Жанр: Мемуары
Взвихрённая Русь (автобиографическая проза)
...о, остался стол — во весь человечий
рост велик сделан
Обнаглелые жадно, с гиком и гоготом рвут на куски пирог,
322
И'
который когда-то испекла покойница Русь — прощальный,
поминальный пирог.
И рвут, и глотают, и давятся.
С налитыми кровью глазами грызут стол, как голодная
лошадь ясли. И норовят дочиста слопать все до прихода
гостей, до будущих хозяев земли, которые сядут на широкую
русскую землю.
В-е-е-е-ч-н-а-я п-а-а-м-я-т-ь.
Путь из Москвы в Ессентуки был так же неуверен, как из
Чернигова в Москву.
Все растормошено: станции, вокзальная публика, пассажиры.
Не революция —
революция везде прошла мирно
, война, ее
хвост, выворачивающий нутрь России — развал, распад, раздробь.
И в вагоне не поймешь, о чем больше: о войне или революции.
В Ессентуки приехали с большим опозданием и, оказывается,
сейчас же надо билеты обратно —
а то уж на несколько недель все распроданы!
Эта новость куда важнее, чем Государственное совещание
и выступление Корнилова, и с этими обратными билетами много
связано и хлопот и страхов
И в санатории, как и везде, та же растормошенность и то же
по военному времени
.
Революция вылезла забастовкой: забастовка
служащего персонала
,
а во время корниловского выступления — в
шпионстве
,
когда, пользуясь удобным, сводили счеты.
Прошлым летом в санатории жил В. Г. Короленко. Ни тормошащая
война, ни забастовка не изгладили о нем память.
И через год много об этом говорилось и почему-то ждали, что и
опять приедет.
— Вот если бы был Короленко, этого не допустили бы! —
часто слышишь.
На видном месте висело несколько групп, где был снят Короленко
и с ним все, кто только успел записаться у фотографа.
Прошлым летом В. Г. Короленко жил в санатории д-ра Зернова,
и дорожка к нему была протоптана: не было, кажется, ни одного
из приезжих, кто бы не прошелся по ней — если и не к самому Ко324
роленке, то по крайней мере к дому, так посмотреть, не пройдет
ли, не выглянет ли?
Те, кто жил в доме по соседству с Короленкой, были счастливейшими
людьми и столь же счастливыми считались все, кому
удавалось в столовой сидеть за одним столом с Короленкой.
С Короленкой мог познакомиться всякий и очень просто: или
просто подойти, когда он шел к источникам, или через Митропана.
П. А. Митропан молодой прапорщик, тогда начинающий писатель,
лечился в Ессентуках: он из Полтавы, близко знал Короленку,
и Короленко любил его: с удивительно чистыми глазами,
кроткий, никакой не военный, но и не расхлябанный, крепкий
и в плечах и в слове.
С Митропаном я сейчас же познакомился, а с Короленкой я
только здоровался.
Разговаривать так, как с Митропаном, я не мог: мало ли
когда глупость какую скажешь или чего сморозишь, с Митропаном
все сойдет, а с Короленкой так неловко.
Мне Короленко представлялся, да так оно и на самом деле было,
очень занятым человеком всякими тяжелыми и трудными
делами других людей и не безразлично, а с сердцем —
с желанием
и с думой о каждом таком деле.
Таких людей мало, и редки, и бережно подходишь к таким.
Я не знаю, должно быть, это и всегда так было, но начиная
с войны особенно стало резко выступать, а уж в революцию совсем
выперло: самые вопиющие поступки, самые позорные дела стали
объяснять, а тем самым и успокаиваться, ничего не значащими
словами вроде
по тактическим соображениям
, или
военное
время
, или
революция
, или
с массовой точки зрения
.
И то самое, что без
тактического соображения
, без
военного
времени
, без
массовой точки зрения
просто называлось
убийством, предательством, подлостью, тут сходило за обыкновенное
и принятое и нисколько не возмутительное, о чем можно было
говорить легко и даже с улыбкой.
И такое с войной стало входить в самую сердцевину человеческого.
И когда я думал о Короленке после встреч в столовой, на
дорожке и у воды, как он смотрит и отзывается, мне ясно представлялось,
насколько чужд он всему этому — и вот в чем отличие
его, и потому-то дорожка к старому зданию санатории протоптана
и потому же столько счастливых людей ходит в Ессентуках.
Я думаю не потому только, что Короленко
знаменитый
русский писатель, так всех тянуло хоть пройтись по одной с ним
дорожке; конечно, и такие были, но именно вот это — это отличие:
его встреча и его проводы
человека
, с которым сталкивала
судьба —
человек есть человек и при всяких
соображениях
и
при всяких стихийных явлениях и при каждой точке зре325
ния остается человеком, который может не только есть и
пить, по которому больно и мучается.
У нас случилось несчастье: умерла мать С. П. Телеграмму
переслали из Петербурга. С. П. была в отчаянии. А ехать все ра.вн.0
невозможно: и поздно и по такому затору (военное время!) в неделю
не доберешься, да и С. П. лежала больная.
Наша соседка учительница Надежда Павловна из всех самая
счастливая: она нежданно-негаданно встретила, как сама выражалась,
светлую личность
и могла разговаривать, а кроме Короленки
в той же санатории жил Ив. П. Чехов, и она, как и многие,
смотрела на него, как на Антона Павловича.
Надежда Павловна, хорошая барышня, рассказала Короленке
И Короленко пришел к нам.
Конечно, и по его мнению, ехать невозможно было.
Обыкновенными словами говорил он об этом и так еще рассказал
о деревне, как он когда-то косил.
И от его слов стало покойно и мирно.
В тяжелые минуты даже и без слов один взгляд человека может
многое сделать для души!
Потом, когда С. П. оправилась, она часто встречалась с
Короленкой
Я купил красного зайца: необыкновенно — красный! — а ус
черный, глаза — пуговицы черные и без хвоста. Заяц изумительный:
он смотрел и все понимал
. И я не расставался с этим
зайцем и всем его показывал, теребил за ус и повертывал.
— Владимир Галактионович,— не удержался я,— какой чудесный
заяц, погладьте!
Короленко взял моего зайца и совсем ласково спросил меня,
смотря еще ласковее:
— Вы убеждены, что неодушевленные предметы чувствуют?
Для меня в ту минуту было это так несомненно, я так носился
с этим зайцем, и на такое у меня просто не было слова ответить.
Короленко уехал в Полтаву еще в теплые дни.
А мы, сколько нас оставалось, в первые холодные, развозя
всякий по своим местам память о необыкновенном человеке, в душе
и слове которого столько тепла и света — покоя и мира.
Потом в Германии однажды летом в Breitbrunn'e на Ammersee
посчастливилось нам встретить Маргариту Моргенштерн и познакомиться
с Michael Ваиег'ом, редчайшим человеком — большого
света!
Что-то родственное с Короленкой, только я так бы сказал:
у Короленки не было
слова
, а у Бауера такое
слово
, которое
различает и именует.
У меня нет такого слова, я чего-то не знаю и только чувствую,
и потому, говоря так, я только намекаю, чтобы как-то сохранить
образ человека.
Встретить человека — это великое счастье!
У-*
И вот самые важные дела —
билеты обратно
и
ванну
достать
(по военному времени и революции это не так просто!),
и всякие события —
Государственное совещание
, Корнилов,
пропадали, когда начинал кто вспоминать о прошлом счастливом
лете — о Короленке, который тут вот жил в старом здании, а обедал
за вот этим самым столом, и все его видели и могли с ним разговаривать,
а вон и карточка, где сидит он с Ив. П. Чеховым, а
кругом все, кто успел записаться у фотографа.
А фотограф, восчувствовав, кого ему посчастливилось снять,
вспоминая, хватался за голову: почему не снял больше карточек
и во всех видах и положениях — а то нет ни у источников, ни
около ванн, ни в аллее на прогулке.
— Скажите мне, что я дурак! — в отчаянии говорил фотограф,
развесив и вовне и внутри своей фотографии карточки, где все
мы были с Короленкой и Ив. П. Чеховым.
В рассказах всякий старался: повторял слова и сказанные
Короленкой и не сказанные Короленкой.
Да, великое счастье встретиться с человеком!
И это на всю жизнь.
Из газет:
Я повторяю, что внутренние враги именно капиталисты, большие
и малые, и разные торговцы
.
Я предлагаю съезду на местах произвести баллотировку и
каждый, на кого падет жребий, должен убить одного буржуя
.
Я готов даже сейчас убить одного буржуя!
На состоявшемся митинге было решено: убить трех служащих,
а остальных избить хорошенько и прогнать сквозь строй.
Минаева нарядили в женскую юбку, на голову надели мешок,
а в руки дали лопату с надписью:
За тридцать серебреников
продал свободу!
В таком виде до поздней ночи водили несчастного
по селу, заставляя кричать:
Я, член продовольственной управы, за тридцать серебреников
продал Временное правительство!
Монах Иннокентий поселился в саду Липовецкого монастыря,
сад окрестил
раем
, а себя Христом:
он на белом коне поедет
на фронт и прекратит войну!
Извините, пожалуйста, вы господин Короленко?
— Не-ет, какой я Короленко!
— А мне сказали, тут Короленко!
— Бы-ыл, только это в прошлом году.
— Экая досада... А может, в Пятигорске?
Я посоветовал написать в Полтаву, если какое дело: Короленко
ответит.
Так и разговорились: оказалось, служащий от Перлова, приехал
лечиться — сколько лет собирался и вот с революцией
выбрался.
Помню, в Пензе был один, днем переряживался он китайцем,
и китайцем стоял в магазине для привлечения публики и ни
слова по-русски, и заговорит только после службы! как оденется
опять в
гражданское
платье.
Я обрадовался встрече — что-то мне напомнило того пензенского
китайца! — ас таким разговаривать не соскучишься, он
свое дело знает, и стал я расспрашивать, какие бывают чаи и в чем
какая разница и всякие названия, что такое
тюльпан
и что такое
роза
и почему
любительский
, почему обертки разные —
разноцветные, и что все это значит?
Объясняя мне всякие чаи — сорта и названия (все дело в
названии!), он нет-нет да чего-то спохватится.
— Тут одно дельце, — не вытерпел, наконец, и вынул из кармана
лоскуток бумаги, — приятель в Кисловодске, т. е. не то что
приятель, хотел помочь человеку через господина Короленко, и
такой вышел ералаш. Можно вам оставить для просмотра? Человек-то
хороший, а сомневается. Что-нибудь исправить или как думаете?
Я, нижеподписавшийся, московский купец варшавской
фирмы Свет
по взаимному согласию с Марией Степановной
решили жить гражданским браком, а потому я
обязуюсь выполнить следующие условия:
1. Во время пребывания на курорте в Ессентуках выдать
ей за месяц с 10-го августа по 10-е сентября пятьсот
(500) рублей.
2. Когда переедем в Москву, я буду выдавать, пока не
будем жить вместе, по 500 руб, в месяц.
3. В обеспечение ее дальнейшего существования я обязуюсь
за каждый прожитый год со мной выдавать ей или
вносить на ее имя в Государственный или Частный Банк
по 5.000 руб. (пять тысяч рублей), начиная считать
первым годом с 1 августа 1917 г. по 1 авг. 1918 года,
если между нами не произойдет разногласия.
4. Если Мария Степановна пожелает взять своих двух дочерей,
я согласен и обязуюсь дать им полное содержание
и воспитание, а также обеспечить в будущем.
5. В случае моей смерти я завещаю ей, как гражданской
жене, ту часть моего состояния, какая полагается по
закону гражданской жене.
6. Марья Степановна со своей стороны обязуется быть
любящей и верной гражданской женой, а кроме того
обещает она, пока не будем жить вместе, приходить ко
мне каждый день.
Подпись.
Я, нижеподписавшаяся, на все вышеуказанные условия
согласна и обязуюсь все исполнять, как честная гражданская
жена.
Проходил медведчик с медведем — медведь Шурка — с медведем
и с обезьяной.
Пел медведчик медвежью песню — песней и начиналось.
А медведь показывал —
как кисловодские кухарки ходят,
как барышни танцуют.
Это я все с балкона видел в соседнем саду.
Иду ужинать в столовую: медведчик, вижу,— медведчик с
медведем и обезьянка — обезьянка идет — старается по-медвежьи
------
А сзади ребятишки:
и страшно, и любопытно,
и хочется поближе, и медведь съест!
Я пошел с ребятишками сзади.
Впереди медведчик с медведем, за медведем по-медвежьи
обезьянка, а за обезьянкой нас ватага:
и страшно, и тянет!
Не видно ни Бештау, ни Верблюда, ни Быка. Я больше всех
люблю Верблюда. Дождь.
В Пятигорск за билетами.
Очередь — хвост или, как в Германии, die Schlange — змей.
Прошлись по дорожкам Лермонтова, заглянули во все уголки,
где жил он, и туда, где была дуэль.
И опять в хвост.
Я думал о Лермонтове — о лермонтовской
прозе
: игольчатой,
светящейся демонской иглой.
Подходит девочка-нянька и с ней две совсем маленькие:
— Запишите!
— А вам куда ехать?
— Никуда.
— Зачем же вас записывать?
— Запишите!
— Да куда же?
— На материю.
И только я ей сочувствую — смеются! —
— Керенский убит, Корнилов диктатор.
— Диктатор Каледин, а Корнилов объявлен изменником:
а за то, что солдатам обещал в неделю кончить войну, а отдал
Ригу.
Сегодня Ивана Постного —
Пляс Иродиады!
— Если в этот день поститься, голова никогда не будет болеть.
— В Бологове путь закрыт.
— Посредники: Алексеев и Милюков.
Ну слава Богу, билеты в Петербург есть.
И я в тысячный раз говорю себе.
Никогда никуда!
К вечеру прояснилось — билеты тут! — ожил Бык и Верблюд.
Я и Быка люблю! А там в тумане — дымящийся демонский
мохнатый
Машук.
Я шел по аллее к лавкам купить табаку.
Меня остановила маленькая девочка.
— Стань,— сказала она,— я тебя сниму.
Я посмотрел в ее лукавые глазенки.
— Ну, снимай! — говорю.
Она вынула коробочку, пальчиком там повела, как фотограф
делает.
— Готово! — и подает виноградный листок:— Вот ваша карточка!
Навстречу шли солдаты: впереди в штатском — вели офицера.
Видно: очень взволнован, молодой еще; загар в лицо бросился.
— Смотрите, солдаты! А я думала, их уже нет! — крикнула
вдогонку какая-то простая женщина.
А я вспомнил из газеты — Церетелли:
Несознательные элементы армии!
И пошел дальше за солдатами — билет тут и виноградный
листик!
Точное есть по-немецки слово
verhaften
—
задержать
—
что-то близкое с нашим
схватить
.
И мне неспокойно стало — чего-то неловко.
Революция — контрреволюция, verhaften — схватить...
В горячие дни — а теперь опять все горит — я чувствую, идет
со свежим утром, с туманами, а ночами вся-то звездная —
осень.
И в мое окно —
кремнистый путь блестит —
Сегодня во время ужина обходил столы какой-то офицер из
санатории, собирал на больного учителя. И этот учитель с ним
же — докторское свидетельство показывал: куда офицер, туда и
учитель.
Горло завязано и так смотрит — ну, так как-то — и до чего
так эта беда унижает!
Смотреть больно.
Так вот оно что это значит? —
кремнистый путь блестит —
------мы живем в Зимнем дворце, там же и ИвановРазумник.
У меня в комнате замечательный ковер —
красный пушистый бобрик Карташев читает свою драму о
кофее —
карташовский кофе
: первый кофе — настоящий,
а когда воды подольют —
карташовский
. Бывшие
царские лакеи обносят кофеем. Отхлебнул я — кофе
карташовский! Карташов читает драму. В конце первого
акта появляются ведьмы. И на самом деле они явились, я
это почувствовал. А Карташов стал раздеваться: на нем
холщовые штаны, он их снял через голову. И пропал.
Пропал и Иванов-Разумник. И хозяин Александр Федорович
Керенский, который зашел было пьесу послушать. И я
остался один. И вот они стали заходить кругом — я не
шевелился, как скован, ждал — и одна за другой стали они
вокруг. Я видел только лица — какие, ой какие — беспощадные!
Если бы я протянул руку, моя рука отсохла бы
Они смотрели — буравчики буравили из стеклянных глаз.
А сила их была неподъемная.
Какие слова? какое чувство------ну что вы? что вы хотите?
И я открыл глаза — луна! — в окно —
кремнистый путь блестит —
И опять дорога — Ессентуки — Москва — Петербург — и еще
неувереннее и суматошнее.
Поезд подолгу стоит в пути —
топлива нет
. А перед нами
было крушение: товарный сошел с рельсов.
— По инерции,— объяснил кондуктор и чего-то задумался,—
нет, Василий Иванович, этот номер не пройдет.
И долго повторял, добродушно укорял Василия Ивановича.
— Не Василий Иванович,— поправил какой-то,— а Александр
Федорович!
— Александр Федорович,— обрадовался кондуктор,— Александр
Федорович Керенский.
По дороге вдогонку, как шлепки, солдаты:
— Бей буржуев!
А в вагоне путаница: кто с плацкартой, кто без, не разобрать
Одну ночь я проспал наверху
схвостившись
(по-современному:
сконтактовавшись
) с соседом, а другую вот сижу на
тычке.
------личное оскорбление,— тянул какой-то жулик,
— совесть не позволяет —
----— стыдно и грех, за рукав тащут: не поступишь в союз, тебя
мешком закроют —
------готовы шкуру содрать —
------а у меня кружку украли: поставил греть у источника,
хватился, нет, украли —
------речами Керенского кричит бессилие —
------накачнется на шею, в острог попадешь —
------солдаты шли из-под палки, а когда палку взяли, они
и разбежались —
------ не все —
------Маша без души осталась из-за штиблетов:
украли!—
— — хоть в бутылку полезай, деваться некуда —
------озоровали... свобода! свобода для пьянства, лежи на
боку! —
------я мальчик молоденький, пятьдесят лет у хозяина служил,
без Бога не до порога —
------от одеколону дурман на полчаса —
------ноги у него обвязаны вроде шпиона,— солдатский депутат
—
------нет, это хорошая барыня —
------когда лучше было: при царе или теперь? —
------ и тогда и теперь —
------ нет, не так —
------ нет, теперь лучше: я возьму у тебя мешок и мне ничего
не сделают, а при царе в суд —
------' русское царство затеснится, русское слово уйдет под
спуд, русским людям одно останется — молитва —
------я больше всего люблю танцы: как они красят самого
обыкновенного человека. А оттого, что в движении полет: хоть
чуточку от земли —
—— это как бы умер любимый человек. И вот эти дни прожил
я, как у постели умирающего. Сердце мое было расколено. А сегодня
я понял и принял судьбу, как очищающую кару —
------да, или умереть или принять —
------а она совсем с толку сбилась. Говорит уж сама с собой,
и не с собой, а с тряпками.
С людьми, говорит, уже не
могу, так с тряпочками!
—
------вот вам бескровная революция —
------или умереть или принять —
------на трех китах жила земля. Был беспоря-док, но и был
устой: купцы торговали, земледельцы обрабатывали землю, солдаты
сражались, фабричные работали. Все перепуталось —
------приехал батюшка молебен служить. Всегда служил на
Троицу. А тут встретили неодобрительно. А двое парней — беглые
с войны — взяли да и выкололи глаза Николе:
Этакую икону,—
говорят,— самим можно написать, это дело человеческих рук!
Была засуха да вдруг ливень и с градом. Возвращались парни из
деревни, перекувырнуло лодку, они и утонули. И ехала с ними девчонка,
Ту волной к ракитам прибило, одна она и уцелела: нашли
полумертвую — оглохла и ослепла —
------а девчонку-то за что —
Я заглянул в окно — Москва! — а ничего не видать: дождь
На вокзале в Петербурге встретил нас Иван Сергеевич и
Любовь Исааковна: И. С. по обыкновению молча, а Любовь Исааковна
и удивленно (как могли мы назад приехать, когда все уезжают
и она сама уже на отъезде!), и встревоженно:
— Курица 5 рублей!
Курица 5 рублей!
— дело не в курице и в мирное-то время,
когда она стоила 75 копеек, когда мы ее покупали! Дело в рублях.
И не в пяти рублях, а в ста пятидесяти!
Дома нас ожидало много неприятных вещей и неожиданного,
и все с рублями: сейчас же явился старший дворник — платить
за квартиру, но главное-то эти полтораста..
Перед отъездом загодя я дал их знакомому, чтобы трт
внес в срок, а знакомый-то, и такой всегда точный, а
тут за делами, должно быть, забыл и уехал, и вот надо
опять платить — требуют! — и нечем.
Посмотрел я на свою комнату: рыжие тараканы.
Без нас наползли: плохо! Это нищета ползет.
А все-таки дома, это я так почувствовал в первый же день.
Тяжело там — хотел сказать
по заграницам!
— тяжело по
градам и весям
, где всем есть до тебя дело и никому до тебя.
Осенний ясный день.
И только жуткий вихрь носится над Петербургом.
Который день я с утра выхожу из дому —
надо достать этих денег!
Не знаю, что и делается на свете, не успеваю прочитать газету.
Заглянул случайно:
Демократическое совещание
— и запомнилось
из слов:
Да здравствует бессмертная революция!
А надо достать денег—150 рублей! И еще объясниться, что
нет таких денег, но что непременно заплачу.
И все
бегут
из Петербурга: кого пугает революция (
что
еще будет!
), кого голод (
с продовольственным вопросом не
справятся!
), кого немцы (
взяли Ригу, возьмут и Петербург!
),
а с немцами — аэропланы! И не знаю уж, кого просить.
— Да здравствует
бессмертная
революция!
Сегодня в первый раз с нашего приезда затопил я печку.
Иван Сергеевич из дому получил посылку: масло, мед и еще
что-то, не помню.
Когда я стоял у плиты — пасмурный день, моросит с утра,—
я почувствовал вдруг, как мне — как через голову мою черное
что-то прошло, точно черное облако.
Сразу же схватился — это было глубочайшее чувство.
И прошло — и только осталось: чего-то мне тоскливо.
И я подумал, это от всех дней беготни, объяснений, просьб,
отказа, от этих дней, когда с утра выходил из дому, чтобы просить.
Вернулась домой С. П.— она тоже все эти дни ходила —
сели обедать.
Иван Сергеевич посылку получил'
— а мне все равно.
Пасмурный вечер. Ко всенощной зазвонили. Завтра воскресенье.
Хотели к Федору Ивановичу пройти — это Ф. И. Щеколдин
нас выручил: неловко нам было обращаться к нему, ведь он и те
150 пред нашим отъездом дал! — Ф. И. на Кронверкском, где
Горький. Боюсь: сыро, дождик, темно.
И не пошли.
Попили чаю одни.
Позаниматься бы, а ничего не делается. И на месте не сидится.
И стал я оклеивать стену
серебряной
бумагой — из-под
шоколада мне собирали, много у меня ее было.
И так до глубокой ночи — и спать не хочется.
Лег все-таки —
------распростертый крестом, брошен, лежал я на великом
поле во тьме кромешной, на родной земле. Тело мое было
огромадно, грузно, неподвижно; руки мои — как от Москвы
до Петербурга.
Скованный тяжестью своего поверженного тела, я лежал
колодой, один, покинут, в чистом поле на русской земле;
и были ноги мои, как от гремучей Онеги до тихого
Дона.
Огненная повязка туго — венчик подорожный —
Святый
Боже
— туго крепким обручем повивал мой лоб;
и сквозь кости пламя жигучим языком жгло мне мозг.
И вот стужа невыносимая, холод невозможный —
в звездах в крещенские ночи, помню, ударит, бывало,
мороз,— такой вот мороз, но беззвездный, во тьме кромешной
заледенил мне сердце. И я весь так и затрясся,
так всем своим скованным, своим брошенным телом, немилосердно
— увв-в! — стучу зубами.
И слышу из тьмы бесприютной холодной ночи старый
дедов голос:
Собери-ка, сынок, кости матери нашей, бессчастной
России!
А я трясусь в злой стуже, а жгучий огненный венчик
жжет мне мозг, я — кость от кости, плоть от плоти матери
нашей, бессчастной Руси. И принимаюсь я загребать
кости со всего великого поля в одну груду. А их так
много, костей разных, гору нагоришь.
Загребаю я кости, спешу и знаю: одному никак невозможно,
и также знаю, что надо, а не соберу — все пропало,
знаю, собрать надо все вместе и вспрыснуть живой
водой, и тогда оживут кости и снова станет, подымется
моя бессчастная, покаранная Русь.
Собирай, сынок, потрудись!
— слышу опять дедов старый
голос.
Подняться бы и все бы, кажется, справил, да сил больше
нет,— из последних, Господи, крестом распростерт
лежу в чистом поле и нет сил подняться.
Загребаю, спешу, загребаю — кость к кости, а конца не
вижу. Совсем обессилел, не могу уж.
Пластом лежу неподвижно.
На минуту стужа отпустила меня, и только тут горит.
Открыл я глаза, смотрю------
А на холмике — так церковка, а ко мне холмик — старик,
вижу, старый, волоса под ветром растрепались, оборван
весь, а глаза запали, горемычные.
Да это Никола наш, Никола Милостивый! — узнаю я,—
вышел, стоит горемычный над поверженной бессчастной
Русью.
Тут какие-то парни лезут на холмик, гогочут.
И один говорит другому:
Павел, дай ему в морду'
И я вижу — парни лезут, гогочут — а он горемычно стоит,
как не видит, и вдруг выпрямился весь и глаза загорелись
гневом.
А Павел------Павел поплевал на кулак, пригнулся — —
Жажду! Жажду!
Я сполз с кровати, поставил на спиртовку чайникч— воды
себе вскипячу — утолить мою лютую жажду.
И
...Закладка в соц.сетях
