Жанр: История
Речи том 2.
...4
Речи Цицерона
во-вторых, большой недостаток оратора - не видеть, чего требует то или
иное дело38. Ведь самое неуместное, что может сделать тот, кто обвиняет
другого в заговоре,-это оплакивать кару и смерть заговорщиков. Когда
это делает тот народный трибун, который, по-видимому, единственный из
числа заговорщиков, уцелел именно для того, чтобы их оплакивать39, то это
ни у кого не вызывает удивления; ведь трудно молчать, когда скорбишь.
Но то же самое делаешь и ты, не говорю уже - юноша из такой семьи, но
даже в таком деле, в котором ты хочешь выступить как каратель за участие
в заговоре,- вот что меня сильно удивляет. (32) Но более всего я
порицаю тебя все-таки за то, что ты-при своей одаренности и при умене
стоишь за интересы государства, думая, что римский плебс не одобряет
действий, совершенных в мое консульство всеми честными людьми ради
общего блага.
(XI) Кто из этих вот, присутствующих здесь людей, перед которыми
ты, вопреки их желанию, заискивал, был, по твоему мнению, либо столь
преступен" чтобы жаждать гибели всего, что Мы видим перед собой, либо
столь несчастен, чтобы и желать своей собственной гибели и не иметь ничего,
чтоему хотелось бы спасти? Разве кто-нибудь осуждает прославленного
Мужа, -носившего ваше родовое имя, за то, что он казнил своего сына, дабы
укрепитьсвою власть 40? А ты порицаешь государство, которое уничтожило
внутренних 'врагов, чтобы не быть уничтоженным ими. (33) Поэтому посуди
сам,-Торкват, уклоняюсь ли я от ответственности за свое консульство!
Громогласно, дабы все могли меня хорошо слышать, я говорю и всегда буду
говорить: почтите меня своим вниманием вы, почтившие меня своим присутствием
и притом в таком огромном числе, чему я чрезвычайно рад; слушайте
меня внимательно, напрягите свой слух, я расскажу вам о событиях,
уоторые, как-полагает обвинитель, возмущают всех. Это я, в бытность
свою консулом, когда войско пропащих граждан, втайне сколоченное преступниками,
уготовало нашему отечеству мучительную и плачевную гибель,
когда Катилина в своих лагерях грозил государству полным уничтожением,
а-" ""'яиу храмах и домах предводителем стал Лентул, я своими решениями,
сроет трудами, с опасностью для своей жизни, не объявляя ни чрезвычайного
положения 41, ни военного набора42, без применения оружия, без
УДУ. схватив пятерых человек, сознавшихся в своем преступлении, спас
Рям от поджога, граждан от истребления, Италию от опустошения, государство
от гибели. Это я, покарав пятерых безумцев и негодяев43, спас
исиав" всех граждан и порядок во всем мире, наконец, самый этот город,
место,-: где. все мы живем, прибежище для чужеземных царей и народов,
светоя-для иноземных племен, средоточие державы. (34) Или ты думал, что
я, не присягнув, не скажу на суде того, что я, присягнув, сказал на
многолюднейшей сходке 4"? (XII) А чтобы никому из бесчестных людей не
вздумалось проникнуться приязнью к тебе, Торкват, и возлагать на тебя
14. В ващиту Публия Корнелия Суллы 15
надежды, я скажу следующее и скажу это во всеуслышание, дабы это дошло
до слуха всех: во всех тех действиях, какие я предпринял и совершил в свое
консульство ради спасения государства, этот же самый Луций Торкват, мой
соратиик во время моего консульства (да и ранее во время моей претуры),
был в то же время моим советчиком и помощником и принимал участие в
событиях, так как был главой, советчиком и знаменосцем юношества 45. Что
же касается его отца, человека, глубоко любящего отечество, обладающего
величайшим присутствием духа, исключительной непоколебимостью, то он,
хотя и был болен, все же принял участие во всех событиях того времени,
никогда не покидал меня и своим рвением, советом, влиянием оказал мне
величайшую помощь, превозмогая слабость своего тела доблестью своего
духа. (35) Видишь ли ты, как я отрываю тебя от бесчестных людей с их
мимолетной приязнью и снова мирю-со всеми честными? Бесчестные расположены
к тебе, они хотят удержать тебя на своей стороне и всегда будут
'хотеть этого, а если ты вдруг даже отойдешь от меня, они не потерпят, что"
бы ты вследствие этого изменил им, вашему государству и своему собственному
достоинству.
Но теперь я возвращаюсь к делу, а вы, судьи, засвидетельствуйте, что
говорить так много обо мне самом заставил мейя Торкват. Если бы он
обвинил одного только Суллу, то я даже'в настоящее Время не стал бы засниматься
ничем иным, кроме защиты обвиняемого; но так как он на протяжении
всей своей речи нападал на меня и, как я сказал вначале, хотел подорвать
доверие к моей защитительной речи, то, даже если бы моя скорбь
по этому поводу не заставила меня отвечать, само дело все-таки потребовало
бм от меня сказать все это.
(XIII, 36) АлЛоброги, утверждаешь ты, назвали имя Суллы. Кто же
это отрицает? Но прочти их показания и посмотри, как именно он был
назван, Луций Кассий46, сказали оий, упомянул, что с ним заодно был
Автроний вместе с другими лицами. Я спрашиваю: разве Кассий назвал
Суллу? Вовсе нет. Аллоброги, по их словам, спросили Кассия, каковы
взгляды Суллы. Обратите внимание на осторожность галлов: хотя они
ничего не знали об образе жизни и характере этих двух людей и только
слышали, что их постигло одно и то же несчастье47, они спросили, одинаково
ли они настроены. Что же тогда сказал Кассий? Даже если бы он ответил,
что Сулла придерживается тех же взглядов, каких придерживается и
он сам, и действует с ним заодно, то мне и тогда это не показалось бы достаточным
основанием для привлечения Суллы к суду. Почему так? Потому
что тот, кто подстрекал варваров к войне, не должен был ослаблять -р
подозрения и ,обелять тех людей, насчет которых они, видимо, кое-что а|р
дозревали48. (37) И все же Кассий не ответил, что Сулла заодно с. iff".
В самом деле, было бы нелепо, если бы он, добровольно назвав друврЬаговорщиков,
не упомянул о Сулле, пока ему о нем не напомнили яр^Ь об
16 Речи Цицерона
этом не спросили. Или, быть может, Кассии не помнил имени Публия СулАЫ?
Если бы знатность Суллы, несчастья, постигшие его, его прежнее достоинство,
ныне пошатнувшееся, не были так известны, то все же упоминание
об Автронии вызвало бы в памяти Кассия имя Суллы; более того,
Кассий, перечисляя влиятельных людей среди вожаков заговора, чтобы
таким путем 'воздействовать на аллоброгов, и зная, что на чужеземцев
сильнее всего действует знатность происхождения, мне думается, упомянул
бы имя Автрония только после имени Суллы. (38) И уже совершенно никого
не убедить в том, что, когда галлы, после того как было названо имя
Автрония, сочли нужным разузнать что-нибудь насчет Суллы только потому,
что Автрония и Суллу постигло одинаковое несчастье, то Кассийбудь
Сулла причастен к тому же преступлению - мог бы не 'вспомнить о
нем даже после того, как уже назвал имя Автрония. Но что Кассий всетаки
ответил насчет Суллы? Что он не знает о нем ничего определенного.
"Он ве обеляет Суллы",- говорит обвинитель. Ранее я оказал: даже если
бы Кассий оговорил его, как только об этом опросили его, то и тогда это
не показалось бы мне достаточным основанием, чтобы привлечь Суллу к
суду. (39) Но я думаю, что в суде по гражданским делам и в судах по уголовным
делам вопрос должен ставиться не о том, доказана ли невиновность
обвиняемого, а о том, доказано ли само обвинение. И в самом деле, когда
Кассий утверждает, что он не знает ничего определенного, то делает ли он
это, чтобы облегчить положение Суллы, или же действительно ничего не
знает?-"Он обеляет Суллу перед галлами".-Зачем?-"Чтобы они на
него не донесли".-Как же так? Если бы у Кассия явилось опасение, что
они рано или поздно донесут, то неужели он сознался бы в своем собственном
участии? - "Нет, он, по-видимому, ничего не знал". Если так, то Кассия,
очевидно, держали в неведении насчет одного только Суллы; ибо об
остальных он был отлично осведомлен; ведь было известно, что почти всё
задумали у него в доме. Чтобы обнадежить галлов, он не хотел отрицать,
что Сулла принадлежит к числу заговорщиков, но и сказать неправду ве
осмелился; вот он и сказал, что ничего не знает. Но ясно одно: если тот,
кому обо всех прочих участниках было известно все, заявил, что о Сулле
он ничего не знает, то его отрицание имеет такое же значение, какое имело
бы его утверждение, что, по его сведениям, Сулла к заговору непричастен.
Ибо если тот, о ком достоверно известно, что он знал все обо всех заговорщиках,
говорит, что он о том или ином человеке ничего не знает, то следует
признать, что этим самым он его уже обелил. Но я уже не спрашиваю, обеляет
ли Кассий Суллу. Для меня достаточно и того, что против Суллы в
его показаниях нет ничего.
(XIV, 40) Потерпев неудачу по этой статье обвинения, Торкват снова
набрасывается на меня, укоряет меня; послушать его, я внес показания
в официальные отчеты не в той форме, в какой они были даны. О, бессмерт1
14. В аащиту Публий Корнелия Суллы 17
ные боги! Вам воздаю я подобающую вам благодарность; ибо поистине я
не могу достичь своим умом столь многого, чтобы в стольких событиях,
столь важных, столь разнообразных, столь неожиданных, ао время сильнейшей
буря, разразившейся над государством, разобраться своими силами:
игт. это 'вы, конечно, зажгли меня в ту пору страстным желанием спасти
"""ктво; это вы отвлекли меня от всех прочих помышлений и обратили
КЮИвому-к спасению государства; это благодаря вам, наконец, среди
такого мрака заблуждения и неведения перед моим умственным взором зажегся
ярчайший светоч. (41) Тогда-то я и понял, судьи: если я, на основании
свежих воспоминаний сената, не засвительствую подлинности этих
показаний официальными записями, то когда-нибудь не Торкват и не человек,
подобный Торквату (хотя именно в этом я глубоко о'шибся), а какойнибудь
другой человек, растративший отцовское наследство, недруг спокойствию,
честным людям враг, скажет, что показания эти были иными,
и, вызвав таким образом шквал, который обрушится на всех честнейших
людей, постарается найти в несчастьях государства спасительную пристань,
чтобы укрыться от своих личных бедствий. Поэтому, когда доносчиков
привели в сенат49, я поручил нескольким сенаторам записывать со всей
точностью все слова доносчиков, вопросы и ответы. (42) И каким мужам
я поручил это! Не говорю уже - мужам выдающейся доблести и честности
(в таких людях в сенате недостатка не было), но таким, которые, как я
знал, благодаря их памяти, знаниям и умению быстро записывать, могли
очень легко следить за всем тем, что говорилось: Гаю Косконию, который
тогда был претором, Марку Мессалле, который тогда добивался претуры,
Публию Нигидию, Аппию Клавдию50. Думается мне, никто не станет
утверждать, что эти люди недостаточно честны и недостаточно умны и не
сумели верно передать все сказанное.
. (XV) Что же было впоследствии? Что сделал я? Зная, что показания,
правда, Внесены в официальные отчеты, но эти ответы, по обычаю предков,
все же находятся в моем личном распоряжении51, я не стал прятать их
и не оставил их у себя дома, но приказал, чтобы они тотчас же были переписаны
всеми писцами, разосланы повсеместно, распространены и розданы
римскому народу. Я разослал их по всей Италии, разослал во все провинции.
Я хотел, чтобы не было человека, который бы не знал о показаниях,
принесших спасение всем гражданам. (43) Поэтому, утверждаю я, во всем
мире нет места, где было бы известно имя римского народа и куда бы не
дошли эти показания в переписанном виде. В то столь богатое неожиданностями
смутное время, не допускавшее промедления, я, как уже говорила
по внушению богов, а не по своему разумению, предусмотрел мног^Б-'
Во-первых, чтобы никто не мог, вспоминая об опасности, угрожавшей государству
или отдельным лицам, думать о ней то, что ему заблагорассудится;
во-вторых, чтобы никому нельзя было ни оспорить эти погуИй in я,
2 Цицерон, т. II. Речи
Речи Цицерона
ни посетовать на легковерие, будто бы проявленное к ним; в-третьих, чтобы
впредь ни меня ни о чем не расспрашивали, ни в моих заметках не справлялись,
дабы никому не казалось, 'что я уж очень забывчив или чересчур
памятлив; словом, чтобы меня не обвиняли в постыдной небрежности или
жестокой придирчивости. (44) Но я все-таки спрашиваю тебя, Торкват:
положим, что против твоего недруга были даны показания и что сенат в
полном составе был этому свидетелем, что воспоминания еще были свежи;
ведь тебе, моему близкому человеку и соратнику, мои писцы, если бы ты захотел,
сообщили бы показания даже до внесения их в книгу; почему ты
промолчал, если видел, что их вносят с искажениями, почему ты допустил
это, "е пожаловался мне или же моему близкому другу52 или же - коль
скоро ты с такой легкостью нападаешь на своих друзей - не потребовал объяснений
более резко и настойчиво? Тебе ли - хотя твой голос и яе был слышея
ни при каких обстоятельствах, хотя ты, после того как показания были
прочитаны, переписаны и распространены, бездействовал и молчал - неожиданно
прибегать к такому злостному вымыслу и ставить себя в такое
положение, когда ты еще до того, как станешь меня уличать в подлоге показаний,
своим собственным суждением сам признаешь доказанной свою величайшую
небрежность?
(XVI, 45) Неужели чье-либо благополучие могло быть для меня настолько
ценным, чтобы я пренебрег своим собственным? Неужели я стал
бы истину, раскрытую мной, пятнать ложью? Неужели я оказал бы помощь
кому-либо из тех, кто, по моему убеждению, строил жестокие козни против
государства и притом именно в мое консульство? И если бы я даже забыл
свою суровость и непоколебимость, то настолько ли безумен я был, что -
в то время как письменность для того и изобретена, чтобы она служила
нашим потомкам и могла быть средством против забвения,- мог думать,
что свежие воспоминания всего сената могут иметь меньшее значение, чем
мои записи? (46) Терплю я тебя, Торкват, уже давно терплю и иногда
сам себя успокаиваю и сдерживаю свое возмущение, побуждающее меня
наказать тебя за твою речь; кое-что я объясняю твоей вспыльчивостью,
снисхожу к твоей молодости, делаю уступку дружбе, считаюсь с твоим отцом;
но если ты сам не будешь соблюдать какой-то меры, ты заставишь
меня, забыв о нашей дружбе, думать о своем достоинстве. Не было человека,
который бы задел меня даже малейшим подозрением без того, чтобы
я полностью не опроверг и не разбил его. Но, пожалуйста, поверь мне, что
я обычно наиболее охотно отвечаю не тем, кого я, как мне кажется, могу
одолеть с наибольшей легкостью. (47) Так как ты не можешь не знать моих
обычных приемов при произнесении речи, не злоупотребляй этой необычной
для меня мягкостью; не думай, что жала моей речи вырваны; нет, они только
спрятаны; не думай, что я вовсе потерял их, раз я кое-что тебе простил и
сделал тебе кое-какие уступки. Я объясняю твои обидные слова твоей
14. В защиту Публия Корнелия Суллы 19
вспыльчивостью, твоим возрастом; принимаю во 'внимание "нашу дружбу;
кроме того. не считаю тебя достаточно сильным и не вижу необходимости
вступать с тобой в борьбу и меряться силами. Будь ты поопытнее, постарше
и посильнее, то и я выступил бы так, как выступаю обычно, когда; меня
заденут; но теперь я буду держать себя с тобой так, чтобы было ясно, что
я предпочел снести оскорбление, а не отплатить за него.
(XVII, 48) Но я, право, не могу понять, за что ты так рассердился на
меня. Если за то, что я защищаю того, кого ты обвиняешь, то почему же я
не сержусь на тебя за то, что ты обвиняешь того, кого я защищаю? "Я обвиняю,-
говоришь ты,- своего недруга".-А я защищаю своего друга.-
"Ты не должен защищать никого из тех, кто привлечен к суду за участие
в заговоре".- Напротив, человека, на которого никогда не падало никакое
подозрение, лучше всех будет защищать именно тот, кому пришлось много
подумать об этом деле.- "Почему ты дал свидетельские показания -против
других людей?" - Я был вынужден это сделать.- "Почему они были осуждены?"-Так
как мне поверили.-"Обвинять, кого хочешь, и защищать,
кого хочешь,-царская власть".-Наоборот, не обвинять, кого хочешь, и
не защищать, кого хочешь,-рабство. И если ты задумаешься над вопросом,
для меня ли или же для тебя было наиболее настоятельной необходимостью
Ц11^!
поступать так, как я - тогда, а ты - теперь, то ты поймешь, что ты [С большей
честью для себя мог бы соблюдать меру во вражде, чем я - в милосердии
53. (49) А вот, например, когда решался вопрос о наивысшем почете
для вашего рода, то есть о консульстве твоего отца, мудрейший муж,, твои
отец, не рассердился на своих ближайших друзей, когда они защищали и
хвалили Суллу54; он понимал, что наши предки завещали нам правило:
ничья дружба не должна нам препятствовать бороться с опасностями. Но
на этот суд та борьба была совершенно непохожа: тогда, в случае поражения
Публия Суллы, для вас открывался путь к консульству, как он и открылся
в действительности; борьба шла за почетную должность; вы восклицали,
что требуете обратно то, что у вас вырвали из рук, чтобы вы, побежденные
на поле55, на форуме победили. Тогда те, которые против вас бились за
гражданские права Публия Суллы,-ваши лучшие друзья, на которых вы,
однако, не сердились,- пытались вырвать у нас консульство, воспротивиться
оказанию почета вам и они все-таки делали это, не оскорбляя вашей
дружбы, не нарушая своих обязанностей по отношению к вам, по старинному
примеру и обычаю всех честнейших людей. (XVIII, 50) А я? Какие
отличия отнимаю я у тебя или какому вашему достоинству наношу ущерб?
Чего еще нужно тебе от Публия Суллы? Твоему отцу оказан почет,
предоставлены знаки почета. Ты, украшенный доспехами, совлечев
Публия Суллы, приходишь терзать того, кого ты уничтожил, а я за
и прикрываю лежачего и обобранного56. И вот, именно здесь ты
каешь меня за то, что я его защищаю, и сердишься на меня. А я
20 Речи Цицерона
не сержусь на тебя, но даже не упрекаю тебя за твое поведение. Ведь ты,
думается мне, сам решил, что тебе следовало делать, и выбрал вполне подходящего
судью, дабы он мог оценить, как ты исполнишь свой долг.
(51) Но обвиняет сын Гая Корнелия, это должно иметь такое же значение,
как если бы донос был сделан его отцом. О мудрый Корнелий-отец!
От обычной награды эа донос57 он отказался; но позор, связанный с признанием58,
он навлек на себя обвинением, которое возбудил его сын. Но о
чем же Корнелий доносит при посредстве этого вот мальчика59? Если о
давних событиях, мне неизвестных, о которых было сообщено Гортенсию,
то на это ответил Гортенсий; если же, как ты говоришь, о попытке Автрония
и Катилины устроить резню на поле во время консульских комиций,
которыми я руководил 60, то Автрония мы тогда видели на поле. Но почему
я сказал, что видели мы? Это я видел; ибо вы, судьи, тогда ни о чем не
тревожились и ничего не подозревали, а я, под надежной охраной друзей,
тогда подавил попытку Автрония и Катилины и разогнал их отряды. (52)
Так скажет ли кто-нибудь, что Сулла тогда стремился появиться на поле?
Ведь если бы он тогда был связан с Катилиной как соучастник его злодеяния,
то почему он отошел от него, почему его не было вместе с Автронием,
почему же, если их судебные дела одинаковы, не обнаружено одинаковых
улик? Но так как сам Корнелий даже теперь, как вы говорите, колеблется,
давать ли ему показания или не давать, и наставляет сына для этих, составленных
'в общих чертах, показаний, то что же, наконец, говорит он о
той ночи, сменившей день после ноябрьских нон, когда он, в мое консульство,
ночью пришел, по вызову Катилины, на улицу Серповщиков к Марку
Леке? За все время существования заговора ночь эта была самой страшной;
она грозила величайшими жестокостями. Именно тогда и был назначен день
отъезда Катилины; тогда и было принято решение, что другие останутся
на месте; тогда и были распределены обязанности, касавшиеся резни и поджогов
во всем городе. Тогда твой отец, Корнелий,- в этом он все-таки,
наконец, признается - и потребовал, чтобы ему дали весьма ответственное
поручение: прийти на рассвете приветствовать консула и, когда его примут
по моему обыкновению и по праву дружбы, убить меня в моей постели.
(XIX, 53) В это время, когда заговор был в полном разгаре, когда Катилина
выезжал к войску, когда в Риме оставляли Лентула, Кассию поручали
поджоги, Цетегу-резню, когда Автронию приказывали занять Этрурию,
тсогда делались все распоряжения, указания, приготовления, где был тогда
Сулла, Корнелий? Разве он был в Риме? Вовсе нет, он был далеко. В тех
ли меетностях, куда Катилина пытался вторгнуться? Нет, он находился
гораздо дальше. Может быть, он был в Камертской области, в Пиценской,
в Галльской? Ведь именно там сильнее всего и распространилось это, так
сказать, заразное бешенство61. Отнюдь нет; он был, как я уже говорил, в
Неаполе; он был в той части Италии, которой подобные подозрения коснулись
менее всего62. (54) Что же в таком случае показывает или о чем доносит
сам Корнелий или вы, которые выполняете эти поручения, полученные
от него? - "Были куплены гладиаторы, якобы для Фавста, а на самом деле,
чтобы устроить резню и беспорядки".- Ну, разумеется, и этих гладиаторов
выдали за тех, которые, как мы видим, должны были быть выставлены по
завещанию отца Фавста 63.- "Этот отряд был собран очень уж поспешно;
если бы его не купили, то, 'во исполнение обязанности Фавста, в боях мог
бы участвовать другой отряд".-О, если бы этот отряд,-такой, каким о.н
был,- мог не только успокоить ненависть недоброжелателей, но также и
оправдать ожидания доброжелателей! - "Все было сделано весьма спешно,
хотя до игр было еще далеко" 64.- Словно время для устройства игр не
наступало.- "Отряд был набран неожиданно для Фавста, причем он об
этом не знал и этого не хотел".- (55) Но имеется письмо Фавста, в котором
он настоятельно просит Публия Суллу купить гладиаторов, причем
купить именно этих; такие были отправлены письма не только Сулле, но
и Луцию Цезарю65, Квинту Помпею66 и Гаю Меммию 67, с одобрения которых
все и было сделано.- "Но над отрядом начальствовал вольноотпущенник
Корнелий".- Если самый набор отряда не вызывает подозрений,
то вопрос о том, кто над ним начальствовал, не имеет никакого отношения к
делу; правда, Корнелий, по обязанности раба, взялся позаботиться о вооружении
отряда, но никогда над ним не начальствовал; эту обязанность всегда
исполнял Белл, вольноотпущенник Фавста.
Но ведь Ситтий был послан Публием Суллой в Дальнюю Испанию,
чтобы вызвать в этой провинции беспорядки".-Во-первых, Си гтий,
судьи, уехал в консульство Луция Юлия и Гая Фигула за
некоторое время до того, как у Катилины появилось безумное
намерение и было запо- дозрено существование этого заговора;
'во-вторых, он тогда выезжал не впервые, но после того, как он
недавно по тем же самым делам провел в тех же местах несколько
лет, и выехал он, имея к этому не только некоторые, но даже
весьма веские основания, ибо заключил важное соглашение с царем
Мавретании. Но именно после его отъезда, когда Сулла ведал и
управлял его имуществом, были проданы многочисленные
великолепнейшие имения Публия Ситтия и были уплачены его долги,
так что та причина, которая других натолкнула на злодеяние,-
желание сохранить свою собствен- ность-у Ситтия отсутствовала,
так как имения его уменьшились. (57) Далее,-сколь мало вероятно,
как нелепо предположение, что тот, кто хотел устроить резню в
Риме, кто хотел предать пламени этот город, отп:
от себя своего самого близкого человека и выпроваживал его в
да.1 страны! Уж не для того ли он сделал это, чтобы с тем
большей легко осуществить свою попытку мятежа в Риме, если в
Испании произ беспорядки? Но ведь они происходили и без того,
сами собой, без 1 бо связи с заговором. Или же Сулла при таких
важных собыч
22
Речи Цицерона
столь неожиданных для нас замыслах, столь опасных, столь
мятежных, на- шел нужным отослать от себя человека, глубоко
преданного ему, самого близкого, теснейшим образом связанного с
ним взаимными услугами, при- вычкой, общением? Не правдоподобно,
чтобы того, кого он всегда при себе держал при благоприятных
обстоятельствах и в спокойное время, он отпустил от себя при
обстоятельствах неблагоприятных и в ожидании того Мятежа,
который он сам подготовлял. (58) Что касается самого Ситтия -
ведь я не должен изменять интересам старого друга и
гостеприимна69,-то такой ли он'Человек, из такой ли он семьи и
таких ли он взглядов, чтобы можно было поверить, что он хотел
объявить войну римскому народу? Чтобы ой, отец которого с
исключительной верностью и сознанием долга 'служил нашему
государству в ту пору, когда другие люди, жившие на гра- ницах,
и соседи от нас отпадали70, решился начать преступную войну
претив ртечества? Правда, судьи, долги у него были, но он делал
их не по
развращенности, а в связи со своей предприимчивостью; он
задолжал в Ри- ме,'но и ему были должны в провинциях и
царствах71 огромные деньги;
взыскивая их, он не допустил, чтобы управляющие его имуществом
испыты- вали в'его отсутствие какие-либо затруднения; он
предпочел, чтобы все его владения поступили в продажу и чтобы
сам он лишился прекраснейшего "имущества, только бы не отсрочить
платежей кому-либо из заимодавцев. (59) Как раз таких людей,
судьи, лично я никогда не боялся, действуя во времена, той бури,
разразившейся в государстве. Ужас и страх внушали мне люди
другого рода-те, которые держались за свои владения с такой
страстью, что у них, пожалуй, скорее можно было оторвать и
разметать чле- ны их тела. С-иттий же никогда не считал себя
кровно связанным со своими "имениями 72, поэтому оградой ему не
только от подозрения в таком тяжком преступлении, но даже от
всяческих пересудов послужило не оружие, а
имущество.
' ; -'(XXI, 60) Далее, против Суллы выдвинуто обвинение, что он
побудил жителей Помпеи присоединиться к этому заговору и
преступному деянию. Не коту понять, в чем здесь дело. Уж не
думаешь ли ты, что жители Пом- пеи устроили заговор? Кто
когда-либо эт
...Закладка в соц.сетях
