснулся —
Вижу небо, синее такое, не наше — и вся душа потянулась —
не робкая, не забитая —
многорукая —
многокрылая —
И я как вырос.
И надо чувство наполнило мое, как мир, огромное
сердце.
И сказалось пробудившим меня от моей падали словом
--
У меня тоже нет ничего и мне нечем делиться — я уличный, побиралыцик!
— но у меня есть — и оно больше всяких богатств и
запасов — у меня есть слово! И этим словом я хочу поделиться:
сказать всему разрозненному избедовавшему миру —
человеку, потерянному от отчаяния беспросветно —
человеку, с завистью мечтающему о зверях —
человеку, падающему от непосильного труда в жесточайшей
борьбе — быть на земле человеком —
уста к устам
и сердце к сердцу!
Ill
ЗАБОРЫ
После скотской зимы пришла весна —
Она наперекор безнадежности и отчаянию вдруг пришла такая
нежданная, обрадованная и такая громкая — не запомнят! —
с шумом и звоном ломающихся тяжелых, как чугун, льдов и изникающих
хрупких льдинок, пришла внезапная — северная, с
иссиня-черным вороновым небом, обещающим теплые дни, и с
теплыми сверкающими днями, сулящими звездные песенные
ночи.
Я видел, проходя по улицам, как самое заскорузлое, загнанное
на зимовье в тараканьи щели — за суровую-то нашу зиму все
тараканье, все тараканы покинули насиженное свое жилье, уступив
его человеку, который ведь все вынесет, все вытерпит, как и все
сожрет! — я видел, как заскорузье — это съежившееся, забитое,
защеленное и оскотевшее — принимало человеческий образ, видел
улыбку переставшего улыбаться соседа, слышал добрый
его оклик — смотрел и не верил, слышал и не признавал
Неизгладимую сохраню я память о единственной весне чудесной.
Но не только от чудес превращений и песни, прогремевшей тогда
весенним громом — о разорванных оковах, воле, мечте и
томящей любви — и не потому, что сам я, зиму живя, как скот, как
зверь самый пещерный, вдруг, уж издыхая, ощутил весеннее тепло
и мое затихающее сердце забилось со всей землею — с сердцем
лесов, полей и гор — зверя, рыб и птиц —
чувство необычайное, острейшее пронзило все мое существо.
И это чувство раскололо дни.
Я что-то понял и человека благословил с его дерзающей мечтой
Шел я на Васильевском по Большому Проспекту, нес
тяжесть — гниль мороженую мокрую себе в корм: капусту или еще
какую помойную погань — драгоценность большую!
День несолнечный пасмурьем успокаивал мои слепые глаза, и
на душе теплилось кротко.
Не глядя, шел я привычно.
И вдруг визг отдираемых досок ударил меня —
доламывали последний забор!
я сразу все увидел, весь Большой Проспект и так далеко —
до Самого моря.
не узнал —
Я не узнал привычную дорогу — широкая открылась моим глазам
воля.
Это заборы, которые теснили улицу,— не было больше заборов!
садами шла моя дорога.
Это моя мечта расцвела в явь садами.
Я помню, ощеренные, с прогнившими досками заборы
------
забор и под забором упавшего человека, когда все двери
перед тобой захлопнулись, а калитки и ворота под замком
заперты крепко;
и эти проклятые стены, отгораживающие человека от человека
— самодовольные свиные хари, выглядывающие
из-за заборов на твою беду и отчаяние;
проклятия твоего бессильного сердца;
и тупая покорность
Я видел дальше — за море — за моря —
И в моем сердце вскипали слова: они были резче пил и тяжче
молота — могли бы согнуть и железные прутья, разломать и чугунные
ограды железного человеческого сердца.
И больше не чувствуя тяжести, шел я легко садами.
Так бы прошел всю землю — все земли от моря до моря —
И другие слова подымались от сердца —
— благословенные —
благословлящие мечту человека.
ПАНЕЛЬНАЯ СВОРЬ
Жил я всегда на самом на верху: видишь с голубятней высоты
своей двор и что там, на дворе, громоздь и скрыть петербургских
дворов, но чаще — высота такая поднебесная, что ничего
уж не видно, никакого двора — ничего-то вниз, а только
— прямо в лицо — косматые дымящие трубы да небо да
звезды —
Звезды------
и звезда с звездою говорит —
Я только теперь это до боли понял, когда больше не вижу ни
неба, ни звезд.
А случается подняться к соседу — и всего-то этажом выше —
и все по-другому, и сам я как-то переменяюсь и без крыльев несешься
— 7
Мучной лабаз — Варгунин — торговый дом стиль — мебель
заграничных фабрик
— все это мимо — выше —
и звезда с звездою говорит —
Я больше не вижу ни неба, ни звезд, как давно уж не присяду
к столу в ясный час утра, когда мысли как огоньки, а душа горяча.
Выгнанный на улицу, с утра на ногах, с мешком в руке, я кудато
иду весь пылающий, с сердцем, как огонь, иду------
И так всякий день.
На работу? — не-ет! какая это работа, нет! а только затем,
чтобы как-нибудь перебыть день и иметь хоть один-единственный
свободный час, присесть к столу, но уж погасшим, с тупым проклятием
этой судьбе или, хуже, с покорством одолеваемого усталью
человека —
еще человека —
у которого пробивается струнящийся свинячий хвост.
Но она же, жестокая моя судьба, которая выгнала меня на улицу
и вконец обескровила и изморозила до кости и как-то случаем
загромоздила домами небо и звезды, она же открыла передо мной
окно на улицу.
Я вижу, как по Невскому бегут, как мушки — это беспощадный
день ожесточенного от голода и гнета Петербурга с одной упорной
навязчивой мыслью схватить, перешагнув всякое
нельзя
, какуюнибудь
съедобную дрянь, чтобы как-нибудь перебыть день,— и
разрезая мушиный бег, со свистом одинокие несутся автомобили —
столько не сгорит керосина или бензина, сколько ненависти и
проклятия в этой подхлестываемой бедой, шарахающейся, отчаянной,
преступной нищете — а тут прямо под моим окном выползает
ничем не истребимая панельная сворь, грохочут наглые грузовики
в кожаных лоснящихся куртках и не спеша, уверенно подъезжают
нагруженные мешками подводы, их ломовые рожи, осыпанные
мукой, подергивают вожжами.
Случилось то, чего так боялась Нюшка, слушая сказки старухи
Мыслевны, даже думать боялась, что и с ней такое может случиться,
как в сказках, когда Баба-Яга гонялась, настигла и ловила,
чтобы
на косточках поваляться
.
И все это случилось в ранний час утра, когда я с тупым покорством
судьбе, немилостивой и такой щедрой — ну, разве это не
щедрость! выходил на улицу весь горящий, с открытыми глазами и
рвущимся переполненным сердцем.
В один миг я все увидел — а это и длилось один миг — и, сразу
попав в теснейший круг, различил все до мелочей мельчайших.
Нюшка в зеленой исстиранной кофте с таким же вылинявшим
бархатным вишневым воротником, в черном переднике поверх белесой
юбки, повязанная голубым платком с торчащими за спиной
заяшными ушами, босая, стиснув крепко в ручонках коробку, завернутую
в белую бумагу, металась по мостовой от панели до панели
с криком из последнего крика, ни за что не поддаваясь милиционеру
в защитной куртке, который с необыкновенным добродушием,
смешно ощериваясь — смешно ведь, такая крохотная чудная
девчонка! — гонялся за ней и никак не мог изловить.
А Нюшка ничего не видела: ни этой улыбки, ни смешно растопыренных,
ловящих, как в игру играя, рук,— Нюшка, ведь она
верила еще в сказки и в игры верила — кошки-мышки! — металась,
как металось в мольбе о пощаде ее маленькое, всжигнутое
прямо по живому сердце, металась от Яги или от разбойников или
от кошки и на крик кричала —
этот крик — детский, которого нельзя человеку слышать
безнаказно, и если нет никаких возмездий и сама вековая
мудрость о карающем роке вздор, я говорю: этот
крик — это бешеный собачий яд, который взбесит и самое
крепкое человечье мясо — слышите! — завтра ж загрызет
от смертельной тоски землю.
— Оставь ее! оставь! — слышались голоса остановившихся
прохожих, которые, за кругом стоя, следили за всей этой сказочной
и такой правдошной игрой.
И на лицах не было никакого удовольствия, что вот случилосьтаки
то, что случается только в тех страшных сказках, которые
любила эта несчастная девчонка, и что очень смешно, что большой
взрослый человек не может поймать такую маленькую, как мышка,
девчонку с голубыми заяшными ушами.
И не поймал бы, будь у Нюшки
ворота
— ведь это игра в кошки-мышки!
— но еще двое в черном пересекли от Невского дорогу
—
— попалась!
И с той же улыбкой, и совсем не злою, поймали девчонку.
— Дяденька! дяденька, отпусти! — зазвенело всем звоном и
далеко туда — за Фонтанку — за Неву, и туда — за дома, колокольни,
трубы.
Я пересек всю эту гоньбу и, выйдя из круга, пошел своею дорогой,
не помню, за какой-то добычей, и прохожие тронулись по
своим делам — за какой-то добычей.
Но я никак не мог забыть и не могу забыть и не забуду до
смерти, я сохраню с любимою музыкой и этот детский крик: от него
никуда не уйти и никаким благовестным колоколом не заглушишь!
Вечером в тот день, присев к столу, я случайно заглянул в
окно:
среди панельной свори стояла Нюшка, в руках коробка
в белой бумаге, и что-то очень такое, как сказку,
рассказывала она другим Нюшкам по
...Закладка в соц.сетях
