Жанр: История
Столпы земли
...над мертвым
Жильбером Уильяму подъехал Уолтер. Перекрестившись, он произнес:
- Жильбер убил даже больше людей, чем я.
- Слишком мало таких, как он, чтобы я мог позволить себе потерять хотя бы
одного из-за ссоры с проклятым монахом, - мрачно сказал Уильям. - О конях уж и
говорить нечего.
- Ну и дела, - вздохнул Уолтер. - Эти люди сражались лучше, чем мятежники
Роберта Глостера.
Уильям удрученно покачал головой.
- Не понимаю, - проговорил он, оглядывая тела убитых. - Ради чего, черт
возьми, они так дрались?
Глава 9
На рассвете, когда большинство братьев собрались в крипте на утреннюю молитву,
в опочивальне остались только двое: Джонни восемь пенсов, подметавший пол в
одном конце комнаты, да маленький Джонатан, игравший в школу - в другом.
Приор Филип остановился в дверях и стал наблюдать за Джонатаном. Мальчику
было уже почти пять лет. Он рос живым и смышленым и своей детской серьезностью
очаровывал буквально всех. Джонни по-прежнему одевал его в крохотную
монашескую сутану. Сегодня Джонатан играл роль учителя, дающего урок своим
ученикам.
- Неправильно, Годфри! - строго говорил он, обращаясь к пустой лавке. -
Останешься без обеда, если не выучишь главолы! - Он хотел сказать "глаголы".
Филип умиленно улыбнулся. Сильнее любить он не смог бы даже собственного сына.
Единственное, что давало ему истинную, не неподдельную радость в жизни, - это
Джонатан.
Ребенок бегал по монастырю, как смешной щенок, обласканный монахами. Для
большинства из них он был просто баловнем, забавной игрушкой, но для Филипа и
Джонни он значил гораздо больше. Джонни любил его как мать, а Филип - хотя он и
пытался скрыть это - чувствовал себя отцом мальчика. Сам Филип с детских лет
воспитывался добрым аббатом, и теперь он находил вполне естественным, что должен
сыграть в судьбе Джонатана ту же самую роль. Он не щекотал малыша и не сюсюкал с
ним, как это делали другие монахи, а рассказывал ему библейские истории, учил
читать и следил, чтобы Джонни хорошо заботился о нем.
Филип вошел в комнату и, улыбнувшись Джонни, сел на лавку с воображаемыми
учениками.
- Доброе утро, отче, - с важным видом поздоровался Джонатан. Джонни научил
его быть безупречно вежливым.
- Ну, хочешь в школу? - спросил Филип.
- А я уже знаю латынь, - похвастался Джонатан.
- Да ну?
- Да, вот послушай. Омниус плювиус бувиус тувиус номине патри амен.
Филип постарался не рассмеяться.
- Звучит действительно как латынь, однако не совсем верно. Брат Осмунд, наш
учитель, научит тебя говорить правильно.
Джонатан был немного расстроен открытием, что латыни он, оказывается, не
знает.
- Ну, тогда я могу быстро-быстро бегать. Смотри! - сказал малыш и пробежал из
одного конца комнаты в другой.
- Прекрасно! - похвалил Филип. - Вот это действительно быстро.
- Ага... а могу еще быстрее...
- Только не сейчас, - попросил Филип. - Послушай меня минуточку. Я должен
ненадолго уехать.
- А завтра вернешься?
- Нет, не так скоро.
- На следующей неделе?
- И даже не на следующей.
Джонатан выглядел озадаченным. В своем сознании он еще не мог заглянуть
дальше следующей недели.
- Но почему?
- Мне нужно увидеть короля.
- А-а. - Слова приора мало что значили для мальчика.
- И пока я буду в отъезде, я хотел бы, чтобы ты ходил в школу. А ты хочешь?
- Конечно!
- Тебе уже почти пять лет. На следующей неделе твой день рождения, ведь ты
попал к нам в первый день года.
- А откуда я появился?
- От Бога. Все в мире приходит от Бога.
Но этот ответ не удовлетворил Джонатана.
- Но где я был до того? - настаивал он.
- Мне сие неведомо.
Джонатан нахмурился. От этого его детское личико выглядело очень забавно.
- Но должен же я был где-то быть.
Филип понимал, что наступит день, когда кто-то должен будет объяснить
Джонатану, как рождаются младенцы К счастью, это время еще не пришло. Он
переменил тему.
- Пока меня не будет, я хочу, чтобы ты научился считать до ста.
- А я уже умею. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять,
одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятырнадцать, шестырнадцать,
семырнадцать...
- Что ж, почти правильно, - сказал Филип, - но брат Осмунд научит тебя
считать дальше. В классе ты должен будешь сидеть смирно и во всем слушаться своего
учителя.
- Я буду самым лучшим учеником в школе! - заверил его Джонатан.
- Посмотрим. - Филип внимательно посмотрел на малыша. Приор восхищался
успехами ребенка, тем, как легко он все схватывает, как упорно он пытается говорить
по-латыни, считать, быстро бегать. А может быть, это лишь прелюдия к истинной
учености? На все Божья воля. Придет день, и Джонатан станет мужчиной. Каким он
будет? Филипу не терпелось увидеть его взрослым. Но на это уйдут годы - столько
же, сколько требуется на строительство собора.
- Дай я тебя поцелую и скажи "до свидания", - проговорил Филип.
Джонатан поднял личико, и Филип поцеловал его мягкую щечку.
- До свидания, отче, - пролепетал малыш.
- До свидания, сын мой, - тихо сказал приор.
Он ласково сжал руку Джонни Восемь Пенсов и вышел.
Выходящие из крипты монахи направлялись в трапезную. Филип прошел им
навстречу и спустился в крипту, дабы помолиться за успех своей поездки.
Он был убит горем, когда узнал о случившемся на каменоломне. Пять человек
погибли, и среди них - одна маленькая девочка! В тот день Филип закрылся в своем
доме и плакал как дитя. Пятеро из его паствы, загубленные Уильямом Хамлеем и теми
тварями, что были с ним... Филип знал их всех: Гарольд из Ширинга, бывший когда-то
каменотесом лорда Перси; Черномазый Отто, с самого начала руководивший работами
на каменоломне; красавец Марк, сын Отто; жена Марка Эльвина, любившая по
вечерам играть на колокольцах, и маленькая Норма, семилетняя внучка Отто, отрада
его души. Сердечные, богобоязненные, трудолюбивые люди, которые вправе были
ожидать от своих господ доброго и справедливого отношения. Уильям перерезал их,
как лис цыплят.
Филип очень горевал по ним, а затем отправился в Ширинг требовать
справедливости. Однако тамошний шериф наотрез отказался что-либо предпринимать.
- У лорда Уильяма здесь целое войско, - оправдывался шериф Юстас. - Как я
его арестую? Королю нужны рыцари, чтобы сражаться с Мод. Что он скажет, если я
брошу в тюрьму одного из лучших его воинов? Вздумай я обвинить Уильяма в
убийстве, я буду либо тут же убит его рыцарями, либо чуть позже повешен за измену
королем Стефаном.
А затем шериф рассказал приору, что Уильям подал официальную жалобу по
поводу незаконного открытия рынка в Кингсбридже.
Казалось нелепым, что Уильям мог безнаказанно творить убийства да еще и
выдвигать против Филипа формальные обвинения, однако приор чувствовал себя
абсолютно беспомощным. У него и правда не было разрешения на открытие рынка, и,
строго говоря, он нарушал закон. Однако его дело было правое. Он являлся приором
Кингсбриджа. Все, что он имел, - это духовная власть. Уильям мог собрать войско;
епископ Уолеран мог использовать свои связи с сильными мира сего; шериф мог
заявить, что представляет короля; Филип же мог только сказать, что правильно, а что
нет, и если он потеряет и это, то действительно окажется беспомощным. Поэтому он
приказал закрыть рынок.
В результате его положение стало просто отчаянным.
Благодаря строжайшему контролю и постоянно растущим доходам от рынка и
овцеводства дела с монастырскими финансами резко пошли в гору, но каждый
заработанный пенни Филип тратил на строительство, а ведь он еще влез в долг к
винчестерским евреям и пока не возвратил его. Сейчас же одним ударом он потерял
источник бесплатного камня, доходы от торговли и своих работников-добровольцев,
ибо большинство из них приходили прежде всего на рынок. Теперь ему придется
распустить половину строителей и оставить надежду дожить до того дня, когда будет
закончен собор. Этого он не мог допустить.
Он спрашивал себя, есть ли его вина во всех этих бедах? Может быть, он был
слишком самонадеянным, слишком честолюбивым? Шериф Юстас ясно дал ему это
понять. "Ты зарываешься, Филип, - гневно говорил он. - У тебя есть только
маленький монастырь, и ты всего лишь ничтожный приор, а хочешь командовать и
епископом, и графом, и шерифом. Не выйдет. Тебе это не по зубам. От тебя одни
только неприятности". Юстас был человеком озлобленным, с кривыми зубами и
бельмом на глазу, но, каким бы неприятным он ни был, его слова ранили Филипа в
самое сердце. Больно было осознавать приору, что, не будь он врагом Уильяма
Хамлея, не погибли бы каменотесы. Он не мог не быть врагом Уильяма. Если он
отступит, то пострадает еще больше людей, таких как мельник, которого убил этот
негодяй, или крестьянская дочь, изнасилованная им и его рыцарями. Филип должен
бороться.
А значит, он должен ехать к королю.
Не лежала у него душа к этой поездке. Однажды, четыре года назад, Филип уже
встречался со Стефаном, и, хотя тогда он получил все, о чем просил, при королевском
дворе он чувствовал себя ужасно неловко. Монарха окружали коварные, бессовестные
люди, готовые растоптать друг друга ради получения королевских милостей. Какими
ничтожествами казались они приору! Как старались захапать побольше богатства и
привилегий! Их дворцовые игры были чужды Филипу: по его разумению, чтобы
получить что-то, надо заслужить это, а не выклянчивать. Но сейчас иного выхода у
него не было - придется окунуться в их мир и принять их правила игры. Только
король мог дать разрешение на открытие рынка, и только король мог теперь спасти
собор.
Он закончил свою молитву и вышел из крипты. Солнце уже поднималось, и стены
будущего собора окрасились розовым светом. Строители, что трудились от рассветало
заката, приступали к работе: они отпирали свои сараи, точили инструменты и
замешивали первые порции раствора. Потеря каменоломни пока не сказалась на
строительстве, ибо с самого начала добыча камня велась быстрее, чем его
использование, и имевшихся запасов должно было хватить на многие месяцы.
Пришло время отправляться в путь. Все приготовления были уже сделаны. Король
находился в Линкольне. У Филипа будет попутчик: брат Алины Ричард. В течение
года провоевав сквайром, Ричард был произведен Стефаном в рыцари. Он приезжал
домой, чтобы обновить свое вооружение, и теперь возвращался в королевскую армию.
Торговля Алины шла поразительно бойко. Она уже больше не продавала шерсть
Филипу, а напрямую заключала сделки с фламандскими купцами. И в этом году она
хотела скупить всю произведенную монастырем шерсть. Конечно, она рассчитывала
заплатить меньше, чем фламандцы, но зато Филип раньше получил бы деньги. Он не
согласился. Однако тот факт, что Алина могла сделать подобное предложение,
говорил о степени ее успеха.
Филип увидел Алину, прощавшуюся с братом возле конюшни. Проводить
отъезжающих собралась целая толпа. Ричард сидел на гнедом боевом коне, который,
по-видимому, обошелся Алине фунтов в двадцать. Он стал красивым, широкоплечим
мужчиной; его внешность портил лишь уродливый шрам на правом ухе: никто не
сомневался, что свою мочку он потерял в какой-нибудь схватке. Он был одет в
великолепную красно-зеленую одежду, которую дополняли новый меч, копье, секира
и кинжал. Его вещи были погружены на второго коня. Ричарда сопровождали два
воина, сидевших на резвых жеребцах, и сквайр на невысокой лошадке.
Алина была вся в слезах, правда, Филип не знал, плачет ли она от жалости к брату,
или от гордости за него, или от страха, что он может не вернуться с войны. Возможно,
и то, и другое, и третье. Попрощаться пришли многие жители Кингсбриджа, включая
большинство юношей и мальчишек. Без сомнения, в их глазах Ричард был героем.
Здесь же были и все монахи, пришедшие пожелать своему приору счастливого пути.
Конюхи вывели двух лошадей: одну для Филипа, а другую для его скромной
поклажи. Строители отложили на время свои инструменты и во главе с Томом
Строителем и его рыжеволосым пасынком Джеком тоже присоединились к
провожающим.
Филип для проформы обнял своего помощника Ремигиуса, затем тепло простился
с Милиусом и Катбертом и взобрался на лошадь. Он с тоской подумал, что в этом
жестком седле ему предстоит сидеть каждый день в течение целых четырех недель.
Уже сидя на лошади, он благословил свою паству. Когда они с Ричардом выезжали
через монастырские ворота, монахи, строители и жители деревни махали им руками и
кричали слова прощания.
Они проехали по узкой улочке, прогрохотали по деревянному мосту и поскакали
по бегущей полем дороге. Немного погодя Филип оглянулся и увидел, как в оконных
проемах строящейся восточной стены собора золотится восходящее солнце. Если его
поездка будет неудачной, эта стена может так и остаться недостроенной. Но сейчас
негоже было думать о поражении, и, отвернувшись от Кингсбриджа, он
сосредоточился на лежащей перед ним дороге.
Город Линкольн стоял на высоком холме. Филип и Ричард подъехали к нему с
южной стороны по старинной оживленной дороге, которую все называли
Горностаевой улицей. Даже издалека они могли различить на вершине холма башни
собора и бойницы замка. До них еще оставалось мили три-четыре, когда путники
въехали в городские ворота. "Огромный город, - подумал Филип. - Должно быть,
здесь живут тысячи людей".
На Рождество город был захвачен Ранульфом Честерским, могущественнейшим
лордом Северной Англии и родственником Мод. Но король Стефан вновь отбил город,
однако войско Ранульфа все еще удерживало замок. Таким образом, Линкольн
оказался в весьма необычном положении, когда внутри городских стен расположились
две враждующие армии.
За четыре недели путешествия Филип не проникся симпатией к Ричарду. Брат
Алины был злым юношей, ненавидел Хамлеев и горел жаждой мести; он считал, что и
чувства Филипа были такими же. Однако они существенно отличались. Филип
ненавидел Хамлеев за тот произвол, который они творили: без них мир стал бы лучше.
Для Ричарда же главным было разбить Хамлеев: его мотивы были корыстными.
Ричард был сильным, храбрым, всегда готовым к бою рыцарем, но в остальном в
нем чувствовалась слабость. Нередко он приводил в замешательство своих воинов, то
обращаясь с ними как с равными, то шпыняя их, словно слуг. В кабаках он вечно
старался произвести впечатление, покупая пиво случайным посетителям. Порой, не
будучи уверенным, он делал вид, что точно знает дорогу, и из-за его нежелания
признать свою ошибку его попутчикам приходилось делать огромные крюки. Так что
к тому времени, когда они добрались до Линкольна, Филип пришел к твердому
выводу, что Алина стоит десяти таких, как Ричард.
Они миновали большое озеро со снующими по нему судами, а затем у подножия
холма пересекли реку, образующую южную границу центральной части города. Без
сомнения, Линкольн существовал благодаря судоходству. Возле моста располагался
рыбный рынок. Они прошли через еще одни ворота, которые охраняли часовые, и,
оставив позади себя городские окраины, вошли в тесный и суетный центр Линкольна.
Прямо перед ними уходила вверх узкая, кишащая людьми улица. Дома, лепившиеся
друг к другу по обеим сторонам, были полностью или частично каменными, что
говорило о солидном достатке их хозяев. Холм был настолько крутым, что у
большинства домов одна сторона первого этажа возвышалась на несколько футов над
поверхностью, а другая уходила под землю. В поднятой над землей части строений,
как правило, размещались либо мастерские ремесленников, либо магазины.
Единственными открытыми пятачками были только церковные кладбища, на которых
шла бойкая торговля зерном, птицей, шерстью, кожей и прочим. Филип и Ричард со
своей маленькой свитой проталкивались в толпе горожан, воинов, животных и
повозок. Филип с изумлением обнаружил, что под ногами у него были каменные
плиты. Вся улица была вымощена! "Сколько же здесь богатства! - восхищался он. -
Если уже улицы мостят, словно дворцы или соборы". От помоев и навоза ноги слегка
скользили, но это было гораздо лучше, чем реки грязи, в которые зимой превращалось
большинство городских улиц.
Они добрались до вершины холма и вошли в третьи ворота. Теперь они оказались
во внутреннем городе; атмосфера здесь была совсем иной: менее суетная, но более
напряженная. Сразу слева от них находился вход в замок. Огромная, обитая железом
дверь наглухо закрывала проход под аркой. В стрельчатых окнах надвратной башни
мелькали серые силуэты, вдоль зубчатых стен расхаживали часовые в доспехах, и в их
начищенных шлемах отражалось тусклое солнце. Никто из них не разговаривал, не
смеялся, не свистел, облокотившись на балюстраду, проходящим мимо девушкам: они
были напряжены до предела.
Справа от Филипа, не больше чем в четверти мили от ворот замка, виднелся
западный фасад собора, и, несмотря на близость замка, он служил военным штабом
короля. Шеренга часовых перегородила узкую улочку, что вела к церкви. За спинами
часовых в три двери собора то и дело входили и выходили рыцари и стражники. На
кладбище располагался лагерь армии с палатками, кострами и щиплющими чахлую
траву лошадьми. Монашеских строений здесь не было: Линкольнский собор
обслуживался не монахами, а священниками, которых называли канониками и
которые жили в стоящих неподалеку от церкви обычных городских домах.
Пространство между собором и замком было пустым; там и оказались Филип и его
попутчики. Неожиданно он понял, что к ним приковано все внимание как стражников
короля, так и часовых на стенах замка. Они стояли на ничейной земле, разделявшей
два военных лагеря, возможно, в самой опасной точке Линкольна. Оглядевшись, он
увидел, что Ричард и его свита уже двинулись дальше, и поспешил за ними.
Королевская стража тут же их пропустила: Ричарда здесь хорошо знали. От
западного фасада собора Филип пришел в восторг. Центральная арка входа была
невероятно высока, а боковые - в половину ее высоты, но тоже внушительные. Все
это выглядело как врата рая, и Филип мгновенно решил, что хотел бы, чтобы и у
Кингсбриджского собора был такой же главный вход.
Оставив лошадей под присмотром сквайра, Филип и Ричард прошли в собор.
Внутри народу было еще больше, чем снаружи. Боковые проходы превратили в стойла,
и сотни коней стояли привязанными к колоннам сводчатой галереи. Воины собрались
в нефе, и здесь тоже горели костры. Одни говорили по-английски, другие - пофранцузски,
а кое-кто - по-фламандски, на этом гортанном языке фландрийских
купцов, В общем, рыцари расположились в соборе, а воины попроще - на улице.
Филип был огорчен, увидев, что некоторые мужчины играют на деньги в "девять
камешков", но еще больше его удручило появление нескольких женщин, которые были
одеты слишком легко для этого времени года и явно заигрывали с мужчинами.
"Прямо-таки как грешные женщины, - подумал он, - или даже, прости Господи,
шлюхи".
Дабы не смотреть на них, он поднял глаза к потолку. Потолок был деревянным,
расписанным яркими красками, но горевшие в нефе костры, на которых готовили
пищу, представляли для него ужасную опасность. Филип протискивался в толпе
следом за Ричардом, который чувствовал себя здесь как дома, то и дело отвечал на
приветствия баронов и лордов да похлопывал рыцарей по спинам.
Центральная и восточная части собора были отгорожены веревкой. Восточную
часть занимали священнослужители, а в центральной находилась ставка короля.
За веревкой стояла еще одна шеренга стражников, за ними - толпа придворных, а
в самом центре на деревянном троне сидел окруженный графами король Стефан. С тех
пор как четыре года назад Филип видел его в Винчестере, король сильно возмужал. На
его красивом лице пролегли тревожные морщины, темные волосы слегка посеребрила
седина, а проведенный в сражениях год сделал его более поджарым. Он о чем-то
весьма дружелюбно спорил со своими графами. Ричард подошел к нему и склонился в
глубоком поклоне. Король взглянул на него, узнал и воскликнул рокочущим голосом:
- Ричард из Кингсбриджа! Рад, что ты вернулся!
- Благодарю тебя, мой король, - проговорил Ричард.
Филип встал рядом с ним и так же почтительно поклонился.
- Ты взял себе в сквайры монаха? - сострил Стефан, и придворные весело
засмеялись.
- Это приор Кингсбриджа, милорд, - объяснил Ричард.
Стефан взглянул на Филипа еще раз, и в его глазах вспыхнул огонек.
- Конечно! Знаю, знаю: приор... Филип, - сказал он, но его голос звучал уже не
столь сердечно. - Пришел повоевать за меня? - Придворные снова загоготали.
Филипу было приятно, что король помнил его имя.
- Я здесь, ибо Божье дело - строительство Кингсбриджского собора -
нуждается в срочной помощи моего короля.
- Ты должен мне все подробно рассказать, - резко прервал его Стефан. -
Приходи завтра, когда у меня будет больше времени. - Он повернулся к графам и
тихим голосом возобновил беседу.
Ричард поклонился и направился к выходу. Филип последовал его примеру.
Филипу не удалось поговорить с королем на следующий день, как не удалось ему
это сделать ни через день, ни через два.
Первую ночь он провел в пивной, но постоянный запах жарящегося мяса и смех
распутниц действовали на него удручающе. К сожалению, в городе не было
монастыря. Обычно в таких случаях место для ночлега предоставлял ему епископ,
однако на этот раз в епископском дворце жил король, а все близлежащие дома были
заняты придворными. На вторую ночь Филип отправился из города в местечко
Уигфорд, где находился монастырь, при котором был приют для прокаженных. Там
Филип получил кусок черствого хлеба с разбавленным пивом на ужин, жесткий
матрац на полу, тишину с заката до полуночи, заутреннюю молитву и жидкую,
несоленую кашу на завтрак и был абсолютно счастлив.
Каждое утро он приходил в собор, неся с собой драгоценную грамоту, которая
давала монастырю право пользоваться каменоломней. Увы, один день сменял другой,
а король все не обращал на него внимания. И пока остальные просители разговаривали
между собой, обсуждая дворцовые сплетни, Филип отчужденно стоял в стороне.
Он знал, почему его заставляют ждать. Между Церковью и королем произошел
конфликт. Стефан не сдержал своих щедрых обещаний, которые он раздавал в начале
царствования. К тому же он поссорился со своим братом, хитрым епископом Генри
Винчестерским, поддержав другую кандидатуру на место архиепископа
Кентерберийского, что весьма огорчило Уолерана Бигода, рассчитывавшего на хвосте
Генри возвыситься самому. Но самым страшным проступком Стефана в глазах Церкви
был арест в один и тот же день по обвинению в незаконном строительстве замков
епископа Роджера Солсберийского и двух его племянников, являвшихся епископами
Линкольна и Или. В ответ на такое святотатство в соборах и монастырях королевства
раздался дружный хор возмущенных голосов. Король обиделся. "Епископам, как
людям Божьим, - оправдываясь, говорил он, - не нужны замки, а уж если они их
построили, то пусть не ждут, чтобы с ними обращались, как с людьми Божьими". Это
звучало откровенно, но наивно.
В конце концов ссора была улажена, однако король Стефан больше не горел
желанием выслушивать жалобы святых отцов, а посему Филип должен был ждать. Это
время он использовал для раздумий, на которые, будучи приором, не имел ни минуты.
Теперь же у него вдруг появилось много свободных часов, и он погружался в свои
думы.
И вот как-то незаметно окружавшие короля придворные разошлись, оставив
Филипа в полном одиночестве, и Стефану стало уже трудно делать вид, что он не
замечает его. То было утро седьмого дня нахождения Филипа в Линкольне. Он
пребывал в глубоком раздумье о великом таинстве Божественного триединства, когда
вдруг почувствовал, что прямо перед ним кто-то стоит и что-то ему говорит. Это был
король.
- Ты что, любезный, спишь с открытыми глазами? - Голос Стефана звучал не то
шутливо, не то раздраженно.
- Прости, милорд. Я думал, - сказал Филип и поспешил поклониться.
- Ну да ладно. Я хочу позаимствовать твои одежды.
- Что? - опешил Филип.
- Мне надо разведать обстановку вокруг замка, и, если я буду одет как монах,
лучники не станут в меня стрелять. Ступай в часовню и сними свою сутану.
Под монашеским одеянием на Филипе было лишь исподнее.
- Но, милорд, - воскликнул он, - а в чем я буду ходить?
- Я совсем забыл, как стеснительны вы, монахи. - Стефан щелкнул пальцами
молодому рыцарю. - Роберт, одолжи-ка мне твою тунику. Живо!
Рыцарь, кокетничавший в это время с какой-то девушкой, проворно скинул тунику
и с поклоном подал ее королю. Его подружка весело захихикала.
Стефан протянул тунику Филипу.
Филип проскользнул в крохотную часовенку Святого Данстана, перекрестившись,
попросил у этого праведника прощения и, сняв сутану, облачился в короткую алую
тунику рыцаря. Воистину выглядел он очень странно: с шести лет Филип носил
монашеские одежды и теперь чувствовал себя более чем неловко. Он вышел из
часовни и вручил сутану Стефану, который тут же через голову натянул ее на себя.
- Если хочешь, пойдем со мной, - ошарашил его король. - Ты сможешь
рассказать мне о Кингсбриджском соборе.
Филип колебался. Первым его желанием было отказаться. Часовые на стенах замка
могли убить приора, ибо одежды священнослужителя уже не будут защищать его. Но
ему предоставлялась возможность побыть наедине с королем и подробно рассказать
ему и о каменоломне, и о рынке. Такой шанс может уже не представиться.
Стефан поднял свою отделанную белым мехом пурпурную мантию.
- Надень это, - сказал он Филипу. - Если они начнут стрелять, ты будешь
отвлекать их стрелы на себя.
Стоявшие поблизости придворные притихли, следя за тем, что будет дальше.
Филипу стало ясно, что король уже все решил. Он считал, что приору нечего
делать в военном лагере, и не собирался тратить на него время за счет воинов, кои
рисковали жизнями за своего короля. Возможно, это было справедливо. Но коли так,
Филипу придется возвращаться домой и оставить надежду вернуть себе каменоломню
и вновь открыть рынок. Принимая предложение короля и глубоко вздохнув, Филип
проговорил:
- Наверное, Господу угодно, чтобы я умер, спасая жизнь своего к
...Закладка в соц.сетях
