Жанр: История
Столпы земли
...их рассказать.
- Как жонглер?
- А кто такой жонглер?
- Ну, человек, который ходит по разным городам и рассказывает истории. Еще
таких людей называют менестрелями.
- Впервые слышу о таких людях, - искренне удивился Джек.
- Во Франции их полным-полно. Когда я была маленькой, отец брал меня с собой
за моря. Мне очень нравились менестрели.
- А что они делают? Просто стоят посреди улицы и говорят?
- Всяко бывает. Они приходят во дворцы знатных лордов в дни праздников,
выступают на рынках и ярмарках, развлекают паломников возле церквей... Некоторые
бароны иногда даже заводят своих собственных менестрелей.
Джеку в голову пришла мысль, что он не просто разговаривает с ней, а ведет
беседу на такую тему, на которую не смог бы говорить ни с одной другой девушкой
Кингсбриджа. Он да Алина были единственными в городе людьми - если, конечно,
не считать его матери, - которые знали о французских романтических поэмах. У них
был общий интерес! Эта мысль так его взволновала, что он забыл, о чем шла речь, и
почувствовал себя смущенным и глупым.
К счастью, Алина продолжала:
- Обычно во время выступлений менестрель подыгрывает себе на струнах. Когда
он рассказывает о битвах, он играет быстро и громко, когда говорит о влюбленных,
мелодия становится медленной и нежной, а когда о чем-нибудь забавном -
порывистой и веселой.
Эта идея понравилась Джеку: музыкальное сопровождение, должно быть, делает
восприятие поэмы значительно глубже.
- Я бы тоже хотел научиться играть на струнах, - вздохнул он.
- А ты правда умеешь рассказывать поэмы? - недоверчиво спросила Алина.
Джек с трудом верил, что она действительно проявляет к нему интерес и даже
задает вопросы о нем самом! А оживленное ее лицо казалось еще прелестнее.
- Меня научила моя мать, - сказал он. - Когда-то мы жили с ней в лесу, в
полном одиночестве. И она все время рассказывала мне эти истории.
- Но как же ты смог их запомнить? Ведь некоторые из них такие длинные, что
нескольких дней не хватит рассказать их.
- Не знаю. Это как дорога в лесу. Ведь ты же не запоминаешь каждый кустик, а
просто идешь от какого-то одного места до другого. - Он вновь заглянул в ее книгу и
чему-то страшно удивился. Сев рядом с Алиной на траву, Джек посмотрел на текст
более внимательно. - Это совсем другие стихи, - задумчиво проговорил он.
- То есть? - Она явно не понимала, что он имел в виду.
- Эти рифмы лучше. В "Песне о Роланде" слово "меч" рифмуется со словами
"конь", или "потеря", или "держава". В твоей же книге "меч" рифмуется со словами
"сечь", или "с плеч", или "лечь". Здесь совершенно другой способ стихосложения. Эти
рифмы лучше, гораздо лучше. Они просто великолепны!
- А не мог бы ты... - Алина замялась. - Не мог бы рассказать мне кусочек из
"Песни о Роланде"?
Джек немного отодвинулся, чтобы лучше видеть ее. От пристального взгляда
Алины и жгучего интереса, горевшего в ее волшебных глазах, у него перехватило
дыхание. Страшно волнуясь, он сглотнул слюну и начал:
Король французский Карл Великий
В Испании долгих семь лет воевал.
Долины и горы ему покорились,
В прах рассыпались пред ним бастионы,
Градов цветущих рушились стены,
И лишь Сарагоса в горах Иберийских
Гордой главы своей не склонила.
Правитель ее - славный царь мавританский,
Что Аполлону, эллинскому богу,
Жертвы приносит, а служит Аллаху.
А имя его - Марцелл Сарацин.
Джек сделал паузу, и Алина восторженно закричала:
- Ты знаешь! Ты действительно умеешь их рассказывать! Ну прямо как
менестрель!
- Так ты теперь видишь, что я имел в виду, говоря про рифмы в твоей книге?
- Да, но эта поэма мне все равно нравится. - Ее глаза сверкали от восхищения.
- А расскажи еще...
Джек почувствовал такой прилив счастья, что у него даже затряслись колени.
- Ну... если тебе хочется, - чуть слышно пробормотал он и, посмотрев ей в глаза,
начал следующий стих.
В день летнего солнцестояния жители Кингсбриджа отмечали веселый праздник
Середины Лета, который начинался с игры, называвшейся "ответь-мне-хлеб". Как и
многие другие игры, она была связана со старинными поверьями, что заставляло
Филипа чувствовать себя немного неловко. Однако, если бы он попытался отменить
все уходящие в язычество обряды, ему пришлось бы запретить половину народных
традиций, а это было вряд ли возможно, так что к таким вещам он относился со
сдержанной терпимостью.
На лужайке в западной части монастыря монахи установили столы, и помощники
повара уже тащили к ним дымящиеся котелки. Поскольку хозяином Кингсбриджа
являлся приор, то по большим праздникам он устраивал угощение для всех жителей
города. Организовывая подобные застолья, Филип старался быть щедрым в еде и
скупым в питье, поэтому гостям подали лишь слабое пиво и ни капли вина. Тем не
менее в Кинге-бридже жили пять-шесть неисправимых пьяниц, которые каждый
праздник умудрялись напиться до бесчувствия.
За столом Филипа сидели наиболее уважаемые горожане: Том Строитель с семьей,
старшие мастера-ремесленники (среди них был и сын Тома Альфред), а также все
купцы, включая Алину. Отсутствовал только еврей Малачи, который должен был
присоединиться к гостям позже, после молитвы.
Филип призвал всех к тишине и прочитал молитву, а затем протянул Тому
"ответь-мне-хлеб". С течением лет Филип ценил Тома все больше и больше. Не много
было людей, которые всегда говорили то, что думали, и делали то, что говорили. Том
обладал удивительной способностью противостоять всем бедам и несчастьям, умел
трезво взвешивать обстоятельства, определять размеры понесенного урона и
планировать ответные шаги. Филип с любопытством посмотрел на него. Сейчас в нем
уже нельзя было узнать того человека, что пять лет назад пришел в монастырь, умоляя
дать ему какую-нибудь работу. Тогда он был таким изможденным и худым, что,
казалось, кости вот-вот проткнут его обветренную кожу. За прошедшие с тех пор годы
он раздобрел, особенно после того, как вернулась его женщина, и от того полного
отчаяния взгляда не осталось и следа. Он был одет в дорогую зеленую тунику из
линкольнского сукна, мягкие кожаные сандалии и подпоясан широким ремнем с
серебряной пряжкой.
По условию игры Филип должен был задать вопрос, ответ на который был спрятан
в буханке хлеба, что держал сейчас Том.
- Через сколько лет мы построим собор? - сказал приор.
Том откусил хлеб, в который были запечены хлебные зерна, и стал выплевывать их
себе в ладонь. Все громко считали. Порой, когда во время этой игры у кого-то во рту
оказывалось слишком много зерен, выяснялось, что никто из сидящих за столом не
мог сосчитать больше чем до двадцати-тридцати, но сегодня этого можно было не
бояться, поскольку здесь собрались все купцы и ремесленники. На ладони у Тома
оказалось тридцать зерен. Филип притворно испугался.
- Долго же мне еще жить! - воскликнул Том, и все засмеялись.
Он передал хлеб Эллен. Эта женщина очень тревожила Филипа. Подобно
принцессе Мод, она обладала над мужчинами той властью, с которой он не в силах
был тягаться. В тот день, когда Эллен изгнали из монастыря, она совершила страшное
святотатство, о котором Филип до сих пор вспоминал с содроганием. Он думал, что
уже никогда больше ее не увидит, но, к его ужасу, она вернулась, и Том уговорил
приора простить ее. Однако Филип подозревал, что эта женщина не больно-то
раскаивается. Но Том просил его как раз в тот день, когда пришедшие добровольцы
спасли собор, и Филип, вопреки своему желанию, не смог отказать ему. Они
обвенчались в маленькой деревянной церквушке, что была построена в Кингсбридже
задолго до того, как здесь основали монастырь. С тех пор Эллен вела себя очень
скромно и ни разу не дала Филипу повода пожалеть о своем решении. Тем не менее
рядом с ней он всегда чувствовал себя как-то неловко.
- Сколько мужчин любят тебя? - задал свой вопрос Том.
Она откусила от буханки крошечный кусочек, что вызвало новый взрыв смеха. В
этой игре в вопросах всегда был скрыт определенный смысл. Филип знал, что, если бы
его сейчас здесь не было, они были бы откровенно скабрезные.
Эллен выплюнула три зернышка. Том притворился разъяренным.
- Я скажу тебе, кто эти три моих любовника, - улыбнулась Эллен. Филип очень
надеялся, что она не ляпнет что-нибудь неприличное. - Первый - Том, второй -
Джек, а третий - Альфред.
Все зааплодировали, отдавая должное ее находчивости, и "ответь-мне-хлеб" пошел
дальше вокруг стола. Следующей настала очередь дочери Тома Марты. Это была
застенчивая девочка лет тринадцати. Хлеб "предсказал" ей трех мужей, во что
поверить было довольно трудно.
Марта передала буханку Джеку, и, когда она это делала, Филип заметил, как
засветились обожанием ее глаза, и понял, что она просто боготворила своего сводного
брата.
Для Филипа Джек был загадкой. Он помнил его еще совсем мальчишкой с
морковного цвета волосами, бледной кожей и выпученными зелеными глазами, но
сейчас, когда Джек вырос, его лицо сделалось настолько привлекательным, что даже
прохожие оборачивались. Однако характер у него был такой же дикий, как и у его
матери. Он не любил порядок и понятия не имел, что такое дисциплина. Как
помощник каменщика он был почти бесполезным, ибо вместо того, чтобы размеренно
подавать раствор и блоки, он старался навалить их разом, а затем уходил и занимался
чем-то еще. Джек вообще постоянно исчезал. Однажды, решив, что ни один из
имевшихся на стройке камней не подходит для той детали, которую ему поручили
вырезать, он, не сказав никому ни слова, отправился на каменоломню, там подобрал
подходящий камень и два дня спустя на позаимствованной лошадке привез его в
Кингсбридж. Но люди прощали Джеку его проступки отчасти потому, что он
действительно был исключительный резчик, а отчасти из-за того, что он почти всем
внушал симпатию - это свойство, по мнению Филипа, он унаследовал от кого
угодно, только не от своей матери. Филип уже не раз задумывался над тем, как
устроится жизнь Джека. Если бы он посвятил себя Церкви, то без труда дослужился
бы до епископского сана.
- Сколько лет до твоей свадьбы? - спросила Марта.
Джек постарался откусить как можно меньше: очевидно, он очень хотел
побыстрее жениться. "Уж не приметил ли он кого?" - гадал Филип. К явному
разочарованию Джека, во рту у него оказалось полно зерен, и, когда их сосчитали, его
лицо стало чернее тучи. До свадьбы ему оставался тридцать один год.
- Да мне же тогда будет сорок восемь! - возмутился Джек. Все решили, что он
просто шутит. Все, кроме Филипа, который тоже произвел подсчет и, найдя его
правильным, изумился способности Джека считать столь быстро. Даже казначей
Милиус не был способен на такое.
Джек сидел рядом с Алиной. Филип отметил про себя, что этим летом он уже
несколько раз видел их вдвоем. Возможно, это потому, что оба они были такими
образованными. Не много людей в Кингсбридже могли разговаривать с Алиной на
равных. И все же Филипа удивляла эта дружба, ибо в их возрасте пять лет - это
огромная разница. Джек передал Алине хлеб и повторил тот же вопрос, который был
задан ему:
- Сколько лет до твоей свадьбы?
Все неодобрительно загудели, так как Джек даже не потрудился придумать новый
вопрос. Ведь эта игра предполагала состязание в находчивости и умении добродушно
пошутить. Однако Алина, прославившаяся тем, что отшила уже целую кучу женихов,
вызвала всеобщий хохот, откусив гигантский кусок хлеба и демонстрируя тем самым,
что замуж она вовсе не собирается. Но ее хитрость не удалась: она выплюнула лишь
одно-единственное зернышко.
"В следующем году должна выйти замуж, а жениха пока не видно", - подумал
Филип, хотя, конечно, он не верил в пророчество хлеба. Вполне возможно, что она так
и останется до конца своих дней старой девой, правда, девой, если верить молве, она
уже не была. Ходили слухи, что ее не то соблазнил, не то изнасиловал Уильям
Хамлей.
Алина протянула хлеб своему брату Ричарду, но все еще погруженный в раздумья
о ней Филип не слышал ее вопроса. Совершенно неожиданно в этом году ни Алине, ни
Филипу не удалось продать всю свою шерсть. Остаток оказался небольшим - у
Филипа десятая часть товара, а у Алины и того меньше, - но это было весьма
неприятно. Филип даже беспокоился, как бы Алина на следующий год вообще не
отказалась от торговли шерстью, но она осталась верна их договору и выплатила ему
сто семь фунтов.
Сенсацией ярмарки в Ширинге явилось сделанное Филипом заявление о том, что в
следующем году Кингсбридж будет устраивать собственную овчинную ярмарку.
Большинство людей приветствовали эту идею, ибо налоги и пошлины, которые взимал
Уильям Хамлей в Ширинге, были просто грабительскими, а Филип намеревался
установить у себя гораздо более умеренные ставки. Однако граф Уильям на эту
новость пока не отреагировал никак.
В целом Филип чувствовал, что дела монастыря идут даже лучше, чем он
рассчитывал. Ему удалось решить проблему, вызванную тем, что каменоломня теперь
уже была недоступна, и преодолеть попытки Уильяма закрыть кингсбриджский
рынок, что вновь кипел каждое воскресенье и приносил деньги, необходимые для
оплаты камня, который теперь покупали на каменоломне близ Марлборо. И несмотря
ни на какие трудности, строительство собора не прекращалось ни на минуту, хотя и
было очень близко к тому. Единственное, что сейчас тревожило Филипа, - это то, что
Мод все еще не была коронована. И хотя она бесспорно оставалась у власти и
получила поддержку епископов, до тех пор, пока не состоится коронация, ее
авторитет зиждился на одной лишь военной силе. Жена Стефана все еще удерживала
Кент, а община города Лондона занимала весьма двойственную позицию. Один удар
судьбы или одно неудачно принятое решение могли опрокинуть ее, как опрокинула
Стефана битва при Линкольне, и тогда снова воцарится анархия.
Филип заставил себя отбросить мрачные мысли. Он оглядел сидевших за столом
людей. Игра закончилась, и они дружно навалились на угощение. Все они были
честными и добродушными горожанами, привыкшими усердно трудиться и аккуратно
посещать церковь. Господь их не оставит.
Они ели овощную похлебку, запеченную рыбу, приправленную перцем и
имбирем, всяческие блюда из уток и сладкий крем. После обеда, прихватив с собой
скамьи, на которых сидели, все направились в пустую недостроенную церковь
смотреть представление.
Плотники смастерили две ширмы и установили их в боковых приделах восточной
части собора, перегородив пространство между наружной стеной собора и первой
опорой аркады так, чтобы скрыть от глаз зрителей последний пролет каждого из
боковых приделов. Получилось нечто вроде кулис. Монахи, которые должны были
исполнять роли, уже собрались за ширмами и ждали своего выхода. В дальнем конце
нефа на столе лежал игравший роль святого Адольфа завернутый в саван безбородый
послушник с ангельским лицом и, притворяясь мертвым, изо всех сил старался не
хихикать.
К этой пьесе у Филипа было такое же двойственное отношение, как и к игре в
"ответь-мне-хлеб". Ведь здесь очень просто можно было скатиться до непристойности
и пошлости. Но людям она так нравилась, что, если бы он запретил ее, они наверняка
поставили бы собственную пьесу, и за стенами монастыря, без надзора со стороны
Филипа, она скорее всего получилась бы откровенно похабной. И кроме того, больше
всего этот спектакль нравился самим игравшим в нем монахам. Сам процесс
переодевания, лицедейства, совершения каких-то невероятных - порой даже
кощунственных - поступков, казалось, давал что-то вроде разрядки, столь
необходимой им, ибо всю остальную жизнь они проводили в обстановке
торжественности и серьезности.
Перед началом представления ризничий наспех отслужил молебен, после чего
выступил Филип и вкратце рассказал собравшимся о незапятнанной жизни святого
Адольфа и сотворенных сим праведником чудесах. Затем он занял свое место среди
зрителей и приготовился смотреть.
Из-за левой ширмы вынырнула здоровенная фигура, одетая в нечто, что с первого
взгляда выглядело как цветастая одежда, а при ближайшем рассмотрении оказалось
кусками яркой ткани, заколотой булавками. Лицо актера было измазано краской; в
руках он держал мешок с деньгами. Очевидно, это был богатый варвар. При его
появлении среди публики послышался восторженный шепот, сменившийся затем
смехом, ибо люди начали узнавать актера: им был повар брат Бернар, которого все
знали и любили.
Он несколько раз прошелся взад-вперед, чтобы зрители смогли вволю насладиться
его видом, и кинулся насидевших в первом ряду детей, вызвав у них пронзительные
вопли и крики, затем подкрался к алтарю, постоянно озираясь, якобы желая убедиться,
что за ним никто не подсматривает, и спрятал там свой мешок с деньгами. Потом он
повернулся к публике и, злобно прищурившись, воскликнул:
- Эти глупые христиане побоятся украсть мои денежки, ибо они думают, что их
охраняет святой Адольф. Ха-ха-ха! - Закончив свой монолог, варвар убежал за
ширму.
С противоположной стороны появилась шайка одетых в лохмотья разбойников с
мечами и тесаками; их лица были испачканы сажей и мелом. Они с опаской стали
рыскать по нефу, пока один из них не увидел лежащий за алтарем мешок с деньгами.
Разбойники принялись спорить: украсть его или нет? Хороший Разбойник доказывал,
что, если они украдут деньги, это обязательно навлечет на них несчастье, в то время
как Плохой Разбойник говорил, что мертвый праведник не может причинить им
никакого вреда. В конце концов они все-таки схватили мешок и, удалившись в
дальний угол нефа, стали делить деньги.
Снова прибежал варвар и, увидев, что его обокрали, пришел в неописуемую
ярость. Он подскочил к гробнице святого Адольфа и начал проклинать его за то, что
тот не смог уберечь его сокровище.
И тут праведник "восстал из могилы".
Варвар от страха бешено затрясся. Не обращая на него внимания, святой Адольф
подошел к разбойникам и весьма театрально, только лишь указуя на них перстом,
начал разить их одного за другим. Они стали биться в предсмертной агонии, кататься
по земле, нелепо извиваться и корчить ужасные гримасы.
Святой пощадил лишь Хорошего Разбойника, который снова положил деньги за
алтарь. Засим святой Адольф обратил свой лик к публике и торжественно
провозгласил:
- Да убоится каждый, кто сомневается в чудодейственной силе святого Адольфа!
Публика взорвалась одобрительными криками и аплодисментами. Вышедшие на
середину нефа актеры застенчиво улыбались. Главная идея пьесы, конечно же,
заключалась в финальных словах праведника, однако Филип прекрасно понимал, что
зрителям больше всего понравились эпизоды дикой ярости варвара и предсмертных
мук разбойников.
Когда стихли аплодисменты, Филип встал, поблагодарил актеров и объявил, что в
скором времени на пастбище возле реки начнутся соревнования по бегу.
В этот день пятилетний Джонатан сделал открытие: оказывается, он вовсе не
самый быстрый бегун в Кингсбридже. Он явился на старт детского забега в
специально сшитой для него монашеской сутане и вызвал настоящий взрыв хохота,
когда задрал ее выше пупа и что было силенок побежал, выставив на всеобщее
обозрение свою крохотную попку. Однако все его соперники были уже постарше, и к
финишу он пришел одним из последних. Узнав, что проиграл, малыш был так
потрясен и расстроен, что от жалости к нему у Тома защемило сердце, и, подхватив
Джонатана на руки, он принялся его утешать.
Отношения между Томом и монастырским сиротой делались все ближе и ближе,
но никому и в голову не приходило, что на это имелась тайная причина. Весь день
Том проводил в монастыре, где бегал Джонатан, так что они постоянно видели друг
друга, а Том был как раз в том возрасте, когда собственные дети уже взрослые, а
внуков еще нет и порой очень хочется повозиться с чужими малышами. Насколько
Тому было известно, ни одна живая душа в городе так и не заподозрила, что он - отец
Джонатана. Если уж кто и пытался строить догадки, то, может быть, только Филип.
Вполне естественно было предположить такое, хотя, узнай Филип об этом, он пришел
бы в ужас.
Джонатан увидел старшего сына Малачи Арона и, вырвавшись из рук Тома,
побежал играть со своим приятелем - от обиды не осталось и следа.
Когда проходили состязания среди послушников, рядом с Томом на травку
опустился Филип. Был жаркий солнечный день, и на выбритой голове приора
выступили капельки пота. С каждым годом Том все больше восхищался Филипом.
Глядя вокруг на бегающих юношей, на дремлющих в тенечке стариков и на
плещущихся в реке детей, он размышлял о том, что все это происходит
исключительно благодаря Филипу. Филип управлял Кингсбриджем, решая, где
строить новые дома, отправляя правосудие и решая споры; он давал работу
большинству мужчин и многим женщинам города, нанимая их либо как строительных
работников, либо как монастырских служек; и он руководил монастырем, который
был словно бьющееся сердце живого организма. Он отбивался от хищников-баронов,
вел переговоры с монархами и держал епископа на расстоянии. Все эти сытые люди,
отдыхающие на солнышке, в той ли иной мере своим благополучием были обязаны
Филипу. И в первую очередь - сам Том.
Том ясно осознавал истинную глубину милосердия Филипа, простившего Эллен.
Для монаха это было совсем не просто... и так много значило для Тома! Когда она
ушла, одиночество, словно черная тень, омрачило его существование. Сейчас она
вернулась, и он был полностью счастлив. Она осталась такой же упрямой, неистовой,
буйной и нетерпимой, но все эти черты характера были лишь внешней оболочкой -
внутри же ее пылала истинная страсть, которая, словно свеча, освещала его жизнь.
Том и Филип смотрели, как мальчишки состязаются в умении ходить на руках.
Победителем стал Джек.
- Незаурядный парень, - проговорил Филип.
- Не многие могут так ходить на руках, - кивнул Том.
Филип рассмеялся:
- Это точно, но я подразумеваю не его акробатические способности.
- Я знаю. - Давно уже одаренность Джека являлась для Тома источником и
радости, и досады. Джек живо интересовался строительством - чего всегда
недоставало Альфреду, - и Том с удовольствием делился с ним секретами этого
ремесла. Но у Джека не было чувства такта, и он вечно спорил со старшими. Порой
лучше скрыть свое превосходство, но Джек так и не научился этому, даже несмотря на
постоянные преследования со стороны Альфреда.
- Мальчику надо учиться, - продолжал Филип.
Том нахмурился. Джек уже и так учился. Он был подмастерьем.
- Что ты имеешь в виду?
- Ему надо выучиться каллиграфии, овладеть латынью, прочитать труды древних
философов.
Том совсем опешил:
- Чего ради? Он же будет каменщиком.
- Ты уверен? - Филип заглянул ему в глаза. - Он не из тех ребят, которые
делают то, что им говорят.
Об этом Том никогда не задумывался. А ведь действительно, встречались молодые
люди, которые всегда все делали не так, как от них ожидали: графские сынки,
отказывавшиеся воевать; дети монархов, уходившие в монастырь;
незаконнорожденные крестьяне, становившиеся епископами. Что верно, то верно: у
Джека тоже был такой характер.
- Ну и что же, ты думаешь, он будет делать?
- Это зависит от того, чему его учить, - сказал Филип. - Я хочу, чтобы он
посвятил себя Церкви.
Заявление приора удивило Тома - едва ли из Джека мог выйти священник, - но
оно одновременно и задело его за живое. Он надеялся, что Джек станет каменщиком,
и был бы страшно разочарован, если бы мальчишка выбрал другой путь в жизни.
Между тем Филип продолжал:
- Господу надо, чтобы ему служили самые лучшие и одаренные молодые люди.
Посмотри на всех этих юношей, прыгающих в высоту. Любой из них может быть
плотником, или каменщиком, или резчиком. А многие ли могли бы стать епископом?
Только один - Джек.
"А ведь и правда", - подумал Том. Если у Джека была возможность сделать
карьеру священнослужителя, да еще с таким могущественным покровителем, как
Филип, пожалуй, ему стоило воспользоваться ею, ибо это даст ему гораздо больше
богатства и власти, чем он мог бы надеяться получить, будучи каменщиком.
- А точнее ты что-нибудь уже решил? - спросил Том.
- Я хочу, чтобы Джек стал монахом.
- Монахом! - Это звучало и вовсе невероятно. Парень на строительной-то
площадке не желал подчиняться дисциплине - как же он смирится с монастырским
уставом?
- Большую часть времени, - словно угадав мысли Тома, сказал Филип, - он
будет проводить в занятиях. Он научится всему, что только знает наш учитель, да и я
сам буду давать ему уроки.
Когда ребенка отдавали в монахи, его родители обычно должны были сделать
щедрый подарок монастырю, и Тома мучил вопрос, во что ему обойдется это
предложение.
Филип догадался, о чем думал Том.
- Я не жду от тебя никаких даров, - заявил он. - Будет вполне достаточно, если
ты отдашь Господу сына.
Но чего Филип не знал, так это того, что Том уже отдал одного своего сына
монастырю: маленького Джонатана, который сейчас шлепал по воде возле берега,
снова задрав до пупа свою сутану. Однако Том понимал, что в данном случае ему
лучше помалкивать. Предложение Филипа было поистине великодушным: очевидно,
он действительно жаждал заполучить к себе Джека. Да и для самого Джека
открывались огромные возможности. Любой отец отдал бы свою правую руку, чтобы
так пристроить своего сына. Том даже почувствовал приступ некоторого раздражения,
что такой великолепный шанс представился его пасынку, а не родному сыну
Альфреду. Однако он подавил в себе это недостойное чувство. Ему ведь надобно
радоваться, и подбодрить Джека, и надеяться, что юноша сможет все-таки
примириться с монастырским режимом.
- И сделать это нужно быстро, - добавил Филип. - Пока он не влюбился в
какую-нибудь девушку.
Том кивнул. На другой стороне луга подходили к концу состязания по бегу среди
женщин. Том вгляделся и через мгновение понял, что первой бежала Эллен. Алина
буквально наступала ей на пятки, но, когда они пересекли финишную линию, Эллен
все же была чуть-чуть впереди и в победном жесте вскинула вверх руки.
Том показал на нее пальцем.
- Не меня надо уговаривать, - сказал он Филипу. - Ее.
Победа Эллен оказала
...Закладка в соц.сетях
