Жанр: История
Речи том 2.
...и не менее двухсот миль от города - только за то, что он осмелился
заступиться за гражданина, за гражданина с большими заслугами, за
друга, за государство5Б.
(XIII) Как же поступить с таким человеком и для чего сохранять ни на
что не годного гражданина, вернее, столь преступного врага06? Ведь оня
уже не говорю о других делах, в которых он замешан вместе со своим
свирепым и мерзким коллегой,-сам виноват уже в том, что изгнал, выслал
из Рима, не говорю - римского всадника, пе говорю - виднейшего и честяейшего
мужа, не говорю-гражданина, бывшего лучшим Другом государству,
яе говорю-человека, именно в то время вместе с сенатом и всеми
честными людьми оплакивавшего падение своего друга и падение государства;
нет, повторяю я, римского гражданина он эдиктом своим, без
всякого суда, будучи консулом, выгнал из отечества. (30) Ведь для союзников
и латинян57 бывало горше всего, если консулы приказывали им покинуть
Рим58, что случалось очень редко. Но тогда для них было возможно
возвращение в их городские общины к их домашним ларам09; это было общим
несчастьем и в нем не заключалось бесчестия для кого-либо лично.
А это что? Консул будет эдиктом своим разлучать римских граждан с их
.богами-пенатами60, изгонять их из отечества, выбирать, кого захочет; поименно
осуждать и выгонять? Если бы Габиний когда-либо мог подумать,
что вы будете вести государственные дела так, как теперь, если бы он поверил,
что в государстве останется хотя бы какое-то подобие или видимость
правосудия" разве он осмелился бы уничтожить в государстве сенат, презреть
мольбы римских всадников, словом, подавить необычными и неслыханными
эдиктами всеобщие права и свободу?
(31) Хотя вы, судьи, слушаете меня очень внимательно и весьма благосклонно,
но я все же боюсь, что некоторые из вас не понимают, к чему клонится
эта моя столь длинная и столь издалека начатая речь, вернее, какое
.отношение к делу Публия Сестия имеют проступки тех людей, которые
истерзали государство еще до его трибуната. Но я поставил себе целью доказать,
что все намерения Публия Сестия и смысл всего его трибуната све?5.
В защиту Публия Осетия 113
лись к тому, чтобы, насколько возможно, лечить раны поверженного и погубленного
государства. И если вам покажется, что я, повествуя об этих
ранах, буду говорить слишком много о себе самом, простите мне это. Ведь
и вы и все честпые люди признали несчастье, постигшее меня, величайшей
раной, нанесенной государству; значит, Публий Сестнй обвиняется не по
своему, а по моему делу. Так как он обратил все силы своего трибуната на
то, чтобы 'восстановить меня в правах, то мое дело, касающееся прошлого,
должно быть связано с его нынешней защитой.
(XIV, 32) Итак, сенат горевал, граждане скорбели, по официально
принятому решению надев траурные одежды. В Италии не было ни одного
муниципия, ни одной колонии61, ни одной префектуры62, в Риме-ни одного
общества откупщиков, ни одной коллегии или собрания, или вообще
какого-либо общего совещания, которое бы тогда не приняло самого почетного
для меня решения о моем восстановлении в правах, как вдруг оба консула
эдиктом своим велят сенаторам снова надеть обычное платье. Какой
консул когда-либо препятствовал сенату следовать его собственным постановлениям,
какой тиранн запрещал несчастным горевать? Неужели тебе,
Писон (о Габинии и говорить не стоит), мало того, что ты, обманывая людей,
'пренебрег волей сената, презрел советы всех честных людей, предал
государство, опозорил имя консула? И ты еще осмелился издать эдикт,
запрещающий людям горевать о несчастье, постигшем меня, их самих, государство,
и выражать свою ско-рбь ношением траурных одежд? Для чего
бы они ни надели этот траур-для выражения ли печали или же для
Заступничества за ме-дЯр- существовал ли когда-либо такой жестокий человек,
который бы стйл препятствовать кому-либо горевать о себе или умолять
других? (33) Разве люди не имеют обыкновения по своему собственному
почину 'надевать траур, когда их друзья в опасности? В твою
собственную защиту, Писон, разве никто не наденет его6Э? Даже те, кого
ты сам послал как своих легатов, не говорю уже - без постановления
сената, нет, даже против его воли?
Итак, кто захочет, тот будет, быть может, оплакивать падение пропащего
человека и предателя государства, а оплакивать гражданина, пользующегося
величайшей благосклонностью всех честных людей, имеющего
огромные заслуги, спасителя государства, когда и ему самому, а с ним
вместе и государству угрожает опасность, сенату разрешено не будет? И те
же консулы,-если только следует называть консулами тех, кого все считают
необходимым вычеркнуть, не говорю - из памяти, но даже вз
фаст51,-уже после заключения договора о провинциях, когда та же сашя
фурия, тот же губитель отечества предоставил им слово на народной сходке
во Фламиниевом циркее5, среди ваших сильнейших стонов, своими речами
и голосованием одобрили все то, что тогда предлагалось во вред юк и в
ущерб государству.
8 Цицерон? т. II. Речи
114 Речи Цицерона
(XV) При безучастном отношении тех же консулов и у них на глазах
был предложен закон о том, чтобы не имели силы авспиции, чтобы никто не
совершал обнунциации, чтобы никто не совершал интерцессии при издании
закона, чтобы дозволялось предлагать закон во все присутственные дни,
чтобы не имели силы ни Элиев закон, ни Фуфиев закон66. Кто нс понимает,
что одной этой рогацией был уничтожен весь государственный строя? (34)
На глазах у тех же консулов перед Аврелиевым трибуналом67, под предлогом
учреждения коллегий58, вербовали рабов, причем людей переписывали
по кварталам, распределяли на десятки, призывали к насилию, к стычкам,
к резне, к грабежу. При тех же консулах открыто доставляли оружие
в храм Кастора, разбирали ступени этого храма G9, вооруженные люди занимали
форум и места народных сходок, людей убивали и побивали камнями;
не существовало ни сената, ни прочих должностных лиц; один человек, опираясь
на вооруженных разбойников, обладал всей полнотой власти, причем
сам он не имел какой-либо особой силы, но после того 'как он посредством
договора о провинциях заставил обоих консулов предать государство, он
стал глумиться над всеми, чувствовал себя властелином, иным давал обещания,
многих держал в руках, запугивая их и наводя на них страх,
а еще большее число людей заманивал надеждами и посулами.
(35) При таком положении вещей, судьи, хотя у сената и не было руководителей,
а вместо руководителей были предатели или, вернее, явные враги;
хотя консулы привлекали римских всадников к суду, отвергали решения
всей Италии, одних отправляли в ссылку поименно, других запугивали
угрозами и опасностью; хотя в храмах было оружие, а на форуме-вооруженные
люди, причем консулы не скрывали этого, храня молчание, а одобряли
в своих речах и при голосовании; хотя все мы видели Рим, правда,
еще не уничтоженным и разрушенным, но уже захваченным и покоренный,-
все же, при такой глубокой преданности честных людей, судьи, я
устоял бы против этих несчастий, как велики они ни были; но другие опасения,
другие заботы и подозрения повлияли на меня.
(XVI. 36) Я изложу сегодня, судьи, все доводы, оправдывающие мое
поведение я мое решение, и, колечно, не обману ни вашего пристального внимания,
с каким вы меня слушаете, ни, во всяком случае, ожиданий этого
многолюдного собрания, какого, насколько я помню, ни при одном суде не
бывало. Ведь если в столь честном деле, 'при таком большом рвении сената,
при столь исключительном единодушии всех честных людей, 'при такой готовности
[всаднического сословия], словом, когда вся Италия шла на любые
испытания, я отступил перед бешенством 'подлейшего народного трибуна
и испугался ненадежности и наглости презренных консулов, то я был,
признаю это, слишком робок, пал духом и растерялся. (37) Было ли какоелибо
сходство между моим положением и положением Квинта Метелла70?
Хотя все честные люди и одобряли его решение, однако ни сенат официаль/о.
В защиту Публия Сесгця 115
но, ни какое-либо сословие в отдельности, ни вся Италия не поддержали
его своими постановлениями. Ведь он, так сказать, имел в виду скорее свою
собственную славу, чем очевидное для всех благо государства, когда он
один отказался поклясться в соблюдении закона, проведенного насильственным
путем. Словом, он, по-видимому, проявил такую непоколебимость с той
целью, чтобы, поступившись любовью к отечеству, приобрести славу человека
стойкого. Ведь ему предстояло иметь дело с непобедимым войском Гая
Мария; недругом его был Гай Марий, спаситель отечества, бывший тогда
консулом уже в шестой раз71. Е-му предстояло иметь дело с Луцием Сатурнином,
народным трибуном во второй раз, человеком бдительным и выступавшим
на стороне народа-хотя и недостаточно сдержанно, но, во всяком
случае, преданно и бескорыстно. Квянт Метелл удалился, дабы в случае
своего поражения не пасть с позором от руки храбрых мужей или же в
случае своей победы не отнять у государства многих храбрых граждан. (38)
Что касается моего дела, то сенат азялся за него открыто, сословие всадников-ревностно,
вся Италия-официально72, все честные люди-каждый
в отдельности и 'весьма рьяно. Я совершил такие деяния, которые
принадлежат не мне одному; нет, я был руководителем всеобщей воли,
и они не составляют мою личную славу, а имеют целью общую неприкосновенность
всех граждан и, можно сказать, народов. Я совершил их, твердо
реря, что все люди всегда должны будут меня одобрять и защищать.
(XVII) Но мне предстояла борьба не с победоносным войском, а со
сбродом наймитов, подстрекаемых на разграбление Рима; противником моим
был не Гай Марий, гроза для врагов, надежда и опора отчизны, а два опасных
чудовища, которых нищета, огромные долги, ничтожность и бесчестность
отдали во власть73 народному трибуну связанными по рукам
и по ногам. (39) И мне предстояло иметь дело не с Сатурнином, который,
зная, что снабжение хлебом отнято у него, квестора в Остии74, с целью
опорочить его и передано Марку Скавру, 'первсхприсутствующему в сенате
и первому среди граждан, с большой решимостью пытался отомстить за
свою обиду, а с любовником богатых фигляров, с сожителем родной сестры,
со жрецом блудодеяний75, с отравителем7а, с подделывателем завещаний,
с убийцей из-за угла, с разбойником. Я не опасался, что в случае,
если я одолею этих людей вооруженной силой,- а это было легко сделать
и следовало сделать, причем этого требовали от меня честнейшие и храбрейшие
граждане,-кто-нибудь станет либо укорять меня за то, что я прибег
к насилию, чтобы отразить насилие, либо горевать о смерти пропа,щих
граждан, вернее, внутренних врагов. Но на меня подействовало вот
что: на всех народные сходках этот безумный вопил, что все, что он делает
во вред мне, исходит от Гнея Помпея, прославленного мужа, которых и
ныне мой лучший друг и ранее был им, пока мог77. Марка Красса" храбрейшего
мужа, с которым я был также связан теснейшими дружескими
8*
Речи Цицерона
отношениями, этот губитель изображал крайне враждебным моему делуА
Гая Цезаря, который без какой бы то ни было моей вины захотел держаться
в стороне от моего дела, тот же Публий Клодий называл на ежедневных
народных сходках злейшим недругом моему восстановлению в правах.
(40) Он говорил, что, принимая решения, будет прибегать к ним троим
как к советчикам и помощникам в действиях; один из них78, по его словам,
располагал в Италии огромным войском, двое других, которые тогда были
частными лицами, могли - если бы захотели - стать во главе войска и снарядить
его; они, говорил он, именно так и собирались поступить. И не судом
народа, не борьбой на каком-либо законном основании 79, не разбирательством
или же привлечением к суду угрожал он мне, а насилием" оружием,
войском, императорами 80, войной.
(XVIII) И что же? Неужели же речь недруга, особенно столь лишенная
оснований, столь бесчестно обращенная лротив прославленных мужей,
подействовала на меня? Нет, не речь его на меня подействовала, а молчание
тех, на кого эта столь бесчестная речь ссылалась; 'молчали они тогда, правда,
по другим причинам, -но людям, боящимся всего, казалось, что они молчанием
своим говорят, не опровергая 'соглашаются. Но они, думая, что указы
и распоряжения минувшего года 81 подрываются преторами, отменяются
сенатом и первыми среди граждан людьми, поддались страху и, не желая
рвать отношений с влиятельным в народе трибуном, говорили, что опасности,
угрожающие лично им, для них страшнее, чем опасности, угрожающие
мне. (41) Но все же Красе утверждал, что за мое дело должны взяться
консулы, а Помпеи умолял их о покровительства и заявлял, что он, будучи
даже частным лицом, не оставит официально начатого дела без
внимания. Этому мужу, преданному -мне, горячо желавшему спасти государство,
известные люди, нарочито подосланные 'в мой дом, посоветовали
быть более осторожным и сказали, что у меня в доме подготовлено покушение
на его жизнь; одни возбудили в нем это подозрение, посылая ему письЙ9
"
ма, другие - через вестников, третьи °" - при личной встрече, поэтому хотя
он, несомненно, ничуть не опасался меня, все же считал нужным остерегаться
их самих - как бы они, прикрывшись моим именем, не затеяли чегонибудь
против него. Что касается самого Цезаря, которого люди, не знавшие
истинного положения 'вещей, считали особенно разгневанным на меня,
то он стоял у городских ворот и был облечен имтгерием; в Италии было его
войско, а в этом войске он дал назначение брату того самого народного трибуна,
моего недруга.
(XIX, 42) И вот, когда я видел-ведь это и вовсе не было тайной,-
что сенат, без которого государство существовать не может, вообще отстранен
от государственных дел; что консулы, которые должны быть руководителями
государственного совета, довели дело до того, что государственный
совет совершенно уничтожен ими самими; что тех, кто был наиболее
!8. В защиту Публия Сестия 117
могуществен i на всех народных сходках выставляют как вдохновителей
расправы со мной (это была ложь, но устрашающая); что на сходках изо
дня в день произносятся речи против меня; что ни в мою защиту, ни в защиту
государства никто не возвышает голоса; что знамена легионов, по мнению
многих, грозят вашему существованию и благосостоянию (это было неверно,
но так все-таки думали); что прежние силы заговорщиков и рассеянный
и 'побежденный отряд негодяев Катилины снова собраны при новом вожаке
8& и при неожиданном обороте дел,- когда я все это видел, что было
делать мне, судьи? Ведь тогда, знаю я, не ваша преданность изменила
мне, а, можно сказать, моя изменила вам. (43) Возможно ли было мне, частному
лицу, браться за оружие против народного трибуна? Если бы бесчестных
людей победили честные, а храбрые-малодушных; если бы был
убит тот человек, которого только смерть могла излечить от его намерения
погубить государство, что произошло бы в дальнейшем? Кто поручился бы
за будущее? Кто, наконец, мог сомневаться в том, что консулы выступят
в качестве защитников трибуна 'и мстителей за его 'кровь, особенно если она
будет пролита при отсутствии официального решения80? Ведь кто-то уже
сказал на народной сходке, что я должен либо однажды погибнуть, либо
дважды победить. Что означало это "дважды победить"? Конечно, одно:
что я, сразившись не на жизнь, а на смерть с обезумевшим народным трибуном,
должен буду биться с консулами и другими мстителями за него.
(44) Но даже если бы мне пришлось погибнуть, а не получить рану, для
меня излечимую, но смертельную для того, кто ее нанесет, я, право, все гке
предпочел бы однажды погибнуть, судьи, а не дважды победить. Ведь эта
вторая борьба была бы такова, что мы, кем бы мы ни оказались.- побежденными
или победителями,- не смогли бы сохранить наше государство в
целости. А если бы я при первом же столкновении пал на форуме вместе со
многими честными мужами, побежденный 'насильственными действиями
трибуна? Консулы, я полагаю, созвали бы сенат, который они ранее полностью
отстранили от государственных дел; они призвали бы к защите государства
оружием, они, которые даже ношением траура не позволили его защищать;
после моей гибели они порвали бы с народным трибуном, хотя
до того они условились, что час моего уничтожения будет часом их вознаграждения.
(XX, 45) И вот, мне, без всякого сомнения, оставалось одно то, что, пожалуй,
сказал бы всякий храбрый, решительный муж, сильный духом:
Дал бы ты отпор, отбросил, Встретил бы ты смерть в сраженье8Г!
Привожу в свидетели тебя, повторяю, тебя, отчизна, и вас, пенаты и боги
отцов,-ради ваших жилищ и храмов, ради благополучия своих сограждан,
которое всегда было м.не дороже жизни, уклонился я от схватки и от
резни. И в самом деле, судьи, если бы случилось так, что во время моего
Речи Цицерона
плавания на корабле вместе с друзьями на наш корабль напали со всех сторон
многочисленные морские разбойники и стали угрожать кораблю уничтожением,
если им 'не выдадут одного меня, то, даже если бы мои спутники
отказали им в этом и предпочли погибнуть вместе со мной, лишь бы не выдавать
меня врагам, я скорее сам бросился бы в пучину, чтобы спасти других,
а не обрек бы столь преданных мне людей на верную смерть и даже не подверг
бы их жизнь большой опасности. (46) Но так как после того как из
рук сената вырвали кормило, а на наш государственный корабль, носившийся
в открытом море по бурным волнам мятежей и раздоров, по-видимому,
собиралось налететь столько вооруженных судов, если бы не выдали меня
одного; так как нам угрожали проскрипцией, резней и грабежом; так как
одни меня не защищали, опасаясь за себя, других возбуждала их дикая
ненависть к честным людям, третьи завидовали, четвертые думали, что
я стою на их пути, пятые хотели отомстить мне за какую-то обиду, шестые
ненавидели само государство, нынешнее прочное положение 'честных людей
и спокойствие и именно по этим причинам, столь многочисленным и столь
различным, требовали только моей выдачи,- то должен ли был я дать
решительный бой, не скажу-с роковым исходом, JIO, во всяком случае,
с опасностью для вас и для ваших детей, вместо того. чтобы одному за всех
взять на себя и претерпеть то, что угрожало всем?
(XXI, 47) "Побеждены были бы бесчестные люди". Но ведь это были
граждане; но они были бы побеждены вооруженной силой, побеждены частным
лицом-тем человеком, который, даже как консул, спас государство.
не взявшись за оружие. А если бы побеждены были честные люди, то кто
уцелел бы? Не ясно ли вам, что государство попало бы в руки рабов? Или
мне самому, как некоторые думают, следовало, не дрогнув, идти на смерть?
Но разве от смерти я тогда уклонялся? Не было ли у меня какой-то цели,
которую я считал более желанной для себя? Или же я, совершая столь
великие деяния среди такого множества бесчестных людей, не видел перед
собой смерти, не видел изгнания? Наконец, разве в то время, когда я совершал
эти деяния, я не предрекал всего этого, словно ниспосланного мне
роком? Или мне, среди такого плача моих родных, при такой разлуке, в такой
горе, при такой утрате всего того, что мне дала природа или судьба88,
стоило держаться за жизнь? Так ли неопытен был я, так ли несведущ, так
ли нерассудителен и неразумен? Неужели я ничего не слышал, ничего не видел.
ничего не донимал сам, читая и наблюдая; неужели я не знал, что путь
жизни короток, а путь славы вечен, что, хотя смерть и определена всем людям,
надо жизнь свою, подчиненную необходимости, желать отдать отчизне,
а не сберегать до ее естественного 'конца? Разве я не знал, что между мудрейшими
людьми был спор? Одни говорили, что души и чувства людей
уничтожаются смертью; другие-что умы мудрых и храбрых мужей больше
всего чувствуют и бывают сильны именно тогда, когда покинут тело89: что
?б. В защиту Публия Сестия 119
первого - утраты сознания -избегать не следует, а второго - лучшего сознания-следует
даже желать. (48) Наконец, после того как я всегда оценивал
все поступки сообразно с их достоинством и полагал, что человеку в
его жизни не следует добиваться ничего, что не связано с этам достоинством,
подобало л'и мне, консуляру, совершившему такие великие деяния, бояться
смерти, которую в Афинах ради отчизны презрели даже девушки,
дочери, если не ошибаюсь, царя Эрехфея90,-тем более, что я-гражданин
того города, откуда происходил Гай Муций, пришедший один в лагерь
царя Порсенны 'и, глядя в лицо смерти, пытавшийся его убить91; города, откуда
вышли Публии Деции92, а они-сначала отец, а через несколько лет
и сын, наделенный доблестью отца,- построив войско, обрекли себя на
смерть ради опасения и победи римского народа; того города, откуда произошло
бесчисленное множество других людей, одни из 'которых ради славы,
другие во избежание поаора, в разных войнах с полным присутствием
духа шли на смерть; среди этих граждан, как я сам помню, был отец этого
вот Марка Красса, храбрейший муж, который, дабы, оставаясь в живых, не
видеть своего недруга победителем, лишил себя жизни той же рукой, какой
Q4
он так часто приносил смерть врагам .
(XXII, 49) Обдумывая все это я многое другое, я понимал одно: если
моя смерть нанесет делу государства последний удар, то впредь никто никогда
не решится взять на себя защиту государства от бесчестных граждан;
поэтому, казалось мне, не только в случае, если я буду убит, но даже в случае,
если я умру от болезни, вместе со мной погибнет образцовый пример
того, как надо спасать государство. В самом деле, если бы я не был восстановлен
в своих правах сенатом, римским народом и столь великим рвением
всех честных людей,- а этого, конечно, не могло бы случиться, если
бы я был убит,-то кто осмелился бы когда-либо заниматься в какой-то
мере государственной деятельностью, рискуя вызвать к себе малейшую недоброжелательность?
Итак, я спас государство отъездом своим, судьи! Ценой
своей скорби и горя избавил я вас и ваших детей от резни, от разорения,
от поджогов и грабежей; я один спас государство дважды: в первый разсвоими
славными деяниями, во второй раз - своим несчастьем. Говоря об
этом, я никогда не стану отрицать, что я - человек, и хвалиться тем, что я,
лишенный общения с лучшим из братьев, с горячо любимыми детьми, с глубоко
преданной мне женой, не имея возможности 'видеть 'вас и отечество, не
пользуясь подобающим мне почетом, не испытывал скорби. Если бы это
было так, если б я ради вас покинул то, что для меня не представляло никакой
ценности, то разве это было бы благодеянием, оказанным вам ыно"^
По крайней мере, по моему мнению, самым верным доказательством нося
лтобви к отчизне должно быть следующее: хотя я и не мог быть разлучен
с ней, не испытывая величайшего горя, я предпочел претерпеть это горе,
только бы не позволить бесчестным людям 'поколебать основы государства.
Речи Цицерона
II HI -ill!
(50) Я помнил, судьи, что муж, вдохновленный богами и рожденный там же,
где и я, на благо нашей державы,- Гай Марий 94, будучи глубоким стариком,
бежал, уступив почти законной вооруженной силе; сначала он скрывался,
погрузившись всем своим старческим телом в болота, затем искал
убежища у сострадательных жалких, бедных жителей Минтурн, а оттуда бежал
на утлом судне, избегая всех гаваней и стран, и пристал 'к пустыннсйшему
берегу Африки. Но он спасался, дабы не остаться 'неотмщенным, пчтал
шаткие надежды и сохранил свою жизнь на 'погибель государству у5; что
касается меня, жизнь которого-'как многие в мое отсутствие говорили в
сенате - была залогом спасения государства, меня, который по этой причине
на основании решения сената консульскими 'посланиями был поручен
попечению чужеземных народов, то разве я, если бы расстался с жизнью,
не предал бы дела государства? Ведь теперь, после моего восстановления в
правах, вместе со мной жив пример верности гражданскому долгу. Если он
сохранит бессмертие, неужели кто-нибудь не поймет, что бессмертным будет
и 'наше государство?
(XXIII, 51) Ведь войны за рубежом, против царей, племен и народов
прекратились уже настолько давно96, что мы находимся в прекрасных отношениях
с тема, кого считаем замиренными; ведь победы на войне почти
ни на 'кого яе навлекали ненависти граждан. Напротив, внутренним смутам
и замыслам преступных граждан давать отпор приходится часто и против
этой опасности надо в государстве закреплять целебное средство, а оно было
бы полностью утрачено, если бы моя гибель лишила сенат и римский народ
возможности выражать свою скорбь по мне. Поэтому советую вам, юноши,
и по праву наставляю вас, стремящихся к высокому положению, к государственной
деятельности, к славе: если необходимость когда-либо призовет
вас к защите государства от бесчестных граждан, не будьте медлительны и,
памятуя о моей 'злосчастной судьбе, не бойтесь принять мужественное решение.
(52) Во-первых" никому яе грозит 'опасность 'когда-либо столкнуться
с такими консулами, особенно если они получат должное возмездие. Во-вторых,
ни одян бесчестный человек, надеюсь, никогда уже не скажет, что покушается
на государственный строй 'по указанию и с помощью честных людей
- причем сами эти люди молчлт.- и не станет запугивать граждан,
носящих тоги, вооруженной силой, а у императора, стоящего у городских
ворот, не будет законного основания допускать, чтобы в целях устрашения
лживо злоупотребляли его именем. Наконец, никогда не будет так угнетен
сенат, чтобы даже умолять и горевать не мог он; никогда не будет до такой
степени сковано всадническое сословие, чтобы римских всадников консул
мог высылать. Хотя все это, а также и другое, даже гораздо большее, о чем
я намеренно умалчиваю, и произошло, однако мое прежиее 'почетное положение,
как видите, после кратковременного несчастья мне возвращено голосом
государства.
18. В защиту Публия Сестия 121
(XXIV, 53) Итак (хочу вернуться к тому, что я себе наметил во всей
этой речи,- 'к происшедшему в тот год уничтожению государства всл
...Закладка в соц.сетях
