Речи том 2.

МАРК ТУЛЛИЙ ЦИЦЕРОН
РЕЧИ
годы 62-43 до н.э.
Том второй
ИЗДАНИЕ ПОДГОТОВИЛИ
В.О. ГОРЕНШТЕЙН, М.Е. ГРАБАРЬ
ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК СССР
МОСКВА 1962
РЕЧЬ В ЗАЩИТУ ПУБЛИЯ КОРНЕЛИЯ СУЛЛЫ.
(I, 1) Мне было бы гораздо приятнее, судьи, если бы Публию Сулле некогда
удалось достигнуть высокого положения и блеска и если бы после несчастья,
постигшего его, он был вознагражден за свою умеренность. Но неблагоприятное
стечение обстоятельств привело, с одной стороны, к тому,
что он из-за всеобщей неприязни к искательству и вследствие исключительной
ненависти к Автронию был лишен почета, связанного с высокой должностью,
с другой стороны, к тому, что все еще находятся люди, гнева которых
он не смог бы насытить даже видом своей казни, хотя теперь уже от
его прежнего благополучия остаются лишь жалкие крохи; поэтому, хотя
мое огорчение из-за несчастий, постигших его, и велико, все же я, несмотря
на свои злоключения ', рад воспользоваться удобным случаем, когда честные
мужи могут оценить мою мягкость и милосердие, некогда известные
всем, а теперь будто бы исчезнувшие, бесчестные же и пропащие граждане,
окончательно обузданные и побежденные, должны будут признать, что я,
когда государство рушилось, показал себя непреклонным и мужественным,
а после того, как оно было спасено 2,- мягким и сострадательным. (2) Коль
скоро Луций Торкват, очень близкий мне человек3, судьи, полагал, что он,
если не станет в своей обвинительной речи считаться с нашими тесными
дружескими отношениями, сможет тем самым несколько умалить убедительность
моей защитительной речи, то я, устраняя опасность, угрожающую
Публию Сулле, докажу, что я верен своему долгу. Я, конечно, не стал бы
при нынешних обстоятельствах выступать с такой речью, судьи, если бы
это имело значение только для меня; ведь уже во многих случаях у меня
была возможность поговорить о своих заслугах, и она представится мне еще
не раз; но подобно тому как Луций Торкват понял, что в той же мере,
в какой он подорвет мой авторитет, он ослабит и средства защиты Публ
Суллы, так и я думаю следующее: если я объясню вам причины своего J
ведения и докажу, что я, защищая Публия Суллу, неуклонно выпащ
свой долг, то тем самым я докажу и невиновность Суллы. Jffft
(3) Прежде всего я спрашиваю тебя, Луций Торкват, об одном мукему
ты, когда дело идет об этом долге и о праве защиты, отделяешуненя от
Речи Цицерона
других прославленных мужей и первых людей среди наших граждан? По
какой это причине ты не порицаешь поведения Квинта Гортенсия4, прославленного
и виднейшего мужа, а мое порицаешь? Ведь если Публий Сулла
действительно возымел намерение предать этот город пламени, уничтожить
державу, истребить граждан, то не у меня ли должно это вызывать
скорбь большую, чем у Квинта Гортенсия, не у меня ли - большую ненависть?
Наконец, не мое ли суждение о том, кому следует помогать в судебных
делах такого рода, на кого нападать, кого следует защищать, кого оставить
на произвол судьбы, должно быть наиболее строгим? "Да,-отвечает
обвинитель,-ведь это ты напал на след заговора, это ты его раскрыл".
(II, 4) Говоря так, он упускает из виду следующее: ведь человек, раскрывший
заговор, позаботился также и о том, чтобы то, что ранее было тайным,
теперь увидели все. Таким образом, этот заговор, если он был раскрыт благодаря
мне, явеи для Гортенсия так же, как и для меня. Если Гортенсий,
при своем высоком положении, влиянии, доблести, мудрости, как видишь,
не поколебался утверждать, что Публий Сулла невиновен, то почему, спрашиваю
я, мне должен быть прегражден доступ к делу, открытый для Гортенсия?
Я спрашиваю также и вот о чем: если ты считаешь, что за выступление
в защиту Публия Суллы меня следует порицать, то что ты думаешь
об этих вот выдающихся мужах и прославленных гражданах, чье рвение и
высокие достоинства, как видишь, привлекли столь многих на этот суд,
принесли этому делу широкую известность и служат доказательством невиновности
Публия Суллы? Ибо произнесение речи не единственный способ
защиты: все, кто присутствует здесь 5, кто тревожится, кто хочет, чтобы
Публий Сулла был невредим, защищают его в меру своих возможностей и
влияния. (5) Как мог бы я, достигший ценой многих трудов и опасностей
столь высокого звания и достойнейшего положения, не стремиться занять
свое место на этих скамьях 6, где я вижу все украшения и светочи государства?

Впрочем, Торкват, чтобы понять, кого ты обвиняешь,- а тебя, как
видно, удивляет, что я, никогда будто бы по делам такого рода не выступавший,
Публию Сулле в поддержке не отказал,- подумай и о тех, кого ты
видишь перед собой, и ты поймешь, что мое и их суждение и о Публий Сулле
и о других людях совершенно одинаково. (6) Кто из нас поддержал Варгуятея7?
Никто, даже присутствующий здесь Квинт Гортенсий, хотя ранее,
что особе-о важно, он один защищал Варгунтея от обвинения в незаконном
домогательстве должности; но теперь Гортенсий уже не считает себя
связаяяым с ним каким-либо обязательством - после того, как Варгунтей
совершил столь тяжкое преступление и тем самым расторг союз, основанный
на вшюлвенни взаимных обязанностей. Кто из нас считал нужным защищать
Сервия, кто-Публия Суллу8, кто-Марка Леку, кто-Гая Корнелия?
Кто из присутствующих поддержал их? Никто. Почему же? Да потому,
что в других судебных делах честные мужи считают недопустимым
14. В защиту Публия Корнелия Суллы
покидать даже виновных людей, если это их близкие; что же касается именно
этбго'обвинения, то если станешь защищать человека, на которого падает
подозрение в том, что он замешан в деле отцеубийства отчизны 9, ты будешь
не только виноват в необдуманном поступке, но в какой-то мере также и
првтастен к злодеянию. (7) Далее, разве Автронию не отказали в помощи
.его. сотоварищи, его коллеги 10, его старые друзья, которых у него когда-то
было так много? Разве ему не отказали все эти люди, первенствующие в государстве?
Мало того, большинство из них даже дало свидетельские показания
против него. Они решили, что его поступок столь тяжкое злодеяние,
что они не только не должны помогать ему утаить его, но обязаны его раскрыть
и полностью доказать.
(III) Так почему же ты удивляешься, видя, что я выступаю на стороне
обвиняемого в этом судебном деле вместе с теми же людьми, заодно с которыми
я отказал в поддержке обвиняемым по другим делам? Уж не хочешь
ли" ты, 'чего доброго, чтобы один я прослыл более диким, чем кто-либо другой,
более суровым, более бесчеловечным, наделенным исключительной свирепостью
и жестокостью? (8) Если ты, Торкват, ввиду моих действий, возлагаешь
на меня эту роль на всю мою жизнь, то ты сильно ошибаешься.
Природа велела мне быть сострадательным, отчизна-быть суровым: быть.
жестоким-мне не велели ни отчизна, ни природа; наконец, от этой самой
роли решительного и бурового человек, возложенной тогда на меня обстоятельствами
и государством, меня уже освободила моя природная склонность,
ибо государство потребовало от меня суровости на короткое 'время, а
склонн&сть моя требует от меня сострадательности и мягкости ° Tf"''""^
всей моей жизни. (9) Поэтому у тебя нет оснований меня одного отделять
от~такоТо "множества окружающих меня прославленных мужей. Ясен долг и
одинаковы задачи всех честных людей. Впредь у тебя не будет оснований
изумляться, если на той стороне, на какой ты заметишь этих вот людей, ты
увидишь и меня; ибо в государстве я не занимаю какого-либо особого положения;
действовать было мне более удобно, чем другим; но повод для скорби,
страха и опасности был общим для всех; я бы в тот раз не мог первым
вступить на путь спасения государства, если бы другие люди отказались
быть моими спутниками. Поэтому 'все то, что было моей исключительной обязанностью,
когда я был консулом, для меня, ныне уже частного лица, неминуемо
должно быть общим делом вместе с другими. И я говорю это не для
того, чтобы навлечь на кого-либо ненависть, а для того, чтобы поделиться
своей заслугой: ттли сносго бремени не уделяю никому, долю-слааы-всем-'
честным людям. (KIT"Против Автрония ты дал~свидётельские пов
ния,- говорит обвинитель,- Суллу ты защищаешь". Смысл всех этих
таков, судьи: если я действительно не последователен и не стоек, то
свидетельским показаниям не надо было придавать веры, а теперешней
защитительной речи тоже не надо придавать значения; коль скоро забота
Речи Цицерона
о пользе государства, сознание своего долга перед частными лицами, стремление
сохранить расположение честных людей мне присущи, то у обвинителя
нет никаких оснований упрекать меня в том, что Суллу я защищаю,
а против Автрония дал свидетельские показания. Ведь для защиты в суде
я не только прилагаю усердие, но в какой-те мере опираюсь и на свое доброе
имя и влияние; последним средством я, конечно, буду пользоваться с
большой умеренностью, судьи, и вообще не воспользовался бы им, если бы
обвинитель не заставил меня это сделать.
(IV, 11) Ты утверждаешь, Торкват, что было два заговора: один, который,
как говорят, был устроен в консульство Лепида и Волькация, когда
твои отец был избранным консулом п; другой - в мое консульство; по твоим
словам, к обоим заговорам Сулла был причаетен. Ты знаешь, что в
совещаниях у твоего отца, храбрейшего мужа и честнейшего консула, я участия
не принимал. Хотя я и был очень хорошо знаком с тобой, все же я,
как ты знаешь, не имел отношения к тому, что тогда происходило и говорилось,
очевидно, потому, что я еще не всецело Посвятил себя государственной
деятельности 12, так как еще не достиг намеченного себе предела почета,
так как подготовка собрания и труды на форуме 13 отвлекали меня от размышлении
о тогдашнем положении дел. (12) Кто же участвовал в ваших
совещаниях? Все эти люди, которые, как видишь, поддерживают Суллу,
и прежде всего Квинт Гортенсий. Его как ввиду его почетного и высокого
положения и исключительной преданности государству, так и ввиду теснейшей
дружбы и величайшей привязанности к твоему отцу сильно тревожили
опасности - общие для всех и угрожавшие именно твоему отцу. Итак, обвинение
насчет участия Суллы в этом заговоре было опровергнуто как раз
тем человеком, который был участником этих событий, расследовал их, обсуждал
их вместе с вами и разделял ваши опасения; хотя его речь, опровергающая
это обвинение, отличалась большой пышностью и была сильно разукрашена,
она была столь же убедительна, сколь и изысканна. Итак, по
вопросу о том заговоре, устроенном, как говорят, против вас, о котором вас
оповестили и вы сами сообщили, быть свидетелем я никак не мог: я не
только не имел о заговоре никаких сведений, но даже до ушей моих дошла
только молва о подозрении. (13) Что же касается тех лиц, которые у вас
совещались и вместе с вами расследовали все это дело, тех, для кого тогда,
как считали, создавалась непосредственная опасность, кто не поддержал
Автрония, кто дал против него важные свидетельские показания, то эти
самые лнпа защищают Публия Суллу, поддерживают его и теперь, когда он
в опасности, заявляют, что от оказания поддержки другим лицам их отпугнуло
левее не обвинение этих последних в заговоре, а их действительные
злодеяния. Что же касается времени моего консульства и обвинения Суллы
в участии.-в главном заговоре, то защитником буду я. Это распределение
защиты произведено, судьи, между нами не случайно и не наобум; более

рившего об обвинениях Публия Суллы в участии в первом заговоре, то я
сначала расскажу вам о заговоре, устроенном в мое консульство.
В"бытность свою консулом, многое услыхал я о величайших опасностях
для государства, многое расследовал, многое узнал; никаких известий никогда
не доходило до меня насчет Суллм: ни доноса, ни письма, ни подозрения.
Голос того человека, который в бытность свою консулом благодаря
своей проницательности разведал злые умыслы против государства, со всей
убедительностью раскрыл их, благодаря мужеству своему покарал виновных,
мне думается, должен был бы иметь огромное значение, как и если
бы этот человек сказал, что он о причастности Публия Суллы ничего не
слыхал и его ни в чем не заподозрил. Но я пока еще пользуюсь этим голосом
не для того, чтобы защищать Суллу; дабы себя обелить, я лучше воспользуюсь
им - с тем, чтобы Торкват перестал удивляться тому, что я, не
поддержав Автрония, защищаю Суллу. (15) И действительно, каково было
дело Автрония? Каково теперь дело Суллы? Слушание дела о незаконном
домогательстве Автроний захотел прервать, а судей - разогнать, сначала
мятежными Выступлениями гладиаторов и беглых рабов, а затем, как все
мы видели сами, с помощью толпы, бросавшей камни. Сулла же, полагаясь
на свое чувство чести и на свое достоинство, ни у кого помощи не искал.
Автроний после своего осуждения держал себя так, что не только его помыслы-и
речи, но также и весь его вид и выражение лица изобличали в нем
недруга высших сословий, угрозу для всех честных людей, врага отчизны.
Сулла же почувствовал себя настолько сломленным и униженным своим
несчастьем, что от его прежнего достоинства ему, по его мнению, удалось
сохранить только свое самообладание. (16) Что касается этого последнего
заговора, то кто был так тесно связан с Катилиной и Лентулом 14, как
Автроний? Был ли между какими-либо людьми такой тесный союз в честнейших
делах, какой был между Автронием и ими в преступлениях, произволе,
дерзости?. Какую задуманную им гнусность Лентул совершил не вместе
с Автронием? При каком злодеянии Катилина обошелся без участия того
же Автрония? Между тем Сулла тогда не только не выбирал ночного времени
и уединения для совещаний с теми людьми, но не 'встречался с ними
даже для краткой беседы. (17) Автрония изобличили аллоброги, правдивейшие
свидетели важнейших событий, изобличили письма и устные
сообщения многих людей; между тем Суллу никто не заподозрил, его чШ"
ни никто не назвал. Наконец, после того как Катилину уже изгнали, вернее,
выпустили из Рима, Автроний отправил ему оружие, рожки, трубы, обязки,
знаки легиона 15; его оставили в стенах Рима и ждали в лагере 16, и казнь

10

Речи Цицерона.
Лентула задержала его в городе; он перепугался, но не образумился. Сулла,
напротив, ни в чем участия не принимал и в течение всего того времени
находился в Неаполе, где люден, заподозренных в причастности к этому
заговору, не было, да и природа этого места не столько волнует людей, которых
постигло несчастье, сколько их успокаивает.
(VI) Именно вследствие столь огромного различия между этими двумя
людьми в вх судебными делами я и обошелся с ними по-разному. (18)
Приходил ведь ко мне Автроний и приходил не раз и со слезами молил
меня о защите; напоминал мне, чтоон был моим соучеником в детстве, приятелем
в юности, коллегой по квестуре; ссылался на многочисленные услуги,
оказанные ему мво*о, н на некоторые услуги, оказанные им мне. Все это,
судья" меня -столысо трогало и волновало, что я уже был готов вычеркнуть
из своей памяти-те-козни, которые он строил против меня в прошлом, и я
ухе вачивал забывать, что им был подослан Гай Корнелий, чтобы убить
мам в маем доме, на глазах у моей жены и детей 17. Если бы его замыслы
угрохали мне одному, то я при своей уступчивости и душевной мягкости,
клянусь Геркулесом, никогда бы не устоял против его слезных просьб; (19)
когда ям я вспоминал об отчизне, об опасностях, грозивших вам, об этом
городе, о тех BOB святилищах и храмах, о младенцах, матронах и девушках,
когда я представлял себе воочию грозные и зловещие факелы и пожар Рима,
сражеяия, резню, кровь граждан и пепел отчизны, когда эти воспоминания
растравляли мою душу, вот тогда я и отвечал ему отказом и не только
ему самому, врагу и братоубийце, но также этим вот его близким людям
- Марцеллам. отпу я сыну; 'первого я почитал, как отца, второй был
дорог мне, как сын 1в. Однако я думал, что совершу величайшее преступление,
если я, покарав злодеев, их заведомого союзника возьмусь защищать.
{20) Но в то же время я был не в силах ни слушать мольбы Публия Суллы,
- видеть тех же Марцеллов в слезах из-за опасностей, грозивших ему, ни
устоять против просьб этого вот Марка Мессаллы, близкого мне человека;
ибо ни суть дела не была противна моему характеру, ни личность Публия
Суллы, ни обстоятельства его дела не препятствовали мне быть сострадательным.

Нигде не значилось его имени; нигде не было и следа его соучастия,
ни обвинения, ни доноса, ни подозрения. Я взялся за это дело, Тор'.-аялся
за него и сделал это охотно - для того, чтобы меня, которого
не люди, надеюсь, всегда считали непоколебимым, даже бесчестные
Л-ивали жестоким.
^."Sfl^BL 21) В связи с этим, судьи, обвинитель говорит, что он не может
те^век^ мою царскую власть20. О какой же это царской власти ты говори
iiH"f Торкват? Если не ошибаюсь, речь идет о моем консульстве? Но в это
время-я "овсе "е властвовал, а, наоборот, повиновался отцам-сенаторам и
всем честным людям; именно в то время, когда я был облечен полномочиями,
царская власть, как это ясно для всех, мной была не установлена,
14. В защиту Публия Корнелия Суллы 11
а подавлена21. Или ты говоришь, что не в то время, когда я обладал таким
империей и такой властью22, я был царем, а именно теперь я, будучи
частным лицом, говоришь ты, царствую? "Потому что те, против кого ты
выступил как свидетель,- говорит он,- осуждены; тот, кого ты защищаешь,
надеется на оправдание". О моих свидетельских показаниях отвечу
тебе вот что: положим, они были ложны; но против тех же людей
выступал также и ты; если же они были правдивы, то согласно присяге гояорить
правду и приводить доказательства не значит царствовать. Что же
касается надежд, питаемых Публием Суллой, то я скажу одно: он не рассчитывает
ни на мое положение, ни на мое могущество, словом, ни на что,
кроме моей местности как защитника. (22) "Если бы ты,- говорит обвинитель,-не
взялся за дело Публия Суллы, он никогда не устоял бы против
меня, но удалился бы в изгнание еще до разбора дела в суде" 23. Если я,
уступая тебе, даже соглашусь признать, что Квинт Гортенсий, человек,
обладающий таким большим достоинством, и эти столь значительные мужи
руководствуются не своим суждением, а моим; если я соглашусь с твоим
невероятным утверждением, будто они, если бы я не поддерживал Публия
Суллы, тоже не стали бы поддерживать его, то кто же из нас двоих ведет
себя как царь: тот ли, против кого не могут устоять невиновные люди, или
же тот, кто не оставляет людей в беде? Но здесь ты - что было совсем
некстати - захотел быть остроумным и назвал меня третьим чужеземным
царем после Тарквнния и Нумы 24. Насчет "царя" я уже" не стану спрашивать
тебя; я спрашиваю вот о чем: почему ты сказал, что я чужеземец26?
Если я — чужеземец, то следует удивляться не столько тому, что я - царь
(так как, по твоим словам, и чужеземцы бывали царями в Риме), сколько
тому, что чужеземец был в Риме консулом. "Я утверждаю одно,- говорит
он,-ты происходишь из муниципия"26. (23) Признаю это и даже добав'
ляю: из того муниципия, из которого уже во второй раз этому городу и нашей
державе было даровано спасение27. Но я очень хотел бы узнать от тебя,
почему те, которые приезжают из муниципиев, кажутся тебе чужеземцами.
Никто никогда не корил этим ни знаменитого старца Марка Катона
28, хотя у него и было очень много недругов, ни Тиберия Корункания 29,
ни Мания Курия30, ни даже самого нашего Гая Мария, хотя многие его
ненавидели. Я, со своей стороны, очень рад, что ты, несмотря на все свое
желание, не мог бросить мне в лицо такое оскорбление, которое не коснулось
бы подавляющего большинства граждан31.
(VIII) Но все же я, придавая большое значение дружеским отноше-а
ниям между нами, глубоко убежден в необходимости еще и еще раз ук,
тебе на следующее: все не могут быть патрициями, а если хочешь
правду, даже и не стремятся ими быть32, да и ровесники твои не
что по этой причине у тебя есть какие-то преимущества перед и
А если. чужеземцами тебе кажемся мы, чье имя и достоинства
12 Речи Цицерона
широко известны в этом городе и у всех на устах, то тебе, конечно, покажутся
чужеземцами те твои соперники по соисканию, цвет всей Италии, которые
поспорят с тобой о почете и всяческом достоинстве. Не вздумай назвать
"ужеземцем кого-либо из них, чтобы не потерпеть неудачи, когда эти
самые чужеземцы начнут голосовать. Если они возьмутся за это дело смело
и настойчиво, то, поверь мне, они выбьют из тебя это бахвальство, не раз
встряхнут тебя от сна и не потерпят, чтобы ты, коль скоро они не уступят
тебе в доблести, превзошел их в почете. (25) И даже если я и вы, судьи,
иным патрициям казались чужеземцами, то Торквату все-таки следовало
бы умолчать об этом нашем пороке; ведь и сам он муниципал со стороны
матери, "происходящей из рода, правда, глубоко почитаемого и знатнейшего,
но все асе аскульского 33. Итак, либо пусть он докажет, что одни только пипенцы
не являются чужеземцами, либо пусть будет рад тому, что я не
ставлю свой род выше его рода. Поэтому не называй меня впредь ни чужеземцем,
дабы не получить более суровой отповеди, ни царем, дабы тебя не
осмеяли. Или ты, быть может, считаешь царскими замашками жить так,
чтобы не быть рабом, не говорю уже-человека, но даже страсти; презирать
все излишества; не нуждаться ни в золоте, ни в серебре, ни в чем-либо
другом; в сенате высказывать мнение независимо; заботиться более о пользе
народа, чем о его прихотях; никому не уступать, многим противостоять?

Если ты это считаешь царскими замашками, то признаю себя царем. Но
если тебя возмущает моя власть, мое господство или, наконец, какие-нибудь
мои заносчивые или надменные слова, то почему ты не скажешь этого
прямо, а пользуешься ненавистным для всех словом и прибегаешь к оскорбительной
брани?
(IX, 26) Что же касается меня самого, то, если бы я, оказав государству
такие большие услуги, не требовал для себя от сената и римского народа
никакой иной награды, кроме предоставления мне почетного покоя, кто
отказал бы мне в ней? Пусть другим достаются почести, им - империй,
вм-наместничества, им-триумфы, им-все прочие знаки славы и блеска;
мне же пусть только позволят спокойно и безмятежно наслаждаться
видом того города, который я спас34. Но что, если я этого не требую? Если,
как я прежде, мои труды и тревоги, мои служебные обязанности, мои стараивя,
мои неусыпные заботы имеют своей целью служить моим друзьям
я быть к услугам всех; если ни друзья мои, ни государство не замечают, что
я стал менее усерден 'в делах, решающихся на форуме или в Курии 35, если я
не только не требую предоставления мне отдыха на основании подвигов,
совершенных мной, но и думаю, что ни мое высокое положение, ни мой возраст
не дают мне права отказываться от труда; если моя воля и настойчивость
к услугам всех людей, если мой дом, мой ум, мои уши для всех открыты;
если у меня не остается времени даже для того, чтобы вспомнить и
обдумать то, что я совершил ради всеобщего спасения36, то будет ли это
74. В защиту Публия Коршлил Суллы 13
все-таки называться царской властью? Ведь человека, который согласился
бы заменить такого царя, найти невозможно. (27) Нет ни малейших оснований
подозревать меня в стремлении к царской власти. Если ты хочешь
знать, кто такие были люди, пытавшиеся захватить царскую власть в Риме,
то - дабы тебе не рыться в преданиях летописей - ты найдешь их среди
своих родовых изображений 37. Послушать тебя, деяния мои чересчур высоко
вознесли меня и внушили мне самомнение. Об этих столь славных, столь
безмерных подвигах, судьи, могу сказать одно: я, избавивший этот город
от величайших опасностей и спасший жизнь всех граждан, буду считать
достаточной наградой, если это огромное благодеяние, оказанное мной всем
людям, не навлечет опасности на меня самого. (28) И действительно, в каком
государстве я совершил столь великие деяния, я помню; в каком городе
нахожусь, понимаю. Форум заполняют люди, чей удар я отвел от вашей
груди, но не отбил от своей. Или вы, быть может, думаете, что те, кто мог
попытаться или кто надеялся уничтожить такую великую державу, были
малочисленны? Вырвать факелы у них из рук и отнять у них мечи я мог,
это я и сделал; что же касается их преступных и беззаконных замыслов,
то ни изменить, ни подавить их я не мог. Поэтому я хорошо знаю, сколь
опасно для меня жить среди такого множества бесчестных людей, когда,
как я вижу, только я один вступил в вечную войну со всеми бесчестными.
(X, 29) И если ты, быть может, завидуешь тому, что у меня есть и некоторые
средства защиты, и если признаком царской власти тебе кажется
то, что все честные люди всех родов и сословий считают свое благополучие
неотделимым от моего, то утешайся тем, что, напротив, все бесчестные люди
чрезвычайно раздражены и враждебно настроены против меня одного -
меня одного ненавидят они - и не только за то, что я пресек их нечестивые
попытки и преступное неистовство, но еще больше за то, что они, по их
мнению, уже не могут попытаться: учинить что-нибудь подобное, пока я
жив. (30) Почему же, однако, я удивляюсь, что бесчестные люди меня всячески
поносят, если Луций Торкват, который, во-первых, и сам уже в юности
заложил основания для успехов, видя перед собой возможность достигнуть
наивысшего почета; во-вторых, хотя он и сын Луция Торквата,
храбрейшего консула, непоколебимейшего сенатора, Луций Торкват, всегда
бывший лучшим гражданином, все-таки порой заходит слишком далёко и
бывает несдержан в речах? После того как он, понизив голос так, чтобы
его могли услышать только вы, которые одобряете его слова, высказался
о преступлении Публия Лентула, о дерзости всех заговорщиков, он во всеуслышание
и сетуя говорил о казни, [о Лентуле,] о тюрьме. (31) Во-первь
он поступил нелепо; ему хотелось, чтобы сказанное им вполголоса i
рили, а те, кто стоял вокруг судилища, не услышали его; но при
не сообразил, что если его слова, сказанные громко, услышат те,
хотел угодить, то их услышите и вы, а вашего одобрения они не

14

Речи Цицерона
во-вторых, большой недостаток оратора - не видеть, чего требует то или
иное дело38. Ведь самое неуместное, что может сделать тот, кто обвиняет
другого в заговоре,-это оплакивать кару и смерть заговорщиков. Когда
это делает тот народный трибун, который, по-видимому, единственный из
числа заговорщиков, уцелел именно для того, чтобы их оплакивать39, то это
ни у кого не вызывает удивления; ведь трудно молчать, когда скорбишь.

Но то же самое делаешь и ты, не говорю уже - юноша из такой семьи, но
даже в таком деле, в котором ты хочешь выступить как каратель за участие
в заговоре,- вот что меня сильно удивляет. (32) Но более всего я
порицаю тебя все-таки за то, что ты-при своей одаренности и при умене
стоишь за интересы государства, думая, что римский плебс не одобряет
действий, совершенных в мое консульство всеми честными людьми ради
общего блага.
(XI) Кто из этих вот, присутствующих здесь людей, перед которыми
ты, вопреки их желанию, заискивал, был, по твоему мнению, либо столь
преступен" чтобы жаждать гибели всего, что Мы видим перед собой, либо
столь несчастен, чтобы и желать своей собственной гибели и не иметь ничего,
чтоему хотелось бы спасти? Разве кто-нибудь осуждает прославленного
Мужа, -носившего ваше родовое имя, за то, что он казнил своего сына, дабы
укрепитьсвою власть 40? А ты порицаешь государство, которое уничтожило
внутренних 'врагов, чтобы не быть уничтоженным ими. (33) Поэтому посуди
сам,-Торкват, уклоняюсь ли я от ответственности за свое консульство!
Громогласно, дабы все могли меня хорошо слышать, я говорю и всегда буду
говорить: почтите меня своим вниманием вы, почтившие меня своим присутствием
и притом в таком огромном числе, чему я чрезвычайно рад; слушайте
меня внимательно, напрягите свой слух, я расскажу вам о событиях,
уоторые, как-полагает обвинитель, возмущают всех. Это я, в бытность
свою консулом, когда войско пропащих граждан, втайне сколоченное преступниками,
уготовало нашему отечеству мучительную и плачевную гибель,
когда Катилина в своих лагерях грозил государству полным уничтожением,
а-" ""'яиу храмах и домах предводителем стал Лентул, я своими решениями,
сроет трудами, с опасностью для своей жизни, не объявляя ни чрезвычайного
положения 41, ни военного набора42, без применения оружия, без
УДУ. схватив пятерых человек, сознавшихся в своем преступлении, спас
Рям от поджога, граждан от истребления, Италию от опустошения, государство
от гибели. Это я, покарав пятерых безумцев и негодяев43, спас
исиав" всех граждан и порядок во всем мире, наконец, самый этот город,
место,-: где. все мы живем, прибежище для чужеземных царей и народов,
светоя-для иноземных племен, средоточие державы. (34) Или ты думал, что
я, не присягнув, не скажу на суде того, что я, присягнув, сказал на
многолюднейшей сходке 4"? (XII) А чтобы никому из бесчестных людей не
вздумалось проникнуться приязнью к тебе, Торкват, и возлагать на тебя
14. В ващиту Публия Корнелия Суллы 15
надежды, я скажу следующее и скажу это во всеуслышание, дабы это дошло
до слуха всех: во всех тех действиях, какие я предпринял и совершил в свое
консульство ради спасения государства, этот же самый Луций Торкват, мой
соратиик во время моего консульства (да и ранее во время моей претуры),
был в то же время моим советчиком и помощником и принимал участие в
событиях, так как был главой, советчиком и знаменосцем юношества 45. Что
же касается его отца, человека, глубоко любящего отечество, обладающего
величайшим присутствием духа, исключительной непоколебимостью, то он,
хотя и был болен, все же принял участие во всех событиях того времени,
никогда не покидал меня и своим рвением, советом, влиянием оказал мне
величайшую помощь, превозмогая слабость своего тела доблестью своего
духа. (35) Видишь ли ты, как я отрываю тебя от бесчестных людей с их
мимолетной приязнью и снова мирю-со всеми честными? Бесчестные расположены
к тебе, они хотят удержать тебя на своей стороне и всегда будут
'хотеть этого, а если ты вдруг даже отойдешь от меня, они не потерпят, что"
бы ты вследствие этого изменил им, вашему государству и своему собственному
достоинству.
Но теперь я возвращаюсь к делу, а вы, судьи, засвидетельствуйте, что
говорить так много обо мне самом заставил мейя Торкват. Если бы он
обвинил одного только Суллу, то я даже'в настоящее Время не стал бы засниматься
ничем иным, кроме защиты обвиняемого; но так как он на протяжении
всей своей речи нападал на меня и, как я сказал вначале, хотел подорвать
доверие к моей защитительной речи, то, даже если бы моя скорбь
по этому поводу не заставила меня отвечать, само дело все-таки потребовало
бм от меня сказать все это.
(XIII, 36) АлЛоброги, утверждаешь ты, назвали имя Суллы. Кто же
это отрицает? Но прочти их показания и посмотри, как именно он был
назван, Луций Кассий46, сказали оий, упомянул, что с ним заодно был
Автроний вместе с другими лицами. Я спрашиваю: разве Кассий назвал
Суллу? Вовсе нет. Аллоброги, по их словам, спросили Кассия, каковы
взгляды Суллы. Обратите внимание на осторожность галлов: хотя они
ничего не знали об образе жизни и характере этих двух людей и только
слышали, что их постигло одно и то же несчастье47, они спросили, одинаково
ли они настроены. Что же тогда сказал Кассий? Даже если бы он ответил,
что Сулла придерживается тех же взглядов, каких придерживается и
он сам, и действует с ним заодно, то мне и тогда это не показалось бы достаточным
основанием для привлечения Суллы к суду. Почему так? Потому
что тот, кто подстрекал варваров к войне, не должен был ослаблять -р
подозрения и ,обелять тех людей, насчет которых они, видимо, кое-что а|р
дозревали48. (37) И все же Кассий не ответил, что Сулла заодно с. iff".

В самом деле, было бы нелепо, если бы он, добровольно назвав друврЬаговорщиков,
не упомянул о Сулле, пока ему о нем не напомнили яр^Ь об
16 Речи Цицерона
этом не спросили. Или, быть может, Кассии не помнил имени Публия СулАЫ?
Если бы знатность Суллы, несчастья, постигшие его, его прежнее достоинство,
ныне пошатнувшееся, не были так известны, то все же упоминание
об Автронии вызвало бы в памяти Кассия имя Суллы; более того,
Кассий, перечисляя влиятельных людей среди вожаков заговора, чтобы
таким путем 'воздействовать на аллоброгов, и зная, что на чужеземцев
сильнее всего действует знатность происхождения, мне думается, упомянул
бы имя Автрония только после имени Суллы. (38) И уже совершенно никого
не убедить в том, что, когда галлы, после того как было названо имя
Автрония, сочли нужным разузнать что-нибудь насчет Суллы только потому,
что Автрония и Суллу постигло одинаковое несчастье, то Кассийбудь
Сулла причастен к тому же преступлению - мог бы не 'вспомнить о
нем даже после того, как уже назвал имя Автрония. Но что Кассий всетаки
ответил насчет Суллы? Что он не знает о нем ничего определенного.
"Он ве обеляет Суллы",- говорит обвинитель. Ранее я оказал: даже если
бы Кассий оговорил его, как только об этом опросили его, то и тогда это
не показалось бы мне достаточным основанием, чтобы привлечь Суллу к
суду. (39) Но я думаю, что в суде по гражданским делам и в судах по уголовным
делам вопрос должен ставиться не о том, доказана ли невиновность
обвиняемого, а о том, доказано ли само обвинение. И в самом деле, когда
Кассий утверждает, что он не знает ничего определенного, то делает ли он
это, чтобы облегчить положение Суллы, или же действительно ничего не
знает?-"Он обеляет Суллу перед галлами".-Зачем?-"Чтобы они на
него не донесли".-Как же так? Если бы у Кассия явилось опасение, что
они рано или поздно донесут, то неужели он сознался бы в своем собственном
участии? - "Нет, он, по-видимому, ничего не знал". Если так, то Кассия,
очевидно, держали в неведении насчет одного только Суллы; ибо об
остальных он был отлично осведомлен; ведь было известно, что почти всё
задумали у него в доме. Чтобы обнадежить галлов, он не хотел отрицать,
что Сулла принадлежит к числу заговорщиков, но и сказать неправду ве
осмелился; вот он и сказал, что ничего не знает. Но ясно одно: если тот,
кому обо всех прочих участниках было известно все, заявил, что о Сулле
он ничего не знает, то его отрицание имеет такое же значение, какое имело
бы его утверждение, что, по его сведениям, Сулла к заговору непричастен.
Ибо если тот, о ком достоверно известно, что он знал все обо всех заговорщиках,
говорит, что он о том или ином человеке ничего не знает, то следует
признать, что этим самым он его уже обелил. Но я уже не спрашиваю, обеляет
ли Кассий Суллу. Для меня достаточно и того, что против Суллы в
его показаниях нет ничего.
(XIV, 40) Потерпев неудачу по этой статье обвинения, Торкват снова
набрасывается на меня, укоряет меня; послушать его, я внес показания
в официальные отчеты не в той форме, в какой они были даны. О, бессмерт1
14. В аащиту Публий Корнелия Суллы 17
ные боги! Вам воздаю я подобающую вам благодарность; ибо поистине я
не могу достичь своим умом столь многого, чтобы в стольких событиях,
столь важных, столь разнообразных, столь неожиданных, ао время сильнейшей
буря, разразившейся над государством, разобраться своими силами:
игт. это 'вы, конечно, зажгли меня в ту пору страстным желанием спасти
"""ктво; это вы отвлекли меня от всех прочих помышлений и обратили
КЮИвому-к спасению государства; это благодаря вам, наконец, среди
такого мрака заблуждения и неведения перед моим умственным взором зажегся
ярчайший светоч. (41) Тогда-то я и понял, судьи: если я, на основании
свежих воспоминаний сената, не засвительствую подлинности этих
показаний официальными записями, то когда-нибудь не Торкват и не человек,
подобный Торквату (хотя именно в этом я глубоко о'шибся), а какойнибудь
другой человек, растративший отцовское наследство, недруг спокойствию,
честным людям враг, скажет, что показания эти были иными,
и, вызвав таким образом шквал, который обрушится на всех честнейших
людей, постарается найти в несчастьях государства спасительную пристань,
чтобы укрыться от своих личных бедствий. Поэтому, когда доносчиков
привели в сенат49, я поручил нескольким сенаторам записывать со всей
точностью все слова доносчиков, вопросы и ответы. (42) И каким мужам
я поручил это! Не говорю уже - мужам выдающейся доблести и честности
(в таких людях в сенате недостатка не было), но таким, которые, как я
знал, благодаря их памяти, знаниям и умению быстро записывать, могли
очень легко следить за всем тем, что говорилось: Гаю Косконию, который
тогда был претором, Марку Мессалле, который тогда добивался претуры,
Публию Нигидию, Аппию Клавдию50. Думается мне, никто не станет
утверждать, что эти люди недостаточно честны и недостаточно умны и не
сумели верно передать все сказанное.

. (XV) Что же было впоследствии? Что сделал я? Зная, что показания,
правда, Внесены в официальные отчеты, но эти ответы, по обычаю предков,
все же находятся в моем личном распоряжении51, я не стал прятать их
и не оставил их у себя дома, но приказал, чтобы они тотчас же были переписаны
всеми писцами, разосланы повсеместно, распространены и розданы
римскому народу. Я разослал их по всей Италии, разослал во все провинции.
Я хотел, чтобы не было человека, который бы не знал о показаниях,
принесших спасение всем гражданам. (43) Поэтому, утверждаю я, во всем
мире нет места, где было бы известно имя римского народа и куда бы не
дошли эти показания в переписанном виде. В то столь богатое неожиданностями
смутное время, не допускавшее промедления, я, как уже говорила
по внушению богов, а не по своему разумению, предусмотрел мног^Б-'
Во-первых, чтобы никто не мог, вспоминая об опасности, угрожавшей государству
или отдельным лицам, думать о ней то, что ему заблагорассудится;
во-вторых, чтобы никому нельзя было ни оспорить эти погуИй in я,
2 Цицерон, т. II. Речи
Речи Цицерона
ни посетовать на легковерие, будто бы проявленное к ним; в-третьих, чтобы
впредь ни меня ни о чем не расспрашивали, ни в моих заметках не справлялись,
дабы никому не казалось, 'что я уж очень забывчив или чересчур
памятлив; словом, чтобы меня не обвиняли в постыдной небрежности или
жестокой придирчивости. (44) Но я все-таки спрашиваю тебя, Торкват:
положим, что против твоего недруга были даны показания и что сенат в
полном составе был этому свидетелем, что воспоминания еще были свежи;
ведь тебе, моему близкому человеку и соратнику, мои писцы, если бы ты захотел,
сообщили бы показания даже до внесения их в книгу; почему ты
промолчал, если видел, что их вносят с искажениями, почему ты допустил
это, "е пожаловался мне или же моему близкому другу52 или же - коль
скоро ты с такой легкостью нападаешь на своих друзей - не потребовал объяснений
более резко и настойчиво? Тебе ли - хотя твой голос и яе был слышея
ни при каких обстоятельствах, хотя ты, после того как показания были
прочитаны, переписаны и распространены, бездействовал и молчал - неожиданно
прибегать к такому злостному вымыслу и ставить себя в такое
положение, когда ты еще до того, как станешь меня уличать в подлоге показаний,
своим собственным суждением сам признаешь доказанной свою величайшую
небрежность?
(XVI, 45) Неужели чье-либо благополучие могло быть для меня настолько
ценным, чтобы я пренебрег своим собственным? Неужели я стал
бы истину, раскрытую мной, пятнать ложью? Неужели я оказал бы помощь
кому-либо из тех, кто, по моему убеждению, строил жестокие козни против
государства и притом именно в мое консульство? И если бы я даже забыл
свою суровость и непоколебимость, то настолько ли безумен я был, что -
в то время как письменность для того и изобретена, чтобы она служила
нашим потомкам и могла быть средством против забвения,- мог думать,
что свежие воспоминания всего сената могут иметь меньшее значение, чем
мои записи? (46) Терплю я тебя, Торкват, уже давно терплю и иногда
сам себя успокаиваю и сдерживаю свое возмущение, побуждающее меня
наказать тебя за твою речь; кое-что я объясняю твоей вспыльчивостью,
снисхожу к твоей молодости, делаю уступку дружбе, считаюсь с твоим отцом;
но если ты сам не будешь соблюдать какой-то меры, ты заставишь
меня, забыв о нашей дружбе, думать о своем достоинстве. Не было человека,
который бы задел меня даже малейшим подозрением без того, чтобы
я полностью не опроверг и не разбил его. Но, пожалуйста, поверь мне, что
я обычно наиболее охотно отвечаю не тем, кого я, как мне кажется, могу
одолеть с наибольшей легкостью. (47) Так как ты не можешь не знать моих
обычных приемов при произнесении речи, не злоупотребляй этой необычной
для меня мягкостью; не думай, что жала моей речи вырваны; нет, они только
спрятаны; не думай, что я вовсе потерял их, раз я кое-что тебе простил и
сделал тебе кое-какие уступки. Я объясняю твои обидные слова твоей
14. В защиту Публия Корнелия Суллы 19
вспыльчивостью, твоим возрастом; принимаю во 'внимание "нашу дружбу;
кроме того. не считаю тебя достаточно сильным и не вижу необходимости
вступать с тобой в борьбу и меряться силами. Будь ты поопытнее, постарше
и посильнее, то и я выступил бы так, как выступаю обычно, когда; меня
заденут; но теперь я буду держать себя с тобой так, чтобы было ясно, что
я предпочел снести оскорбление, а не отплатить за него.

(XVII, 48) Но я, право, не могу понять, за что ты так рассердился на
меня. Если за то, что я защищаю того, кого ты обвиняешь, то почему же я
не сержусь на тебя за то, что ты обвиняешь того, кого я защищаю? "Я обвиняю,-
говоришь ты,- своего недруга".-А я защищаю своего друга.-
"Ты не должен защищать никого из тех, кто привлечен к суду за участие
в заговоре".- Напротив, человека, на которого никогда не падало никакое
подозрение, лучше всех будет защищать именно тот, кому пришлось много
подумать об этом деле.- "Почему ты дал свидетельские показания -против
других людей?" - Я был вынужден это сделать.- "Почему они были осуждены?"-Так
как мне поверили.-"Обвинять, кого хочешь, и защищать,
кого хочешь,-царская власть".-Наоборот, не обвинять, кого хочешь, и
не защищать, кого хочешь,-рабство. И если ты задумаешься над вопросом,
для меня ли или же для тебя было наиболее настоятельной необходимостью
Ц11^!
поступать так, как я - тогда, а ты - теперь, то ты поймешь, что ты [С большей
честью для себя мог бы соблюдать меру во вражде, чем я - в милосердии
53. (49) А вот, например, когда решался вопрос о наивысшем почете
для вашего рода, то есть о консульстве твоего отца, мудрейший муж,, твои
отец, не рассердился на своих ближайших друзей, когда они защищали и
хвалили Суллу54; он понимал, что наши предки завещали нам правило:
ничья дружба не должна нам препятствовать бороться с опасностями. Но
на этот суд та борьба была совершенно непохожа: тогда, в случае поражения
Публия Суллы, для вас открывался путь к консульству, как он и открылся
в действительности; борьба шла за почетную должность; вы восклицали,
что требуете обратно то, что у вас вырвали из рук, чтобы вы, побежденные
на поле55, на форуме победили. Тогда те, которые против вас бились за
гражданские права Публия Суллы,-ваши лучшие друзья, на которых вы,
однако, не сердились,- пытались вырвать у нас консульство, воспротивиться
оказанию почета вам и они все-таки делали это, не оскорбляя вашей
дружбы, не нарушая своих обязанностей по отношению к вам, по старинному
примеру и обычаю всех честнейших людей. (XVIII, 50) А я? Какие
отличия отнимаю я у тебя или какому вашему достоинству наношу ущерб?
Чего еще нужно тебе от Публия Суллы? Твоему отцу оказан почет,
предоставлены знаки почета. Ты, украшенный доспехами, совлечев
Публия Суллы, приходишь терзать того, кого ты уничтожил, а я за
и прикрываю лежачего и обобранного56. И вот, именно здесь ты
каешь меня за то, что я его защищаю, и сердишься на меня. А я
20 Речи Цицерона
не сержусь на тебя, но даже не упрекаю тебя за твое поведение. Ведь ты,
думается мне, сам решил, что тебе следовало делать, и выбрал вполне подходящего
судью, дабы он мог оценить, как ты исполнишь свой долг.
(51) Но обвиняет сын Гая Корнелия, это должно иметь такое же значение,
как если бы донос был сделан его отцом. О мудрый Корнелий-отец!
От обычной награды эа донос57 он отказался; но позор, связанный с признанием58,
он навлек на себя обвинением, которое возбудил его сын. Но о
чем же Корнелий доносит при посредстве этого вот мальчика59? Если о
давних событиях, мне неизвестных, о которых было сообщено Гортенсию,
то на это ответил Гортенсий; если же, как ты говоришь, о попытке Автрония
и Катилины устроить резню на поле во время консульских комиций,
которыми я руководил 60, то Автрония мы тогда видели на поле. Но почему
я сказал, что видели мы? Это я видел; ибо вы, судьи, тогда ни о чем не
тревожились и ничего не подозревали, а я, под надежной охраной друзей,
тогда подавил попытку Автрония и Катилины и разогнал их отряды. (52)
Так скажет ли кто-нибудь, что Сулла тогда стремился появиться на поле?
Ведь если бы он тогда был связан с Катилиной как соучастник его злодеяния,
то почему он отошел от него, почему его не было вместе с Автронием,
почему же, если их судебные дела одинаковы, не обнаружено одинаковых
улик? Но так как сам Корнелий даже теперь, как вы говорите, колеблется,
давать ли ему показания или не давать, и наставляет сына для этих, составленных
'в общих чертах, показаний, то что же, наконец, говорит он о
той ночи, сменившей день после ноябрьских нон, когда он, в мое консульство,
ночью пришел, по вызову Катилины, на улицу Серповщиков к Марку
Леке? За все время существования заговора ночь эта была самой страшной;
она грозила величайшими жестокостями. Именно тогда и был назначен день
отъезда Катилины; тогда и было принято решение, что другие останутся
на месте; тогда и были распределены обязанности, касавшиеся резни и поджогов
во всем городе. Тогда твой отец, Корнелий,- в этом он все-таки,
наконец, признается - и потребовал, чтобы ему дали весьма ответственное
поручение: прийти на рассвете приветствовать консула и, когда его примут
по моему обыкновению и по праву дружбы, убить меня в моей постели.

(XIX, 53) В это время, когда заговор был в полном разгаре, когда Катилина
выезжал к войску, когда в Риме оставляли Лентула, Кассию поручали
поджоги, Цетегу-резню, когда Автронию приказывали занять Этрурию,
тсогда делались все распоряжения, указания, приготовления, где был тогда
Сулла, Корнелий? Разве он был в Риме? Вовсе нет, он был далеко. В тех
ли меетностях, куда Катилина пытался вторгнуться? Нет, он находился
гораздо дальше. Может быть, он был в Камертской области, в Пиценской,
в Галльской? Ведь именно там сильнее всего и распространилось это, так
сказать, заразное бешенство61. Отнюдь нет; он был, как я уже говорил, в
Неаполе; он был в той части Италии, которой подобные подозрения коснулись
менее всего62. (54) Что же в таком случае показывает или о чем доносит
сам Корнелий или вы, которые выполняете эти поручения, полученные
от него? - "Были куплены гладиаторы, якобы для Фавста, а на самом деле,
чтобы устроить резню и беспорядки".- Ну, разумеется, и этих гладиаторов
выдали за тех, которые, как мы видим, должны были быть выставлены по
завещанию отца Фавста 63.- "Этот отряд был собран очень уж поспешно;
если бы его не купили, то, 'во исполнение обязанности Фавста, в боях мог
бы участвовать другой отряд".-О, если бы этот отряд,-такой, каким о.н
был,- мог не только успокоить ненависть недоброжелателей, но также и
оправдать ожидания доброжелателей! - "Все было сделано весьма спешно,
хотя до игр было еще далеко" 64.- Словно время для устройства игр не
наступало.- "Отряд был набран неожиданно для Фавста, причем он об
этом не знал и этого не хотел".- (55) Но имеется письмо Фавста, в котором
он настоятельно просит Публия Суллу купить гладиаторов, причем
купить именно этих; такие были отправлены письма не только Сулле, но
и Луцию Цезарю65, Квинту Помпею66 и Гаю Меммию 67, с одобрения которых
все и было сделано.- "Но над отрядом начальствовал вольноотпущенник
Корнелий".- Если самый набор отряда не вызывает подозрений,
то вопрос о том, кто над ним начальствовал, не имеет никакого отношения к
делу; правда, Корнелий, по обязанности раба, взялся позаботиться о вооружении
отряда, но никогда над ним не начальствовал; эту обязанность всегда
исполнял Белл, вольноотпущенник Фавста.
Но ведь Ситтий был послан Публием Суллой в Дальнюю Испанию,
чтобы вызвать в этой провинции беспорядки".-Во-первых, Си гтий,
судьи, уехал в консульство Луция Юлия и Гая Фигула за
некоторое время до того, как у Катилины появилось безумное
намерение и было запо- дозрено существование этого заговора;
'во-вторых, он тогда выезжал не впервые, но после того, как он
недавно по тем же самым делам провел в тех же местах несколько
лет, и выехал он, имея к этому не только некоторые, но даже
весьма веские основания, ибо заключил важное соглашение с царем
Мавретании. Но именно после его отъезда, когда Сулла ведал и
управлял его имуществом, были проданы многочисленные
великолепнейшие имения Публия Ситтия и были уплачены его долги,
так что та причина, которая других натолкнула на злодеяние,-
желание сохранить свою собствен- ность-у Ситтия отсутствовала,
так как имения его уменьшились. (57) Далее,-сколь мало вероятно,
как нелепо предположение, что тот, кто хотел устроить резню в
Риме, кто хотел предать пламени этот город, отп:
от себя своего самого близкого человека и выпроваживал его в
да.1 страны! Уж не для того ли он сделал это, чтобы с тем
большей легко осуществить свою попытку мятежа в Риме, если в
Испании произ беспорядки? Но ведь они происходили и без того,
сами собой, без 1 бо связи с заговором. Или же Сулла при таких
важных собыч

22

Речи Цицерона
столь неожиданных для нас замыслах, столь опасных, столь
мятежных, на- шел нужным отослать от себя человека, глубоко
преданного ему, самого близкого, теснейшим образом связанного с
ним взаимными услугами, при- вычкой, общением? Не правдоподобно,
чтобы того, кого он всегда при себе держал при благоприятных
обстоятельствах и в спокойное время, он отпустил от себя при
обстоятельствах неблагоприятных и в ожидании того Мятежа,
который он сам подготовлял. (58) Что касается самого Ситтия -
ведь я не должен изменять интересам старого друга и
гостеприимна69,-то такой ли он'Человек, из такой ли он семьи и
таких ли он взглядов, чтобы можно было поверить, что он хотел
объявить войну римскому народу? Чтобы ой, отец которого с
исключительной верностью и сознанием долга 'служил нашему
государству в ту пору, когда другие люди, жившие на гра- ницах,
и соседи от нас отпадали70, решился начать преступную войну
претив ртечества? Правда, судьи, долги у него были, но он делал
их не по

развращенности, а в связи со своей предприимчивостью; он
задолжал в Ри- ме,'но и ему были должны в провинциях и
царствах71 огромные деньги;
взыскивая их, он не допустил, чтобы управляющие его имуществом
испыты- вали в'его отсутствие какие-либо затруднения; он
предпочел, чтобы все его владения поступили в продажу и чтобы
сам он лишился прекраснейшего "имущества, только бы не отсрочить
платежей кому-либо из заимодавцев. (59) Как раз таких людей,
судьи, лично я никогда не боялся, действуя во времена, той бури,
разразившейся в государстве. Ужас и страх внушали мне люди
другого рода-те, которые держались за свои владения с такой
страстью, что у них, пожалуй, скорее можно было оторвать и
разметать чле- ны их тела. С-иттий же никогда не считал себя
кровно связанным со своими "имениями 72, поэтому оградой ему не
только от подозрения в таком тяжком преступлении, но даже от
всяческих пересудов послужило не оружие, а
имущество.
' ; -'(XXI, 60) Далее, против Суллы выдвинуто обвинение, что он
побудил жителей Помпеи присоединиться к этому заговору и
преступному деянию. Не коту понять, в чем здесь дело. Уж не
думаешь ли ты, что жители Пом- пеи устроили заговор? Кто
когда-либо это говорил, было ли насчет этого хотя бы-малейшее
подозрение? "Он поссорил их,-говорит обвинитель,- с холовами,
чтобы, вызвав этот разрыв и разногласия, иметь возможность
держать город в своей власти при посредстве жителей Помпеи"73.
Во-первых,
все разногласия между жителями Помпеи и колонами были
переданы их патронам для разрешения, когда они уже утратили
новизну и существо- вали мЬого лет; во-вторых, дело было
расследовано патронами, причем Сул- ла во всем согласился с
мнениями других людей; в-третьих, сами колоны не считают, что
Сулла защищал жителей Помпеи более усердно, чем их самих. (61) И
вы, судьи, можете в этом убедиться по стечению множества колонов,
почтеннейших людей, которые здесь присутствуют74,
тревожатся, ко14.
В защиту Пдблия Корнелия Суллы 23
торые желают, чтобы их патрон, защитник, охранитель этой
колонии,- они уже не смогли сохранить ему полного благополучия и
почета - все же в этом несчастье, когда он повержен, получил при
вашем посредстве по- мощь и спасение. Здесь присутствуют,
проявляя такое же рвение, жители Помпеи, которых наши противники
также обвиняют; у них, правда, возник- ли раздоры с колонами
из-за галереи 75 и из-за подачи голосов, но о всеоб- щем благе
они держатся одних и тех же взглядов. (62) Кроме того, мле
кажется, не следует умалчивать еще вот о каком достойном деянии
Публия Суллы: хотя колония эта была выведена им самим и хотя,
вследствие осо- бых обстоятельств в государстве, интересы
колонов пришли в столкнове- ние с интересами жителей Помпеи,
Сулла был настолько дорог и тем и другим и любим ими, что
казалось, что он не выселил последних, а устроил тех и других.
(XXII) "Но ведь гладиаторов и все эти силы подготовляли, чтобы
под- держать Цецилиеву рогацию" 76. В связи с этим обвинитель в
резких словах нападал и на Луция Цецилия, весьма добросовестного
и виднейшего мужа. О его доблести и непоколебимости, судьи, я
скажу только одно: та рогация, которую он объявил, касалась не
восстановления его брата в правах, а об- легчения его положения.
Он хотел позаботиться о брате, но выступать про- Ьний. тив
государства не хотел; он совершил промульгацию77, движимый братской
любовью, но по настоянию брата от промульгации отказался.
(63) И вот, нападая на Луция Цецилия, Суллу косвенно обвиняют в
том, за что следует похвалить их обоих: прежде всего Цецилия за
то, что он объя- вил такую рогацию, посредством которой он,
казалось, хотел отменить уже принятые судебные решения, дабы
Сулла был восстановлен в правах. Твои упреки справедливы; ибо
положение государства особенно прочно, когда су- дебные решения
незыблемы, и я думаю, что братской любви не следует уступать
настолько, чтобы человек, заботясь о благополучии родных, забывал
об общем. Но ведь Цецилий ничего не предлагал насчет данного
судеб- ного решения; он внес предложение о каре за незаконное
домогательство должностей, недавно установленной прежними
законами 78. Таким образом, этой рогацией исправлялось не
решение судей, а недостаток самого закона. Сетуя на кару, никто
не порицает приговора как такового, но порицает за- кон; ведь
осуждение зависит от судей, оно оставалось в силе; кара-от закона,
она смягчалась. (64) Так, не старайся же вызвать
недоброжелатель- ное отношение к делу Суллы в тех сословиях,
которые с необычайной стро- гостью и достоинством 'ведают
правосудием 79. Никто не пытался поко бать суд; ничего в этом
роде объявлено не было; три всем бедственном ложении своего
'брата Цецилий всегда считал, что власть судей следуе тавить
неизменной, но суровость закона - смягчить.

(XXIII) Однако к чему мне обсуждать это более подробно? Я) рил
бы об этом, пожалуй, и Притом охотно и без труда, если

24

Речи Цицерона
Цецилий, побуждаемый преданностью и братской любовью, переступил
те границы, которые обычное чувство долга нам повелевает
соблюдать. Я стал бы взывать к вашим чувствам, ссылаться на
снисходительность каждого из вас к родным, просить вас о
снисхождении к ошибке Луция Цецилия во имя ваших личных чувств и
во имя человечности, свойственной всем нам. (65) Возможность
ознакомиться с законом была дана в течение нескольких дней; на
голосование народа он поставлен не был; в сенате он был
отклонен. В январские календы, когда я созвал сенат в Капитолии,
это было первое дело, поставленное на обсуждение, и претор Квинт
Метелл80, заявив, что выступает по поручению Суллы, сказал, что
Сулла не хочет этой рогации насчет 'него. Начиная с того
'времени, Луций Цецилий много раз принимал участие в обсуждении
государственных дел: он заявил о своем намерении совершить
интерцессию 81 по земельному закону, который я полностью осудил
и отверг82; он возражал против бесчестных растрат; он ни
разу не воспрепятствовал решению сената; во время своего
трибуната он, отложив попечение о своих домашних делах, думал
только о пользе государства. (66) Более того, кто из нас во
время самой рогации опасался, что Суллой и Це- цилием будут
совершены какие-нибудь насильственные действия? Разве все
опасения, весь страх перед мятежом и толки о нем не были связаны
с бесчестностью Автрония? О его высказываниях, о его угрозах
говорилось повсюду; его внешний вид, стечение народа, его
приспешники, толпы про- пащих людей внушали нам страх и
предвещали мятежи. Таким образом, имея этого наглеца сотоварищем
и спутником как в почете, так и в беде, Публий Сулла был
вынужден упустить благоприятный случай и остаться в несчастье
без всякой помощи и облегчения своей судьбы 83.
(XXIV, 67) В связи с этим ты часто ссылаешься на мое письмо к
Гнею Помпею, в котором я ему писал о своей деятельности и о
важнейших госу- дарственных делах84, и стараешься выискать в нем
какое-либо обвинение против Публия Суллы. И если я написал, что
то невероятное безумие, за- чатки которого проявились уже двумя
годами ранее, вырвалось наружу в мое консульство, то я, 'по
твоим словам, указал, что в том первом заговоре Сулла
участвовал. Ты, очевидно, думаешь, что, по моему представлению,
Гней Писон, Катилина, Варгунтей и Автроний никакого преступного
и дерз- кого поступка самостоятельно, без участия Публия Суллы,
совершить не могли. (68) Что касается Суллы, то, даже если бы
кто-нибудь ранее спро- сил себя, действительно ли он замышлял те
действия, в которых ты его об- виняешь,-убить твоего отца и как
консул спуститься в январские календы на форум в сопровождении
ликторов,- то ты сам устранил это подозрение, сказав, что он
набрал шайку и отряд для действий против твоего отца, дабы
добиться консульства для Катилины. Итак, если я признаю
справедливость этих твоих слов, то тебе придется согласиться со
мной, что Публий Сулла, хотя и подавал голос за Катилину,
совершенно не думал о насильственном
14. В защиту Публия Корнелия Суллы 2S
возвращении себе консульства, которого он лишился вследствие
судебного' приговора. Ведь личные качества Публия Суллы, судьи,
исключают обвине- ние его в таких столь тяжких, столь жестоких
деяниях.
(69) Теперь, опровергнув почти все обвинения, я, наконец, постараюсь
- в отличие от обычного порядка, соблюдаемого при слушании
дру- гих судебных дел 85,- рассказать вам о жизни и нравах
Публия Суллы. И в самом деле, сначала у меня было стремление
возразить против столь тяжко- го обвинения, оправдать ожидания
людей, сказать кое-что о себе самом, так как был обвинен и я;
теперь вас, наконец, следует вернуть туда, куда само дело, даже
при молчании с моей стороны, заставляет вас направить свой ум и
помыслы. (XXV) Во всех сколько-нибудь важных и значительных делах,
судьи, желания, помыслы, поступки каждого человека следует
оцени- нравам того, кто обвиняется. Ведь никто из нас не может
вдруг себя пере- делать; ничей образ жизни не может внезапно
измениться, а характер исправиться. (70) Взгляните мысленно на
короткое время - чтобы нам не касаться других примеров - на тех
самых людей, которые были причастны к этому злодеянию. Катилина
устроил заговор против государства. Чьи уши когда-либо отвергали
молву о том, что это пытался дерзостно сделать че- ловек, с
детства-не только по своей необузданности и преступности, но.

также по привычке и склонности - искушенный в любой гнусности,
развра- те, убийстве? Кто удивляется, что в битве против
отечества погиб тот, кого- все всегда считали рожденным для
гражданских смут? Кто, вспоминая связи Лентула с доносчиками 68,
его безумный разврат, его нелепые и нече- стивые суеверия,
станет удивляться, что у него появились преступные за- мыслы и
пустые надежды87? Если кто-нибудь подумает о Гае Цетеге, о его
поездке в Испанию и о ранении Квинта Метелла Пия88, то ему,
конечно, покажется, что тюрьма для того и построена, чтобы Цетег
понес в ней кару. (71) Имена других я опускаю, чтобы моя речь не
затянулась до бесконечно- сти; я только прошу, чтобы каждый из
вас сам про себя подумал обо всех тех, чье участие в заговоре
доказано; вы поймете, что любой из них был осужден скорее своей
собственной жизнью, а не по вашему подозрению. А самого Автрония
- коль скоро его имя теснейшим образом связано в этом судебном
деле и в этом обвинении с именем Суллы - разве не изобли- чают
его характер и его образ жизни? Он всегда был дерзок, нагл и
раз- вратен; мы знаем, что он, защищаясь от обвинения в
распутном поведении, привык не только употреблять самые
непристойные слова, но и пускать в ход кулаки и ноги; что он
выгонял людей из их владений, устраивал резню среди соседей,
грабил храмы союзников, разгонял вооруженной силон суд, при
счастливых обстоятельствах презирал всех, при несчастливых сражался
против честных людей, не подчинялся государственной
власти, не смирялся даже перед превратностями судьбы. Если бы
его виновность не
26 Речи Цицерона
подтверждалась самыми явными доказательствами, то его нравы и
его образ жизни все-таки изобличили бы его.
(XXVI, 72) Ну, а теперь, судьи, с его жизнью сравните жизнь
Публия Суллы, отлично известную вам и римскому народу, и
представьте себе ее воочию. Есть ли какой-либо поступок его или
шаг, не скажу - дерзкий, но такой, что он мог бы показаться
кому-нибудь несколько необдуманным? Поступок, спрашиваю я?
Слетело ли когда-либо с его уст слово, которое бы могло
кого-нибудь оскорбить? Более того, в смутные времена роковой
победы Луция Суллы кто оказался более мягким, кто - более
милосерд- ным человеком, чем Публий Сулла? Сколь многим он
вымолил пощаду у Луция Суллы! Сколь многочисленны те выдающиеся
виднейшие мужи из нашего и из всаднического сословий, за которых
он, чтобы спасти их, поручился перед Суллой! Я назвал бы
их,-ведь они и сами не отказыва- ются от этого и с чувством
величайшей благодарности поддерживают его,- но так как милость
эта больше, чем та, какую гражданин должен быть в состоянии
оказать другому гражданину, то я потому и прошу вас приписать
обстоятельствам того времени то, что он имел возможность так
поступать, а то, что он так поступал, поставить в заслугу ему
самому. (73) К чему го- ворить мне о его непоколебимости в его
дальнейшей жизни, о его достоин- стве, щедрости, умеренности в
частной, о его успехах в общественной жиз- ни? Все качества эти,
правда, обесславлены его злоключениями, но все же ясно видны как
прирожденные. Какой дом был у него! Сколько людей сте- калось
туда изо дня в день! Каково достоинство близких! Какова преданность
друзей! Какое множество людей из каждого сословия
собиралось у него! Все это, приобретавшееся долго, упорно и
ценой большого труда, от- нял у него один час. Публий Сулла
'получил тяжелую и смертельную рану, судьи, но такую, какую его
жизнь и природные качества, по-видимому, мог- ли вынести; было
признано, что он чрезмерно стремился к почету и высоко- му
положению; если бы такой жаждой почета при соискании консульства
не обладал никто другой, то, пожалуй, можно было бы признать,
что Сулла этого жаждал более, чем другие; но если также и
некоторым другим людям было присуще это жадное стремление к
консульству, то судьба была к Пуб- лию Сулле, пожалуй, более
сурова, чем к другим людям. (74) Кто впо- следствии не видел,
что Публий Сулла сокрушен, угнетен и унижен? Кто мог
предположить когда-либо, что он избегает взглядов людей и
широкого общения с ними из ненависти к людям, а не из чувства
стыда? Хотя многое и привязывало его к Риму и форуму ввиду
необычайной преданности его друзей, которая одна оставалась у
него среди постигших его несчастий, он не показывался вам на
глаза и, хотя по закону он и мог бы остаться 89, он, -можно
сказать, сам покарал себя изгнанием.

(XXVII) И вы, судьи, поверите, что при этом чувстве собственного
до- стоинства, при этом образе жизни можно было задумать такое
страшное
14. В защиту Пдблия Корнелия Суллы 27
злодеяние? Взгляните на самого Суллу, посмотрите ему в лицо;
сопоставьте
его обвинение с его жизнью, а жизнь его на всем ее протяжении -
от ее на- чала и вплоть до настоящего времени - пересмотрите,
сопоставляя ее с обвинением. (75) Не говорю о государстве,
которое всегда было для Суллы самым дорогим. Но неужели он мог
желать, чтобы эти вот друзья его, такие мужи, столь ему
преданные, которые в дни его счастья когда-то украшали его
жизнь, а теперь поддерживают его в дни несчастья, погибли в
жестоких мучениях для того, чтобы он, вместе с Лентулом,
Катилиной и Цетегом, мог вести самую мерзкую и самую жалкую
жизнь в ожидании позорнейшей
смерти? Не может пасть, повторяю я, на человека таких нравов,
такой доб- росовестности, ведущего такой образ жизни, столь
позорное подозрение. Да, в ту пору зародилось нечто чудовищное;
невероятным и исключитель- ным было неистовство; на почве
множества накопившихся с молодых лет по- роков пропащих людей
внезапно вспыхнуло пламя дерзкого, неслыханного злодеяния. (76)
Не думайте, судьи, что на нас пытались напасть люди;
ведь никогда не существовало ни такого варварского, ни такого
дикого пле- тиени, в котором, не говорю - нашлось бы столько,
нет, нашелся бы хоть один столь жестокий враг отечества; это
были какие-то лютые и дикие чудовища из сказаний, принявшие
внешний облик людей. Взгляните при- стально, судьи,- это дело
говорит само за себя - загляните глубоко в ду- шу Катилины,
Автрония, Цетега, Лентула и других; какую развращен- ность
увидите вы, какие гнусности, какие позорные, какие наглые
поступки, какое невероятное исступление, какие знаки злодеяний,
какие следы брато- убийств, какие горы преступлений! На почве
больших, давних и уже безна- дежных недугов государства внезапно
вспыхнула эта болезнь, так что госу- дарство, преодолев и
извергнув ее, может, наконец, выздороветь и излечить- ся; ведь
нет человека, который бы думал, что нынешний строй мог бы и
дольше существовать, если бы государство носило в себе эту
пагубу. Поэто- му некие фурии 90 и побудили их не совершить
злодеяние, а принести себя государству как искупительную жертву.
(XXVIII, 77) И в эту шайку, судьи, вы бросите теперь Публия
Суллу, изгнав его из среды этих вот чест- нейших людей, которые
с ним общаются или общались? Вы перенесете его из этого круга
друзей, из круга достойных близких в круг нечестивцев, в
обиталище и собрание братоубийц? Где в таком случае будет
надежней- ший оплот для честности? Какую пользу принесет нам
ранее прожитая жизнь? Для каких обстоятельств будут сохраняться
плоды приобретенного нами уважения, если они в минуту крайней
опасности, когда решается наша судьба, будут нами'утрачены, если
они нас не поддержат, если они нам ее помогут?
(78) Обвинитель нам угрожает допросом и 'пыткой рабов. Хотя. я
в этом и не 'вижу опасности, но все же при пытке решающее
значевм име- ет боль; все зависит от душевных и телесных качеств
каждого жловека;
28 Речи Цицерона
пыткой руководит председатель суда; показания направляются
произволом;
надежда изменяет их, страх лишает силы, так что в таких тисках
места для истины не остается. Пусть же будет подвергнута пытке
жизнь Публия Сул- лы; ее надо спросить, не таится ли в ней
разврат, не скрываются ли в ней злодеяние, жестокость, дерзость.
В деле не будет допущено ни ошибки, ли неясности, если вы,
судьи, будете прислушиваться к голосу жизни на всем ее
протяжении - к тому голосу, который должен быть признан самым
правдивым и самым убедительным. (79) В этом деле нет свидетеля,
кото- рого бы я боялся; думаю, что никто ничего не знает, ничего
не видел, ниче- го не слыхал. Но все-таки, если вас, судьи, ни
мало не заботит судьба Публия Суллы, то позаботьтесь о своей
собственной судьбе. Ведь для вас, проживших свою жизнь вполне
безупречно и бескорыстно, чрезвычайно важно, чтобы дела честных
людей не оценивались по произволу или на основании неприязненных
или легковесных показаний свидетелей, но чтобы при крупных
судебных делах и внезапно возникающих опасностях свидетельницей
была жизнь каждого из нас. Не подставляйте ее, судьи,
под уда- ры ненависти, обезоруженную и обнаженную, не отдавайте
ее во власть по- дозрения. Оградите общий оплот честных людей,
закройте перед бесчест- ными путь в их прибежища. Пусть
наибольшее значение для наказания и оправдания имеет сама жизнь,
которую, как видите, легче всего обозреть полностью в ее
существе и нельзя ни вдруг изменить, ни представить в искаженном
виде.

(XXIX, 80) Что же? Мое влияние (а о нем всегда следует говорить,
хотя я буду говорить о нем скромно и умеренно), повторяю,
неужели это мое влияние - коль скоро от прочих судебных дел,
связанных с заговором, я отстранился, а Публия Суллу защищаю -
все-таки ему совсем не помо- жет? Неприятно, быть может,
говорить это, судьи! Неприятно, если мы высказываем какие-то
притязания; если мы сами о себе не молчим, когда о нас молчат
другие, это неприятно; но если нас оскорбляют, если нас обвиняют,
если против нас возбуждают ненависть, то вы, судьи,
конечно, согла- ситесь с тем, что свободу мы имеем право за
собой сохранить, если уж нам нельзя сохранить свое достоинство.
(81) Здесь было выставлено обвинение против всех консуляров в
целом, так что звание, связанное с наивысшим по- четом, теперь,
видимо, скорее навлекает ненависть, нежели придает достоинство.
"Они,- говорит обвинитель,- поддержали Катилину91 и
высказали похвалу ему". Но в ту 'пору заговор не был явным, не
был доказан; они за- щищали своего друга, поддерживали
умолявшего; ему грозила страшная опасность, поэтому они не
вдавались в гнусные подробности его жизни. Бо- лее того, твой
отец, Торкват, в бытность свою консулом, был заступником в деле
Катилины, обвиненного в вымогательстве 92,- человека
бесчестного, но обратившегося к нему с мольбами, быть может,
дерзкого, но в прошлом его друга. Поддерживая Катилину после
поступившего к нему доноса о пер14.
В защиту Публия Корнелия Суллы 29
вом заговоре, твои отец показал, что кое о чем слыхал, но этому
не поверил. "И он же не поддержал его во время суда по другому
делу93, хотя другие поддерживали его".-Если сам он впоследствии
узнал кое-что, чего не знал во время своего консульства, то тем,
кто и впоследствии ничего не слыхал, это простительно; если же
на него подействовало первое обстоятельство, то неужели оно с
течением времени должно было стать более важным, чем было с
самого начала? Но если твой отец, даже подозревая грозившую ему
опас- ность, все же, по своему милосердию, отнесся с уважением к
заступникам бесчестнейшего человека, если он, восседая в
курульном кресле, своим до- стоинством - и личным и как консул -
почтил их, то какое у нас основа- ние порицать консуляров,
поддерживавших Катилину? - (82) "Но они же не поддержали тех,
кто до суда над Суллой был судим за участие в заго- воре".- Они
решили, что людям, виновным в столь тяжком злодеянии, они не
должны оказывать никакой поддержки, никакого содействия, никакой
по- мощи. К тому же - я хочу поговорить о непоколебимости и
преданности государству, проявленных теми людьми, чьи молчаливая
строгость и вер- ность говорят сами за себя и не нуждаются в
красноречивых украшени- ях,- может ли кто-нибудь сказать, что
когда-либо существовали более чест- ные, более храбрые, более
стойкие консуляры, нежели те, какие были во время опасных
событий, едва не уничтоживших государства? Кто из них, когда
решался вопрос о всеобщем спасении; не голосовал со всей честностью,
со всей храбростью, со всей непоколебимостью? Но я говорю
не об одних только консулярах; ведь общая заслуга виднейших
людей, бывших гогда преторами 94, и всего сената заключается в
том, что все сословие се- наторов проявило такую доблесть, такую
любовь к государству, такое досто- инство, каких не припомнит
никто; так как намекнули на консуляров, то я и счел нужным
сказать именно о них то, что, как мы все можем засвидетельствовать,
относится и ко всем другим: из людей этого звания не
найдется никого, кто не посвятил бы делу спасения государства
всю свою предан- ность, доблесть и влияние.
(XXX, 83) Как? Неужели я, который никогда не восхвалял Катилину,
я, который в свое консульство отказал Катилине в заступничестве,
я, кото- рый дал свидетельские показания о заговоре,
направленные против некото- рых Других людей, неужели я кажусь
вам настолько утратившим здравый смысл, настолько забывшим свою
непоколебимость, настолько запамятовав- шим все совершенное
мной, что я, после того как в бытность свою консулом вел войну с
заговорщиками, теперь, по вашему мнению, желаю спасти их
предводителя и намереваюсь защищать дело и жизнь того, чей меч я
не- давно притупил и пламя погасил? Клянусь богом верности 95,
судьи, даже если бы само государство, спасенное моими трудами и
ценой опасностей, угрожавших мне, величием своим не 'призвало
меня вновь быть строгим и непоколебимым, то все же от природы
нам свойственно всегда ненавидеть

30 Речи Цицерона
того, кого мы боялись, с кем мы сражались за жизнь и достояние,
от чьих козней мы ускользнули. Но так как дело идет о моем
наивысшем по- чете, об исключительной славе моих деяний, так как
всякий раз, как кого- либо изобличают в участии в этом
преступном заговоре, оживают и вос- поминания о спасении,
обретенном благодаря мне, то могу ли я быть столь безумен, могу
ли я допустить, чтобы то, что я совершил ради всеобщего
спасения, казалось совершенным мной скорее благодаря случаю и
удаче, чем благодаря моей доблести и предусмотрительности? (84)
"Какой же из этого вывод,- пожалуй, скажет кто-нибудь,- ты
настаиваешь на том, что Публия Суллу следует признать невиновным
именно 'потому, что его защи- щаешь ты?" Нет, судьи, я не только
не приписываю себе ничего такого, в чем тот или иной из вас мог
бы мне отказать; даже если все воздают мне должное в чем-либо, я
это возвращаю и оставляю без внимания. Не в таком государстве
нахожусь я, не при таких обстоятельствах подвергся я всяче- ским
опасностям, защищая отечество, не так погибли те, кого я
победил, и не так благодарны мне те, кого я спас, чтобы я
пытался добиться для себя чего-то большего, нежели то, что могли
бы допустить все мои недруги и не- навистники. (85) Может
показаться удручающим, что тот, кто напал на след заговора, кто
его раскрыл, кто его подавил, кому сенат выразил благо- дарность
в особенно лестных выражениях 96, в чью честь (чего никогда не
делалось для человека, носящего тогу) он назначил молебствия 97,
говорит на суде: "Я не стал бы защищать Публия Суллу, если бы он
участвовал в заговоре". Но я и не говорю ничего удручающего; я
говорю лишь то, что в этих делах, касающихся заговора, относится
не к моему влиянию, а к моей чести: "Я, напавший на след
заговора и покаравший за него, в самом деле не стал бы защищать
Суллу, если бы думал, что он участвовал в заговоре". Так как
именно я, судьи, расследовал все то, что было связано с такими
большими опасностями, угрожавшими всем, именно я многое
выслушивал, хотя верил не всему, но все предотвращал, то я
говорю то же, что я уже сказал вначале: насчет Публия Суллы мне
никто ничего не сообщал ни в виде доноса, ни в виде извещения,
ни в виде подозрения, ни в письме.
(XXXI, 86) Поэтому привожу в свидетели вас, боги отцов и
пенаты98, охраняющие наш город и наше государство, в мое
консульство изъявлением своей воли и своей помощью спасшие нашу
державу, нашу свободу, спасшие римский народ, эти дома и храмы:
бескорыстно и добровольно защищаю я дело Публия Суллы, не
скрываю какого-либо его проступка, который был бы мне известен,
не защищаю и не покрываю какого-либо его преступного
посягательства на всеобщее благополучие. В бытность свою
консулом, я на- счет него ни о чем не дознался, ничего не
заподозрил, ничего не слышал. (87) Поэтому я, оказавшийся
непреклонным по отношении к другим людям и неумолимым по
отношению к прочим участникам заговора, исполнил свой долг перед
отчизной; в остальном я теперь должен оставаться верным сво14.
В защиту Публия Корнелия Суллы 31
ей неизменной привычке и характеру. Я сострадателен в такой
мере, в ка- кой сострадательны вы, судьи, мягок так, как бывает
мягок самый кроткий человек; то, в чем я был непреклонен вместе
с вами, я совершил, только будучи вынужден к этому. Государство
погибало - я пришел ему на помощь. Отчизна тонула - я ее спас.
Движимые состраданием к своим согражда- нам, мы были тогда
непреклонны в такой мере, в какой это было необходи- мо.
Гражданские права были бы утрачены всеми в течение одной ночи ",
ес- ли бы мы не применили самых суровых мер. Но как моя
преданность госу- дарству заставила меня покарать преступников,
так моя склонность побуж- дает меня спасать невиновных.
(88) В присутствующем здесь Публии Сулле, судьи, я не вижу
ничего такого, что вызывало бы ненависть, но вижу многое,
вызывающее состра- дание. Ведь он теперь обращается к вам,
судьи, с мольбой не для того, что- бы от себя отвести поражение
в правах, но для того, чтобы не выжгли клей- ма преступления и
позора на его роде и имени; ибо, если сам он и будет оправдан по
вашему приговору, то какие у него остались теперь знаки отличия,
какие утехи, которые бы могли доставлять ему радость и
наслажде- ние на протяжении оставшейся ему жизни? Дом его, вы
скажете, будет украшен, будут открыты изображения предков 100,
сам он снова наденет прежние убор 'и одежду 101. Все это уже
утрачено, судьи! Все знаки отличия и украшения, связанные с
родом, именем, 'почетом, погибли из-за одного злосчастного
'приговора 102. Но не носить имени губителя отечества, предателя,
врага, не оставлять 'в семье этого пятна столь тяжкого
злодеяния - вот из-за чего он тревожится, вот чего он боится; и
еще, чтобы этого не- счастного 103 не называли сыном
заговорщика, преступника и предателя. Этому мальчику, который
ему гораздо дороже жизни, которому он не смо- жет 'нетронутыми
передать плоды своих почетных трудов, он боится оста- вить
навеки память о своем позоре. (89) Сын его, этот ребенок, молит
вас, судьи, позволить ему, наконец, выразить свою радость отцу -
если не по поводу его полного благополучия, то все же в той
мере, в какой это воз- можно 'в его униженном положении. Этому
несчастному знакомы пути в суд и на форум лучше, чем пути на
поле и в школу. Спор, судьи, идет уже не о жизни Публия Суллы,
а о его погребении; жизни его лишили в прошлый раз; теперь мы
стараемся о том, чтобы не выбрасывали его тела 104. И в са- мом
деле, что остается у него такого, что удерживало бы его в этой
жизни или благодаря чему эта жизнь может кому-либо еще казаться
жизнью?

(XXXII) Публии Сулла недавно был среди своих сограждан чело-.
веком, выше которого никто не мог поставить себя ни в почете, ни
во влия- нии, ни в богатстве; теперь, лишившись всего своего
высокого положения, он не требует возвращения ему того, что у
него отняли; что же касается того, что судьба оставила ему при
его злоключениях,- позволения оплаки- вать свое бедственное
положение вместе с матерью, детьми, браток, этими
32 Речи Цицерона
родственниками,-то он заклинает вас, судьи, не отнимать у него и
этого. (90) А тебе, Торкват, уже давно следовало бы насытиться
его несчастьями, если бы вы лишили его только консульства, то
вам надо было бы удоволь- ствоваться уже и этим; ведь вас привел
в суд спор из-за почетной должно- сти, а не враждебные
отношения. Но так как у Публия Суллы вместе с по- четом отняли
все, так как он был покинут в этом жалком и плачевном положении,
то чего еще добиваешься ты? Неужели ты хочешь лишить
его воз- можности жить в слезах и горе, когда он должен влачить
жизнь, полную ве- личайших мучений и скорби? Он охотно отдаст
ее, если с него будет смыт
позор обвинения в гнуснейшем преступлении. Или же ты
добиваешься из- гнания своего недруга? Если бы ты был самым
жестоким человеком, то ты, видя его несчастья, получил бы
большее удовлетворение, чем то, какое ты
бы получал, о них слыша. (91) О, горестный и несчастливый день,
когда see центурии объявили Публия Суллу консулом! О, ложная
надежда! О, не- постоянная судьба! О, слепая страсть! О,
неуместное проявление радости! Как быстро все это из веселия и
наслаждения превратилось в слезы и ры- дания, так что тот, кто
недавно был избранным консулом, внезапно утратил даже след
своего прежнего достоинства! И каких только злоключений, казалось,
не испытал Публий Сулла, лишившись доброго имени, почета,
богат- ства, какое новое бедствие было еще возможно? Но та же
судьба, которая начала его преследовать, преследует его и
дальше; она придумала для него новое горе, она не допускает,
чтобы этот злосчастный человек был пора- жен только одним
несчастьем 'и погибал от одного только бедствия.
(XXXIII, 92) Но мне самому, судьи, душевная скорбь уже не
позволя- ет продолжать речь о несчастной судьбе Публия Суллы.
Это уже ваше дело, судьи! Поручаю всю его судьбу вашей
снисходительности и доброте. После отвода судей, произведенного
так, что наша сторона ни о чем не подозре- вала, неожиданно
заняли свои места вы как судьи, выбранные обвинителем в надежде
на вашу суровость, а для нас назначенные судьбой как оплот невинных
105. Подобно тому, как я беспокоился о том, что подумает
римский народ обо мне, который когда-то был суров к бесчестным
людям, и подобно тому, как я взялся за первую же представившуюся
мне возможность защи- щать невиновного, так и вы своей мягкостью
и милосердием умерьте суро- вость приговоров, вынесенных в
течение последних месяцев при суде над преступными людьми. (93)
Так как само дело должно требовать именно такого отношения с
вашей стороны, то ваша обязанность, при вашем бла- городстве и
доблести,- доказать, что вы не те люди, к которым нашим противникам
следовало обращаться после отвода судей. При этом,
судьи, я - в такой мере, в какой этого требует моя приязнь к
вам,- призываю вас лишь к одному: так как мы объединены общим
рвением к делам государства, то нашими общими стараниями и вашей
снисходительностью и милосерди- ем отведем от себя ложные толки
о нашей жестокости.
РЕЧЬ В ЗАЩИТУ ПОЭТА АВЛА ЛИЦИНИЯ АРХИЯ
[В суде, 62 г.}
(I, 1) Если я в какой-то мере, судьи, обладаю природным даром
слова (его незначительность я признаю), или навыком в
произнесении речей (в чем не отрицаю некоторой своей
подготовки), или знанием существа именно этого дела, основанным
на занятиях и на изучении самых высоких наук (чему я, сознаюсь,
не был чужд ни в одну пору своей жизни), то Авл Лициний [,
пожалуй, более, чем кто-либо другой, должен, можно сказать, с
полным правом потребовать от меня плодов всего этого. Ибо,
насколько мой ум может охватить минувшую жизнь и предаться
воспоминаниям об отдаленном детстве, я, возвращаясь мыслью к тем
временам, вижу, что именно он первый пробудил 'во мне желание
избрать эти занятия и вступить на этот путь. И если мой дар
слова, сложившийся благодаря его советам и наставлениям,
некоторым людям иногда приносил спасение, то ему самому, от
которого я получил то, чем я могу помогать одним и охранять
других, я, насколько это зависит от меня, конечно, должен нести
помощь и спасение. (2) А дабы 'никто не удивлялся этим моим
словам, так как Авл Лициний, могут сказать, обладает неким иным
даром, а не знанием ораторского ис- кусства или умением
говорить, я скажу, что и я никогда не был всецело пре- дан
одному только этому занятию2. Ведь все науки, воспитывающие
просве- щенного человека, как бы сцеплены между собой общими
звеньями и в ка- кой-то мере родственны одна другой. (II, 3) Но
для того, чтобы никому из вас не показалось странным, что в
вопросе, разбираемом на основании' законов, и в уголовном суде,
когда дело слушается в присутствии претора римского народа, в
высокой степени выдающегося мужа, и перед строжай- шими судьями,
при таком огромном стечении людей, я прибегаю к подобному роду
красноречия, чуждому не только обычаям, принятым в суде, но даже
и речам на форуме, я прошу вас оказать мне в настоящем деле,
имея в виду личность обвиняемого, вот какое снисхождение, для
вас, надеюсь, не тяго- стное. В моей речи в защиту выдающегося
поэта и образованнейшего че- ловека при таком стечении
просвещеннейших людей, при вашей доброте, наконец, при этом
преторе, вершащем суд, позвольте мне высказаться шесколько
свободнее о занятиях, связанных с просвещением и
литературой, и,

г у
3 Цяцеров, т. II. Речн
34 Речи Цицерона
говоря о таком человеке, который, будучи далек от общественных
дел и зани- маясь литературой, не имеет опыта в судебных делах и
не подвергался опас- ностям, прибегнуть к новому и, можно
сказать, необычному роду красно- речия.
(4) Если я почувствую, что вы охотно предоставляете мне эту
возмож- ность, то я, конечно, достигну того, что вы признаете
присутствующего здесь Авла Лициния не только не подлежащим
исключению из числа граж- дан-коль скоро о'н действительно
является гражданином,-но решите, что если бы даже он им не был,
его следовало бы принять в их число.
(III) Ведь Архию, как только он вышел из детского возраста и
после изучения наук, которые подготовляют детей к восприятию
просвещения 3, обратился к занятию писателя, удалось вскоре
превзойти всех славой своего дарования сначала в Антиохии (там
он родился в знатной семье), в городе, некогда славном и
богатом, где было множество ученейших людей и процве- тали
благороднейшие науки. Впоследствии в других областях Азии и во
всей Греции его посещения привлекали к себе внимание, причем от
него ожидали большего, чем вещала молва, а по приезде его
изумлялись ему больше, чем обещало ожидание. (5) В ту пору в
Италии4 были широко рас- пространены искусства и учения Греции,
и в Лации к этим занятиям отно- сились тогда более горячо, чем
относятся к ним теперь в тех же самых го- родах, да и здесь, в
Риме, ими не пренебрегали - ведь в государстве в то время царило
спокойствие5. Поэтому и жители Тарента, и жители Регия, и жители
Неаполя даровали Архию права гражданства6 и другие награды;
все те, кто сколько-нибудь мог оценить дарование, признавали его
достой- ным знакомства и уз гостеприимства 7. Когда он,
благодаря столь широко распространившейся молве о нем, уже стал
известен заочно, он приехал в Рим в консульство Мария и Катула
8. Вначале он еще застал тех консу- лов, из которых один мог ему
предоставить для описания величайшие дея- ния, а другой - наряду
с подвигами - подарить его своим вниманием зна- тока. Хотя
Архий тогда еще носил претексту 9, Лукуллы 10 тотчас приняли его
в свой дом; однако не только своему литературному дарованию, но
и своим природным качествам и своим достоинствам он был обязан
тем, что тот самый дом, который первым благосклонно его принял в
его юности, ос- тается самым близким ему в его старости. (6) В
то время Архий пользо- вался расположением знаменитого Квинта
Метелла Нумидийского и сына его Пия"; его слушал Марк Эмилий12;
он общался с Квинтами Катула- ми, отцом и сыном 13, пользовался
уважением Луция Красса 14. Что же каса- ется Лукуллов, Друса 15,
Октавиев 16, Катона 17 и всего дома Гортенсиев 18, то они,
постоянно близко общаясь с Архием, оказывали ему величайший
почет, причем к нему относились с вниманием не только те, кто
действитель- но стремился что-либо воспринять и услышать от
него, но также и те, кто, пожалуй, притворялся, что хочет этого.
15. В защиту поэта Архия 35
(IV) Между тем, по истечении довольно долгого срока, после того
как Архий выезжал в Сицилию вместе с Марком Лукуллом 19, он,
возвращаясь из этой же 'провинции вместе с тем же Лукуллом,
приехал в Гераклею. Так как эта городская община пользовалась
широкими правами на основании со- юзного договора20, то он
захотел получить в ней права гражданства и исхо- датайствовал их
тогда у гераклеян как благодаря тому, что его самого сочли
достойным этого, так и благодаря авторитету и влиянию Лукулла.
(7) На основании закона Сильвана и Карбона21 права гражданства
были даны "всякому, кто был приписан к союзной городской общине,
кто имел свое местожительство в Италии тогда, когда проводился
закон, и кто в шестиде- сятидневнъш срок заявил об этом
претору...". Так как Архий жил в Риме уже много лет, он и подал
заявление своему ближайшему другу претору Квинту Метеллу.
(8) Если дело идет только о правах гражданства 22 и о законе, то
я ни- чего больше не скажу - дело рассмотрено. И правда, что из
этого можно оспаривать, Граттий? Станешь ли ты отрицать, что он
был приписан к Гераклее? Здесь находится весьма влиятельный,
добросовестный и честный муж - Марк Лукулл; он утверждает, что
он не предполагает, а знает до- стоверно, не руководится
слухами, а верит своим глазам, не только присут- ствовал при
этом деле, но и принимал в нем живое участие. Здесь находят- ся
посланцы из Гераклеи, знатнейшие люди; они прибыли на этот суд с
полномочиями и со свидетельскими показаниями от имени общины 23;
они утверждают, что Архий приписан к общине Гераклее. И ты еще
требуешь официальные списки гераклеян, уничтоженные, как все мы
знаем, пожаром в архиве во время Италийской войны24. Но смешно
на то, чем мы рас- полагаем, ничем не отвечать; требовать того,
чем мы располагать не можем;

молчать о свидетельствах людей и требовать письменных
свидетельств; рас- полагая клятвенным показанием прославленного
мужа, клятвой и заве- рением честнейшего муниципия 25, отвергать
то, что не может быть искаже- но, а представления списков,
которые, как ты сам говоришь, обычно подде- лываются, требовать.
(9) Неужели нельзя считать жителем Рима того, кто за столько лет
до дарования ему прав гражданства избрал Рим, чтобы свя- зать с
ним все свои дела и всю свою судьбу? Или он не делал заявления?
Да нет же, он его сделал, его внесли в списки, которые, на
основании заяв- ления, сделанного перед коллегией преторов, одни
только и являются под- линными официальными описками.
(V) В то время как списки Аппия 2в, как говорили, хранились
несколько небрежно, а 'к спискам Габиния 27 - вследствие его
ненадежности, пока он еще ни в чем не провинился, и ввиду
'несчастья, которое постигло его после осуждения,- какое бы то
ни было доверие было утрачено, Метелл, чествеи- ший и
добросовестнейший человек, 'был столь заботлив, что явился к
пре- тору Луцию Лентулу 28 и к судьям и заявил, что он смущен
обнаруженным
З*
36 Речи Цицерона
им исправлением одного имени. И вот, в этих списках никакого
исправления, касающегося имени Авла Лициния, вы не видите. (10)
Коль скоро это так, какие же у вас основания сомневаться в его
гражданских правах, особенно после того, как он был приписан
также и к другим общинам? И правда, мно- гим заурядным людям, не
имевшим никакого ремесла или занимающимся каким-либо низким
ремеслом, права гражданства в Греции предоставлялись неохотно;
но неужели регайцы, или локрийцы, или неаполитанцы, или тарентинцы,
'которые нередко награждали правами гражданства
актеров, вы- ступавших на сцене 29, отказались бы Авла Лициния,
увенчанного высшей славой дарования, наградить тем же? Как?
Между тем, как иные, не говорю уже-после предоставления прав
гражданства30, но даже после издания Папиева закона тем или иным
способом прокрались в списке этих муници- пиев, Авл Лициний,
который не ссылается даже на те списки, куда он вне- сен,- так
как он всегда хотел быть гераклеянином - будет исключен?
(11) Ты требуешь наши цензорские списки; по-видимому, так;
словно 'никому не известно, 'что при последних цензорах 31 Авл
Лициний был при войске вместе с прославленным императором 32
Луцием Лукуллом; при пред- последних33 он был с ним же (тот был
тогда квестором в Азии), при пер- вых 34 - при Юлии и Крассе -
ценз народа 'вовсе не производился. Но ведь ценз сам по себе еще
не подтверждает прав гражданства, а только указы- вает, что
человек, который подвергся цензу, тем самым уже тогда вел себя
как Гражданин; между тем Авл Лициний, которого ты обвиняешь в
том, что он, даже по его собственному признанию, не обладал
правами римских граж- дан, в те времена не раз составлял
завещание в соответствии с нашими зако- нами и получал
наследство от римских граждан 35, его имя было сообщено в эрарий
36 проконсулом Луцием Лукуллом в числе имен лиц, заслуживших
награду37. (VI) Ищи доказательств, если можешь; никогда не будет
он изобличен-'ни на основании своего собственного признания, ни
на осно- вании признания его друзей.
(12) Ты спросишь меня, Граттий, почему так по душе мне Авл Лициний;
потому что он нам дарит то, благодаря чему отдыхает ум
после шума на форуме, что ласкает наш слух, утомленный
препирательствами. Или ты, быть может, думаешь, что мы можем
знать, что именно нам говорить изо двя в день при таком большом
разнообразии вопросов, если мы не будем совершенствовать свой ум
наукой, или же что наш ум может выносить такое напряжение, если
мы не будем давать ему отдыха опять-таки в виде той же науки? Я,
во всяком случае, сознаюсь в своей преданности этим занятиям.
Пусть будет стыдно другим, если кто-нибудь настолько углубился в
лите- ратуру, что уже не в состоянии ни извлечь из нее что-либо
для общей пользы, ни представить что-нибудь для всеобщего
обозрения. Но почему стыдиться этого мне, судьи, если я в
течение 'стольких лет веду такой образ жизни, что не было
случая, когда желание отдыха отвлекло бы меня от ока/5.

В ааш,итл} поэта Архия У1
зания помощи кому бы то ни было -при грозившей ли ему опасности
или для защиты его интересов,-когда стремление к наслаждению
отклонило бы меня от моего пути, наконец, когда, желая поспать
подольше, я опоздал бы? (13) Так кто же может порицать меня и
кто вправе на меня негодо- вать, если столько времени, сколько
другим людям предоставляется для за- нятии личными делами, для
празднования торжественных дней игр, для других удовольствий и
непосредственно для отдыха души и тела, сколько другие уделяют
рано начинающимся пирушкам, наконец, игре в кости и в мяч 38, я
лично буду тратить на занятия науками, постоянно к ним возвращаясь?
И тем более следует предоставить мне такую возможность,
что бла- годаря этим занятиям также совершенствуется мое
красноречие, которое, ка- ково бы оно ни было, никогда не
изменяло моим друзьям, находившимся в опасном положении. Если
оно и кажется кому-нибудь незначительным, то я, во всяком
случае, понимаю, из какого источника мне черпать то, что выше
всего.
(14) Ведь если бы я в юности, под влиянием наставлений многих
людей и многих литературных произведении, не внушил себе, что в
жизни надо усиление стремиться только к славе и почестям, а
преследуя эту цель - пре- зирать все телесные муки, все
опасности, грозящие смертью и изгнанием, то я никогда бы не
бросился, ради вашего спасения, в столь многочисленные и в столь
жестокие битвы и не стал бы подвергаться ежедневным нападе- ниям
бесчестных людей. Но таких примеров полны все книги, полны все
высказывания мудрецов, полна старина; все это было бы скрыто во
мраке, если бы этого не озарил свет литературы. Бесчисленные
образы храбрейших мужей, созданные не только для любования ими,
но и для подражания им, оставили нам греческие и латинские
писатели! Всегда видя их перед со- бой во время своего
управления государством, я воспитывал свое сердце и ум одним
лишь размышлением о выдающихся людях.
(VII, 15) Кто-нибудь спросит: "Что же? А разве именно те
выдающие- ся мужи, о чьих доблестных делах рассказано в
литературе, получили то самое образование, которое ты
превозносишь похвалами?" Это трудно утверждать насчет 'всех, но
все же я хорошо знаю, что мне ответить. Я знаю, что было много
людей выдающихся душевных качеств и доблести, что они сами тю
себе, без образования, можно сказать, в силу 'своих прирожденных
как бы божественных свойств, были воздержны и строги. Я даже
добавлю:
природные качества без образования вели к славе чаще, чем
образование без природных качеств. Но я все-таки настаиваю, что
всякий раз, когда к выдающимся и блестящим природным качествам
присоединяются некое разумное начало и просвещение, получаемое
от науки, обычно возникает нечто превосходное и замечательное.
(16) Из числа таких людей бы* тот человек, которого видели наши
отцы,-божественный Публий Африка"* ский; из их числа были Гай
Лелий, Луций Фурий39, самые умеренные
38 Речи Цицерона
и самые воздержные люди; из их числа 'был храбрейший и по тем
временам образованнейший муж, старец Марк Катон 40. Если бы
литература не помо- гала им проникнуться доблестью и воспитать
ее в себе, они к ней, конечно, никогда бы не обратились. И даже
если бы плоды занятий науками не были столь явны и если бы даже
в этих занятиях люди искали только удовольствия, все же вы, я
думаю, признали бы такое направление ума самым достойным и
благородным. Ведь другие занятия годятся не для всех времен, не
для всех возрастов, не во всех случаях, а эти занятия воспитывают
юность, веселят старость, при счастливых обстоятельствах
служат украшением, при несчастливых - прибежищем и утешением,
радуют на ро- дине, не обременяют на чужбине, бодрствуют вместе
с нами по ночам, стран- ствуют с нами и живут с яами 'в деревне.
(VIII, 17) Но если бы мы сами не могли ни постичь их, ни
наслаждать- ся, воспринимая их своим умом, мы все же должны были
бы восхищаться ими, даже видя их достоянием других. Кто из нас
оказался настолько гру- бым и черствым человеком, что его не
взволновала недавняя смерть Рос- ция41? Хотя он и умер стариком,
все же, ввиду своего выдающегося искус- ства и изящества игры,
он, казалось, вообще не должен был бы умирать. И если Росций
снискал нашу всеобщую и глубокую любовь своими живыми
телодвижениями, то неужели мы пренебрежем невероятной живостью
дви- жений души и быстротой ума? (18) Сколько раз видел я,
судьи, как при- сутствующий здесь Архий - воспользуюсь вашей
благосклонностью, раз вы так внимательно слушаете эту мою
необычную речь,-сколько раз видел я, как он, не записав ни одной
буквы, произносил без подготовки большое чис- ло прекрасных
стихов именно о событиях, которые тогда происходили;

сколько раз, когда его вызывали для повторения, он говорил о том
же, из- менив слова и обороты речи! Что же касается написанного
им после тщатель- ного размышления, то оно, как я видел,
встречало большое одобрение; он достигал славы, равной славе
писателей древности. Его ли мне не любить, им ли "е восхищаться,
его ли не считать заслуживающим защиты любым способом? Ведь мы
узнали от выдающихся и образованнейших людей, что занятия
другими предметами основываются на изучении, на наставлениях и
на науке; поэт же обладает своей мощью от природы, он
возбуждается си- лами своего ума и как бы исполняется
божественного духа. Поэтому наш знаменитый Энний 42 справедливо
называет поэтов священными, так как они кажутся препорученными
нам как милостивый дар богов. (19) Да будет по- этому у вас,
судьи, у образованнейших людей, священно это имя - "поэт",
которое даже в варварских странах никогда не подвергалось
оскорблениям. Скалы и пустыни откликаются на звук голоса, дикие
звери часто поддаюти
ДО
ся действию пения и замирают яа месте ; а нас, воспитанных на
прекрас- нейших образцах, не взволнует голос поэта? Жители
Колофона говорят, что Гомер был их согражданином, хиосцы считают
его своим; саламинцы заяв15.
В защиту поэта Архия
ляют на него права, а жители Смирны утверждают, что он
принадлежит им;
поэтому они даже воздвигли ему храм в своем городе; кроме того,
очень многие другие города состязаются друг с другом и спорят об
этом 44.
(IX) Итак, даже чужеземца, за то, что он был поэтом, они
стремятся и после его смерти признать своим согражданином; так
неужели же мы от- вергнем этого вот, находящегося в живых,
который и по своей доброй воле и по законам - наш, тем более что
Архип издавна направил все свое усер- дие и все свое дарование
на то, чтобы возвеличивать славу римского наро- да и воздавать
ему хвалу? Ведь он еще юношей принялся за описание вой- ны с
кимврами и пользовался расположением самого Гая Мария, который,
казалось, довольно жестко относился к этим занятиям. (20) Ибо
едва ли найдется человек, настолько враждебный Музам, чтобы
сопротивляться увековечению в стихах своих деяний. Знаменитый
Фемистокл, самый выдаю- щийся афинянин, на вопрос, какого
исполнителя и вообще чей голос слушает он с наибольшим
удовольствием, говорят, сказал: "Голос того, кто лучше всех
рассказывает о моей доблести". Поэтому и знаменитый Марий
особен- но ценил Луция Плоция45, который, по мнению Мария, своим
дарованием мог прославить его деяния. (21) Что же касается войны
с Митридатом, ве- ликой, тяжкой и протекавшей на суше и "а море
с переменным успехом, то вся она описана Архием; книги эти
возвеличивают не только Луция Лу- кулла, храбрейшего и
знаменитейшего мужа, но и имя римского народа; ибо ведь это
римский народ, под империем Лукулла, открыл для себя доступ в
Понт, охранявшийся издревле властью своих царей и естественными
усло- виями; ведь римского народа войско под водительством того
же Лукулла, незначительными силами разбило неисчислимые войска
армян; римского на- рода заслуга в том, что дружественный нам
город Кизик, по решению того же Лукулла, был избавлен от
нападения царя, спасен от всех опасностей и, так сказать, вырван
из пасти войны 46; и всегда будут превозносить и вос- хвалять
тот беспримерный морской бой под Тенедосом, в котором Луций
Лукулл, перебив 'вражеских военачальников, потопил флот врагов
47; нам принадлежат трофеи 48, нам - памятники, нам - триумфы. И
кто посвя- щает свое дарование восхвалению всего этого, тот
возвеличивает славу рим- ского народа.
(22) Дорог был старшему Публию Африканскому наш Энний; поэтому
даже в гробнице Сципионов поставлено, как полагают, его
мраморное изображение49. Но такими восхвалениями, несомненно,
возвеличивается не только тот, кого восхваляют, но также и само
имя римского народа. До небес превозносят имя Катона, прадеда
нашего современника50; тем самым величайший почет воздается
делам римского народа. Также и похвалы, воз- даваемые Максимам,
Марцеллам, Фульвиям61, относятся в некоторое мере и "о всем нам.

(X) И вот, того, кто создал все это,- уроженца Рудна. пред- ки
'наши приняли в число граждан; а мы из числа наших граждан
--лючим
40 Речи Цицерона
этого гераклеянина, желанного во многих городских общинах, но в
силу за- конов утвердившегося ,в нашей?
(23) Далее, если кто-нибудь думает, что греческие стихи
способствуют славе в меньшей степени, чем латинские, то он
глубоко заблуждается, так как на греческом языке читают почти во
всех странах, а на латинском - в ограниченных, очень тесных
пределах52. Поэтому, если деяния, совершен- ные нами,
ограничиваются на земле какими-то пределами, то мы должны
желать, чтобы туда, куда копья, брошенные нашими руками,
пожалуй, не долетят, проникла слава и молва о нас; ибо, если для
самих народов, о подвигах которых пишут, это имеет большое
значение, то для тех, кто рискует своей жизнью ради славы, это,
несомненно, служит величайшим побуждением к тому, чтобы
подвергаться опасностям и переносить труды. (24) Сколь
многочисленных повествователей о своих подвигах имел при себе,
как говорит лредание, великий Александр к3! И все же он,
остановив- шись в Сигее54 перед могилой Ахилла, сказал: "О,
счастливый юноша, ты, который нашел в лице Гомера глашатая свой
доблести!" И верно: если бы у Гомера не было его искусства, то
та же могильная насыпь, которая покоы- ла тело Ахилла, погребла
бы в себе также и его имя. Далее, разве не даро- вал наш
Великий55, чья удачливость равна его доблести, на солдатской
сходке права гражданства Феофану из Митилены, описывавшему его
дея- ния, и разве наши сограждане, храбрые, но неотесанные
солдаты, не одобри- ли этого громкими возгласами, будучи
привлечены, так сказать, сладостью славы, как бы отнеся к себе
часть этой хвалы? (25) Значит, если бы Архий не был римским
гражданином на законном основании, то он, видите ли, не смог бы
добиться, чтобы кто-либо из императоров даровал ему права
гражданства! Сулла, предоставляя их испанцам и галлам, уж
конечно отка- зал бы Архию в его просьбе! Тот самый Сулла,
который, как мы знаем, однажды, на сходке, когда плохой уличный
поэт подбросил ему тетрадку с написанной в честь Суллы
эпиграммой (а это только потому была эпи- грамма, что в ней
чередовались стихи разной длины56), тотчас же приказал вручить
поэту награду из тех вещей, которые тогда продавал, но с условием,
чтобы тот впредь ничего не писал! Неужели тот, кто 'признал
усидчи- вость плохого поэта все же достойной какой-то награды,
не постарался бы привлечь к себе даровитого Архия с его умением
писать и с его богатством речи? (26) Как? Неужели Архий не
исходатайствовал бы-сам или через Лукуллов - для себя прав
гражданства у Квинта Метелла Пия, очень близкого ему человека,
даровавшего их многим людям? Ведь Метелл так жаждал, чтобы его
деяния описывались, что был готов слушать даже поэтов родом из
Кордубы 57, хотя они пели как-то напыщенно и непривычно для нас.
(XI) Нечего скрывать то, что не может остаться тайным и о чем
следу- ет заявить открыто: 'всех нас влечет жажда похвал, все
лучшие люди боль- ше других стремятся к славе. Самые знаменитые
философы даже на тех
15. В защиту поэта Архия
книгах, в которых они пишут о презрении к славе, ставят, однако,
свое имя;
они хотят, чтобы за те самые сочинения, в которых они выражают
свое презрение к прославлению и известности, их прославляли и
восхваляли их имена. (27) Децим Брут 58, выдающийся муж и
император, украсил пред- дверия сооруженных им храмов и
памятников стихами своего лучшего дру- га Акция59. Далее, тот,
кто воевал с этолийцами, имея своим спут- ником Энния,-
Фульвий60, без колебаний посвятил Музам добычу Мар- са. Поэтому
в городе, где императоры, можно сказать, еще с оружием в ру- ках
почтили имя "поэт" и святилища Муз, в этом городе судьи, носящие
тоги, не должны быть чужды почитаяию Муз и делу спасения поэтов.
(28) А для того, чтобы вы, судья, сделали это охотнее, я укажу
вам на самого себя и признаюсь вам в своем славолюбии, быть
может, чрезмерном, но все же достойном уважения. Ведь Архий уже
начал описывать стихами деяния, совершенные мной в мое
консульство вместе с вами ради спасения нашей державы, а также
для защиты жизни граждан и всего государствен- ного строя 61.

Прослушав их, я, так как это показалось мне важным и при- ятным,
поручил ему закончить его работу. Ведь доблесть не нуждается в
иной награде за свои труды, кроме награды в виде хвалы и славы;
если она у нас будет похищена, то к чему нам, судьи, на нашем
столь малом и столь кратком жизненном пути так тяжко трудиться?
(29) Во всяком случае, если бы человек в сердце своем ничего не
предчувствовал и если бы в те же тесные границы, какими
определен срок его жизни, о'н замыкал все свои помыслы, то он
'не стал бы ни изнурять себя такими тяжкими трудами, ни
тревожиться и лишать себя сна из-за стольких забот, ни бороться
столь часто за самое свою жизнь. Но теперь в каждом честном
человеке живет доблестное стремление, которое днем и 'ночью
терзает его сердце жаждой славы и говорит о том, что память о
нашем имени не должна угаснуть с нашей жизнью, но должна жить во
всех последующих поколениях.
(XII, 30) Неужели же мы все, отдаваясь государственной
деятельности, подвергая опасностям свою жизнь и перенося столько
трудов, столь нич- тожны духом, чтобы поверить, что с нами, не
знавшими до нашего послед- него дыхания ни покоя, 'ни досуга,
все умрет? Если 'многие выдающиеся люди постарались оставить
после себя статуи и изображения, передававшие не их душу, а их
внешний облик, то не должны ли мы предпочесть, чтобы после 'нас
осталась картина наших помыслов и доблестных деяний, искус- что
'все деяния, какие я совершал, уже в то время, когда они
совершались, становились семенами доблести, рассыпающимися по
'всему миру, и что па- мять о 'них сохранится навеки. Но, будут
ли эти воспоминания, после моей смерти, далеки от моего сознания
или же, как думали мудрейшие люди62, о'ни будут соприкасаться с
какой-то частью моей души, теперь я, несо-неино, услаждаю себя
размышлениями об этом и питаю какую-то надежду.
42 Речи Цицерона
(31) Итак, судьи, спасите человека, столь благородного душой,
что по- рукой за него, как видите, является высокое положение
его друзей и их давняя дружба с ним, и столь высоко одаренного
(а это можно видеть из того, что к его услугам прибегали люди
выдающегося ума). Что касается правоты его дела, то она
подтверждается законом, авторитетом муниципия, свидетельскими
показаниями Лукулла, записями Метелла. Коль скоро это так, прошу
вас, судьи,- если люди столь великого дарования имеют право на
покровительство не только людей, но и богов,- то этого человека,
кото- рый всегда возвеличивал вас, ваших императоров, подвиги
римского наро- да, человека, который обещает увековечить славу
недавней борьбы с теми опасностями, что внутри государства
угрожали мне и вам, который принад- лежит к числу людей, каких
всегда считали и называли священными, при- мите под свое
покровительство, чтобы его участь была облегчена вашим
милосердием, а не ухудшена вашим бессердечием.
(32) Что я, по своему обыкновению, коротко и просто сказал о
судебном деле, судьи, не сомневаюсь, заслужило всеобщее
одобрение. Что касается сказанного мной о даровании Архия и о
его занятиях вообще,- когда я, можно сказать, отступил от своего
обыкновения и от судебных правил,- то ры, надеюсь, приняли это
благосклонно. Тот, кто вершит этот суд, воспри- нял это именно
так; в этом я уверен.

---

JI^JJJJ

16

РЕЧЬ В СЕНАТЕ ПО ВОЗВРАЩЕНИИ ИЗ ИЗГНАНИЯ [5 сентября 57 г.]
(I, 1) Если я воздам благодарность вам, отцы-сенаторы, не в
такой пол- ной мере, в какой этого требуют ваши бессмертные
услуги, оказанные мне, моему брату и нашим детям ', то прошу и
заклинаю вас приписать это не особенностям моего характера, а
значительности ваших милостей. В самом деле, может ли найтись
такое богатство дарования, такое изобилие слов, столь
божественный и столь изумительный род красноречия, чтобы можно
было посредством него, не скажу - охватить в своей речи все
услуги, ока- занные нам вами, но хотя бы перечислить их; ведь вы
возратили мне доро- гого брата, меня - глубоко любящему брату,
детям нашим - родителей, нам - детей. Вы нам возвратили наше
высокое положение, принадлежность к сословию, имущество, наше
великое государство, нашу отчизну, дороже которой не может быть
ничто; наконец, вы возвратили нам нас самих. (2) Но если дороже
всего должны для нас быть родители, так как они дали нам жизнь,
родовое имущество, свободу, гражданские права; дороже все- то -
бессмертные боги, по чьей благости мы сохранили все это и
приобрели многое другое; дороже всего - римский народ, так как
почестям, которые он оказывает нам, мы обязаны своим местом в
прославленном совете, зна- ками высшего достоинства и своим
присутствием в этой твердыне всего мира2; дороже всего-само это
сословие, не раз почтившее нас торжествен- ными 'постановлениями
3,- если все это должно быть для нас дороже всего, то неизмерим
и беспределен наш долг перед всеми вами; ведь вы своим исключительным
рвением и единодушием возвратили нам одновременно
бла- годеяния наших родителей, дары бессмертных богов, почести,
оказанные нам римским народом, ваши собственные многочисленные
почетные суждения обо мне. Мы многим обязаны вам, великим
обязаны римскому народу, не- исчислимым - родителям, 'всем -
бессмертным богам. Ранее мы, по их ми- лости, обладали каждым из
этих благ порознь; ныне мы при вашем посред- стве вернули себе
все это в совокупности.

(II, 3) Поэтому, отцы-сенаторы, нам кажется, что мы благодаря
вам достигли того, о чем человеку даже и мечтать нельзя,- как бы
бессмертия. И в самом деле, наступит ли когда-нибудь время,
когда может умереть

44

Речи Цицерона
память и молва о милостях, оказанных мне вами? Ведь вы именно в
то самое йремя, когда вас держали в осаде, запугивали и угрожали
вам насилием и мечом, вскоре после моего отъезда единодушно
решили возвратить меня из изгнания, причем докладывал Луций
Нинний, храбрейший и честнейший муж, бывший в тот губительный
год наиболее верным и - если бы было ре- шено сражаться -
наиболее смелым поборником моего восстановления в правах. После
того как при посредстве того народного трибуна, который, сам не
имея силы терзать государство, прикрылся чужим преступлением 4,
вас лишили возможности принять решение, вы никогда не молчали
обо мне, ни- когда не переставали требовать восстановления моих
прав теми консулами, которые их продали. (4) Таким образом,
благодаря вашему рвению и авто- ритету, в тот самый год, который
я предпочел видеть роковым для себя, но только не для отчизны,
выступило восемь народных трибунов, которые объ- явили закон о
моем восстановлении в правах и не раз докладывали его вам &.
Ведь добросовестным и соблюдавшим законы консулам сделать это
препят- ствовал закон - не тот, который был издан насчет меня, а
тот, который был издан насчет них 6, когда мой недруг объявил
закон, гласивший, что я мог бы возвратиться лишь в том случае,
если бы вернулись к жизни те, которые едва не уничтожили всего
существующего строя. Этим своим поступком он признал два
обстоятельства: первое, что он сожалеет об их смерти, и второе,
что государство будет в большой опасности, если, после того как
оживут враги 'и убийцы государства, не возвращусь я. При этом
именно 'в тот год, когда я уехал, а первый гражданин государства
вверял защиту своей жизни- стенам, а не законам 7, когда
государство было без консулов и было лишено- не только отцов,
постоянно заботящихся о нем, но даже опекунов с годич- ными
полномочиями8, когда вам препятствовали высказывать свое мнение
и читалась глава о моей проскрипции 9, вы ни разу не
поколебались связать мое спасение со всеобщим благополучием.
(III, 5) Но после того как вы,. благодаря исключительной и
выдающейся доблести консула Публия Ленту- ла 10, после тьмы и
мрака предыдущего года, в январские календы узрели луч света в
государстве, когда величайшее достоинство Квинта Метелла,
знатнейшего человека и честнейшего мужа, а также и доблесть и
чест- ность преторов и почти всех народных трибунов и пришли
государству на помощь, когда Гней Помпеи доблестью своей,
славой, деяниями, 'несомненно" занявший первое место у всех
народов, во все века, в памяти 'всех людей,. решил, что он
может, не подвергаясь опасности, явиться в сенат, ваше единодушие
насчет моего восстановления в правах было столь полным,
что,. хотя сам я еще отсутствовал, честь моя уже возвратилась в
отечество.
(6) По крайней мере, в течение этого месяца вы могли оценить
разницу между мной и моими недругами: я отказался от своего
благополучия, чтобы государство не было из-за меня обагрено
кровью от ран, нанесенных граж- данам; они сочли нужным
преградить мне путь для возвращения не голоса?6.
В сенате по возвращении us изгнания 45
ми, поданными римским народом, а рекой крови 12. Поэтому, когда
это про- изошло, вы ничего не ответили ни гражданам, ни
союзникам, ни царям;
судьи не вынесли ни одного приговора, народ не голосовал, наше
сословие не приняло никакого решения; форум мы видели немым.
Курию-лишен- ной речи, государство-молчащим и сломленным. (7) И
в это время, после отъезда того человека, который, с вашего
одобрения, некогда предотвратил резню и поджоги 13, вы видели
людей, мечущихся по всему городу с оружием и с факелами в руках;
вы видели дома должностных лиц осажденными, хра- мы богом -
объятыми пламенем 14, дикторские связки выдающегося мужа и
прославленного консула - сломанными, а неприкосновенного
храбрейшего и честнейшего народного трибуна-не только тронутым
нечестивой рукой и- оскверненным, но и пронзенным и поверженным
15. Некоторые долж- ностные лица, потрясенные этим разгромом,
отчасти из страха смерти, от- части изверившись в судьбах
государства, несколько отстранились от моего дела; но остальных
ни ужас, ни насилие, ни осторожность, ни страх, ни обе- щания,
ни угрозы, ни оружие, ни факелы не заставили изменить ни вашему
авторитету, ни достоинству римского народа, ни делу моего
спасения.

(IV, 8) Первым Публий Лентул, которого я чту как отца и как
бога, вер- нувшего мне мою жизнь, имущество, славу, имя, решил,
что если он возвра- тит меня мне самому, моим родным, вам,
государству, то это будет дока- зательством его доблести,
свидетельством его мужества и блеском его кон- сульства. Как
только он был избран, он яе переставал высказывать о моем
восстановлении в правах мнение, достойное его самого и нашего
государства. Когда народный трибун налагал запрет, когда читали
знаменитую главу о том, чтобы никто не докладывал вам, не
выносил постановления, не обсуж- дал, не высказывался, не
голосовал, не участвовал в составлении\в,- Лен- тул, как я уже
говорил 17, отказывался признать все это 18 законом и назы- вал
это проскрипцией, раз на таком основании гражданин с величайшими
заслугами перед государством был, с упоминанием его имени, без
суда от- нят у государства вместе с сенатом. Но как только он
принял должность, разве он не почел своим первым, нет, не
первым, а единственно важным де- лом - сохранив меня, на будущее
.время оградить от посягательств ваше го- сударство и ваш
авторитет? (9) Бессмертные боги! Какую великую милость оказали
вы мне тем, что в этом году Публий Лентул стал консулом
римского народа! Насколько большую милость оказали бы вы мне,
будь он им в пре- дыдущий год! Ведь я бы не нуждался во
врачующей руке консула, если бы рука консулов не нанесла мне
смертельной раны. Я слыхал от мудрейшего человека и честнейшего
гражданина и мужа, от Квинта Катула 19, что не часто попадается
даже один бесчестный 'консул, но оба - никогда, за исклю- чением
памятного нам времени Цинны 20; поэтому положение мое- говорил
он- будет вполне поочцвдм^ пока в государстве будет
яалйтгтягг^Дьт один настоящий консул. И он был прав, если только
это его маеяяе насчет
46 Речи Цицерона
двух консулов - будто в государстве этого яе бывало - могло
остаться на- веки в силе. А если бы Квинт Метелл в то время был
консулом, то можно л" сомневаться в мужестве, какое он был бы
готов проявить, оберегая меня. раз он поднял вопрос о моем
восстановлении а правах и дал свою подпись?
(10) Но консулами тогДа были люди, которые своим ограниченным,
низ- ким, ничтожным умом, преисполненным мрака и подлости, не
могли ничего ни видеть, ни поддержать, ни-понять: ни самого
.названия "консульство", ни , блеска этой почетной должности, ни
величия столь обширного империя^это / были не консулы,.
&Т1рк^патели_п^овинций_и продавцы вашего достоинства;
1, один из них т в присутствии многих лиц требовал от
мeня7-чтoбьГявoз- вратил ему Катилину, чьим возлюбленным он был,
другой 22 - чтобы я воз- вратил ему его родственника Цетега. Эти
две, преступнее которых не было на людской памяти - не консулы,
а разбойники - не только покинули меня- в деле, касавшемся,
главным образом, государства и консулов, но предали, напали на
меня, захотели, чтобы я был лишен не только всякой их помощи, но
и помощи вашей и других сословий.
Впрочем, первому не удалось ввести в заблуждение ни меня, ни
кого бы то ни было другого; (V, 11) в самом деле, чего можно
было бы ожидать от человека, чья юность, на глазах у всех, 'была
доступна любому развратнику,- от человека, не сумевшего свою
чистоту, которая должна быть неприкосно- венна, охранить от
нечистой разнузданности людей; от человека, который столь же
усердно 'проматывал свое собственное имущество, как впоследствии-государственное,
и, впав в бедность, удовлетворял свою
страсть к роскоши' сводничеством в своем собственном доме; от
человека, который, не найди он убежища у алтаря трибуната23, не
мог бы уйти от власти прето- ра, ни от толпы заимодавцев, ни от
описи имущества24? Если бы он. в должности трибуна, не 'провел
закона о войне с пиратами, то он, по своей , бедности и
подлости, сам, конечно, пошел бы в пираты и этим, право, нанес ;
/-бы меньший ущерб государству, чем тем, что он, нечестивый враг
и граби- | тель, находился внутри стен| Рима. На его глазах и
при его попустительстве / народный трибун провел закон о том,
чтобы не считались с авспипиями 20, 1 чтобы не дозволялась
обнунциация собранию26 или комициям, чтобы не j дозволялась
интерцессия при издании закона, чтобы утратил силу Элиев и /
Фуфиев закон27, который, по воле наших предков, должен был быть
для (/государства самым надежным оплотом против неистовства
трибунов. (12) А 'впоследствии, когда бесчисленное множество
честных людей в тра}'ре 28 пришло к нему 'из Капитолия с
мольбой, когда знатнейшие юноши и все римские всадяики бросились
в ноги этому бесстыднейшему своднику, с ка- , ким выражением
лица этот завитой распутник отверг, не говорю уже - слезы
граждан, нет, мольбы отечества! Но и этим он не
удовольствовался; он даже предстал перёд народной сходкой и
сказал то, чего не осмелился бы. сказать его 'супруг Катилина,
если бы он вновь ожил: за декабрьские ноны

16. В сенате по возвращении из изгнания 47
"л "" 9Q
моего консульства и за капитолийский склон ему ответят римские
всадни- ки; и он не только сказал это, но и стал преследовать
тех, кого ему было выгодно; так, римскому всаднику Луцию Ламии,
человеку выдающегося до- стоинства, моему лучшему другу и
преданнейшему стороннику моего вос- становления в правах,
человеку состоятельному, преданному поборнику го- сударственного
строя, этот консул, упоенный властью, велел покинуть Рим 30. И
после того как вы постановили надеть траурные одежды и когда все
надели их, причем то же самое уже ранее сделали все честные
люди, он, умащенный благовониями, в тоге-претексте, которую
все. преторы и эдилы тогда сняли, он, издеваясь над вашим
трауЬом и над скорбью благбдгфней- шего государства, сделал то,
чего не делал'ни один тиранн: тайно скоЬбеть/ / о вашем
несчастье он не препятствовал '.вам, но открыто оплакивать
несчастья государства он своим эдиктом запретил. ' \у
(VI, 13) Когда же на сходку во Фламиниевом цирке 31 не народный
три- бун привел консула, а разбойник - архипирата, то сколь
достойный муж выступил первым! Осоловевший от пьянства, от
беспробудного разврата, "_ с умащенными волосами, старательно
причесанный, с тяжелым взглядом, с обвислыми щеками, с охрипшим
и пропитым голосом! Он с уверенностью человека, отвечающего за
свои слова, изрек, что наказание, какому были под- вергнуты
граждане, не будучи осуждены, ему чрезвычайно не нравится. Где
так долго скрывался от нас столь-великий' авторитет? Почему в
непотреб- стве и кутежах этого завитого пл*ясуна так долго
пропадала столь и\ключи- тельная доблесть? '
Ну, а тот другой, Цезонин Кальвенций 32, с молодых лет бывал на
фору- ме; однако, кроме его притворной и мнимой строгости, а его
пользу не гово- рило ничто: у него не было ни знания законов, ни
умения говорить, ни опы- та в военном деле, ни старания узнать
людей, ни щедрости. Мимоходом уви- дев его, неопрятного, дикого,
унылого, пожалуй, можно было бы подумать, что он груб и
необразован, но едва ли можно было бы счесть его человеком
распутным и пропащим. (14) С ним ли остановиться для беседы или
же со столбом 'на форуме, никакой разницы не заметишь; скажешь,
пожалуй, что это какое-то существо без чувств, без смысла, без
языка, медлительное, тупое, каппадокийский раб33, только что
выхваченный из толпы, выстав- ленной для продажи. Но как
распутен он у себя дома, как грязен, как невоз- держан!
Вожделения свои он не вводит через дверь, а впускает тайком
через укромный ход. Когда же у него появляется интерес к наукам
и когда этот дикий зверь начинает философствовать с какими-то
греками, тогда это эпикуреец, правда, не преданный этому
учению по существу, каково бы оно ни было 34, но увлеченный одним
только словом - "наслаждение". Наставники его, однако, не из тех
безумцев, что дни напролет рассуждают о долге в о доблести,
склоняют нас к труду, к усердию, к преодолению опасностей ради
отечества, но из тех, кто утверждает, что не должно быть ни
одного часа,
48 Речи Цицерона
; лишенного наслаждения, что каждая часть нашего тела всегда
должна ис- пытывать какую-нибудь радость'и удовольствие. (15)
Они являются для него как бы руководителями в его распутстве;
они выслеживают и разню- хивают все, что может доставить ему
наслаждение; они-повара и устрои- тели пирушек; они же оценивают
и обсуждают наслаждения, высказывают свое мнение и судят, с
каким вниманием следует отнестись к каждому 'виду распутства.
Обученный их искусством, он был настолько иизкого мнения о
проницательности наших граждан, что воображал, будто все его
распутство, все гнусности могут оставаться скрытыми, если он
появится на форуме с наглым видом. (VII) Меня лично он отнюдь не
ввел в заблуждение; ведь я, ввиду моего свойства с Писонами
35, понял, как сильно его отталдла от этого рода
заальпийская кровь в его жилах, которой он обязан матери; но вас
и римский народ он ввел в заблуждение и притом не умом и не
красноречием, как бывает нередко, а своими морщинами и
нахмуренными бровями. (16) Луций Писон, как осмелился ты, с
твоим выражением глаз, "жГТоворю - при твоем образе мыслей; с
твоим выражением лица, не говорю - при тво- ем образе жизни; со
столь важным видом (ведь я не могу сказать-после столь 'важных
деяний), объединиться с Авлом Габинием в пагубных для меня
замыслах? Разве аромат его.-умащен.ий, винные пары, выдыхаемые;
им, его лоб, носящий следы щипцов для завивки, не внушили тебе
мьгслтг;~что, если тььуподобишься Габинию и на деле, то тебе не
удастся долго прятать свой лоб под покрывалом, чтобы скрыть,
такой тяжкии~позор36? FT с Габи- нием ты осмелился вступить в
соглашение, чтобы за договор о провинциях 37 продать звание
консула, благо государства, авторитет сената, достояние вы- соко
заслуженного гражданина? В твое консульство твои эдикты и твой
им- перий не дозволили сенату римского народа прийти на помощь
государству, не говорю уже - предложениями и авторитетом, но
даже выражением горя и ношением траурной одежды. (17)
Как_гм--думаешь, где ты был консулом:

в Капуе ли, городе, где некогда обитала надменность (ты
деистзциельио дам и находился 138), иЛИ Же И Римском
государстве, где все консулы, бывптир пп _РДС, пов ИНДЕЕЦ-!''т''днУу^
PI тт-т р" Ф^ЧМ^ТТ^Р^М цирке, когда тебе предоставили
слово в Яеие С твоим дружком, осмелился сказать, что ты всегда л
был сострадателен? Этим словом ты давал понять, что сенат и все
честные люди (тогда, когда я спасал отечество от гибели, были
жестоки. Это ты, со- страдательный человек, меня, свойственника
своего, которого ты во время комиЦвк, избиравших тебя, поставил
первым наблюдателем над центурией, голосовавшей первой 39, меня,
которому ты в январские календы предложил выгкааать свое мнение
в третью очередь, ты выдал головой недругам го- сударства. Это
ты надменными и жестокими словами оттолкнул моего зятя,
обнимавшего твои колени, твоего родственника, оттолкнул свою
свойствен- ницу, мою дочь, и опять-таки это ты - по своей
исключительной мягкости и милосердию, когда я пал вместе с нашим
государством, получив удар не
16. В сенате по возвращении, из изгнания 49
от трибуна, а от консула,- оказался столь преступным и столь
невоздерж- ным человеком, что не допустил, чтобы между моей
гибелью и совершенным тобой захватом добычи прошел хотя бы час,
пока не смолкнут сетования и стоны города. (18) Еще не успела
распространиться весть о крушении государства, как к тебе уже
начали поступать взносы на похороны40: в одно и то же время
подвергался разграблению и пылал мой дом, перетаскивалось мое
имущество с Палация к одному из консулов, который был моим соседом41,
а из тускульской усадьбы-к другому консулу, также моему
сосе- ду 42. В то время как эти же шайки подавали голоса и тот
же гладиатор 43 был докладчиком, когда форум опустел и на нем не
было, уже не говорю - честных, нет, даже свободных людей, когда
римский народ не знал, что именноГп"рЪисхо"дйт, а сенат~бь1л
уничтожен и унижен, двоим нечестивым и преступным консулам
передавали эрарий, провинции, легионы, империй.
(VIII) Разрушения, произведенные этими консулами, исправили,
бла- годаря своей доблести, вы, консулы44, поддержанные
преданностью и рве- нием народных трибунов и преторов. (19) Что
мне сказать о Тите Аннии, столь выдающемся муже 45? Или, лучше,
кто когда бы то ни было сможет достойно прославить такого
гражданина? Он увидел, что в том случае, если возможно применить
законы, то преступного гражданина, вернее, внутрен- него врага
надо сломить судом, но если насилие препятствует правосудию или
его уничтожает, то наглость надо побеждать доблестью, бешенство
- храбростью, дерзость - благоразумием, шайки - войсками, силу -
силой. Поэтому Тит Анний сначала привлек Клодия к суду за
насильственные действия45; потом, увидев, что суды Клодием
уничтожены, он постарался, чтобы Клодий ничего не мог добиться
насильственным путем; он доказал, что ни жилища, ни храмы, ни
форум, ни Курию нет возможности защитить от междоусобия и
разбоя, те проявив наивысшей доблести и не приложив величайших
стараний и усердия; после моего отъезда он первый избавил
честных людей от опасений, отнял надежду у дерзких, рассеял
страхи этого сословия, отвратил от государства угрозу рабства.
(20) Последовав его образу действий с таким же мужеством,
присут- ствием духа и верностью, Публий Сестий, защищая мои
гражданские права, ваш авторитет и государственный строй, ни
разу не счел для себя возмож- ным уклониться от каких бы то ни
было враждебных столкновений, насиль- ственных действий,
нападений и смертельной опасности. Он выступил в защиту сената,
подвергшегося нападкам на сходках бесчестных людей, и своим
рвением внушил толпе такое уважение к сенату, что народу всего
милей стало само ваше имя и всего дороже стал для 'него ваш
авторитет. Он защищал меня всеми средствами, какие только были
в его распоря- жении, как народного трибуна, и поддержал меня,
оказав мне и другие ус- луги, 'словно он был моим братом; он
оказывал мне поддержку через своих клиентов, вольноотпущенников
и рабов, своими денежными средствами
4 Цицерон, т. II. Речи
50 Речи Цицерона

и письмами, как будто он не только был моим 'помощником в моем
бедствен- ном положении, но и моим сотоварищем.
'(21) Такое сознание долга и рвение проявили и многие другие
люди, в чем 'вы могли убедиться воочию: как верен был мне Гай
Цестилий, как предан 'вам, как непоколебим. А Марк Циспий47? В
каком долгу я перед ним самим, перед его отцом и братом, я
чувствую: хотя я однажды доставил им неприятность в суде по
одному частному делу, они, памятуя о моих за- слугах перед
государствам, предали забвению свою личную обиду. Далее, Тит
Фадий, который был у меня квестором 48, Марк Курций, у отца
кото- рого я сам был квестором49, не отказались поддержать эту
тесную связь между нами своей преданностью, приязнью, усердием.
Многое сказал обо мне Гай Мессий50 и по дружбе и ради пользы
государства; он, 'после своего вступления в должность,
самостоятельно объявил закон о моем восстанов- лении в правах.
(22) Если бы Квинт Фабриций мог наперекор вооруженной силе
совершить то, что он попытался сделать для меня, то я уже в
январе месяце возвратил бы себе свое прежнее положение. Его
добрая воля по- двигнула его на то, чтобы ходатайствовать за
меня, насилие воспрепят- ствовало ему в этом, ваш авторитет
побудил его выступить снова. (IX) А преторы? Как они ко мне
отнеслись, вы сами могли судить, когда Луций Цецилий как частное
лицо старался поддержать меня всеми своими средствами, а как
должностное лицо он чуть ли не со всеми своими колле- гами
51-объявил закон о моем восстановлении в правах, а тем, кто
разграбил мое имущество, не дал возможности обратиться в суд52.
Что касается Марка Калидия, то он, как только был избран, дал
понять своим предло- жением, какое значение он придает моему
восстановлению в правах.
(23) Величайшие услуги оказали 'и мне и государству Гай
Септимий, Квинт Валерий, Публий Красе, Секст Квинктилий и Гай
Корнут 53.
С удовольствием вспоминая об этом, я охотно прохожу мимо
беззаконий, которые кое-кто совершил по отношению ко мне. В моем
положении мне не подобает помнить об обидах, которые я, даже
если бы имел возможность за них мстить, все же предпочел бы
забыть; мне следует направить все свои стремления в другую
сторону - на то, чтобы людей, оказавших мне большие услуги,
отблагодарить, дружеские отношения, выдержавшие 'ис- пытание
огнем, оберегать, с явными врагами вести войну, боязливым
друзьям прощать, предателей карать и находить утешение в том,
что мое почетное возвращение изгладило скорбь, испытанную мной
при отъезде.
(24) И если бы у меня, во всей моей жизни, не осталось никакой
другой обязанности, кроме одной - заслужить признание, что я
достаточно отбла- годарил руководителей, зачинателей и
вдохновителей дела моего восстанов- ления в 'правах,- то я
все-таки думал бы, что остающийся мне срок жизни слишком
ничтожен, не говорю уже - чтобы воздать вам благодарность, но
даже для того, чтобы о ней упоминать.
16. В сенате по возвращении из изгнания 51
В самом деле, когда смогу я отблагодарить этого человека и его
детей, когда смогут сделать это все мои родные? Как прочно надо
запечатлеть все это в памяти, как надо напрячь всю силу ума,
какое глубокое уважение надо проявить, чтобы достойно воздать за
такие многочисленные и такие великие милости? Мне, приниженному
и поверженному, он, консул, первым оказал покровительство и
'протянул руку; он от смерти возвратил меня к жизни, от
отчаяния-к надежде, от гибели-на путь спасения. Он про- явил
такую приязнь ко мне, такую преданность государству, что
придумал не только как облегчить мое бедственное положение, но
также-как пре- вратить его в почетное. Что могло случиться со
мной более прекрасное, более славное, чем принятое на основании
его доклада ваше постановление, чтобы все жители всей Италии,
которые хотят блага государства, явились восстановить в правах и
защитить меня одного, человека, уже сломленного и, можно
сказать, уничтоженного, чтобы - подобно тому, как консул, всего
только трижды с основания Рима, призывал к защите государства
54, но лишь тех, до кого достигал его голос,-теперь сенат созвал
всех граждан с полей и из городов и всю Италию, чтобы защитить
одного человека? (X, 25) Что более сланное мог я оставить своим
потомкам, чем решение сената, признавшего, что гражданин,
который не будет меня защищать, че радеет о благе государства? И
столь велик был ваш авторитет, столь исключительно было
достоинство консула, что всякий почитал свою неявку позорным и
гнусным поступком. А когда это неописуемое множество лю- дей и,
можно оказать, сама Италия пришли 'в Рим, этот же консул созвал
вас в полном составе в Капитолий. Тогда-то вы могли понять,
сколь сильны прирожденное великодушие и истинное благородство;
ибо Квинт Метелл, будучи моим недругом и братом моего недруга,
отбросил всю личную ненависть, выполняя ^ашу волю 55. Публий
Сервилий 56, прославленный и честнейший муж и лучший друг
мне, как бы божественной силой своего авторитета и красноречия
снова призвал его к подвигам и доблести, свойствен- ным его роду
и их общей крови, напомнив ему о заветах его брата57, участника
в моих деяниях, и всех Метеллов, выдающихся граждан, вызвав их
чуть ли не с берегов Ахеронта 58, среди них-'знаменитого
Нумидий- ского 59, чей отъезд из отечества когда-то показался
всем, правда, почетным, но все же горестным. (26) И кто до этого
величайшего благодеяния был моим недругом, тот, по внушению
богов, не только выступил как борец за мое восстановление 'в
правах, но и дал свою подпись во имя охраны моего
достоинства.'Именно в тот день, когда вас было четыреста
семнадцать сена- торов, а должностные лица присутствовали все,
несогласился один 60,-тот, кто думал, что на основании его
закона заговорщиков можно вызвать даже из подземного царства. И
после того, как 'вы в убедительных и дляпгых речах признали в
тот день, что государство спасено моими решениями, этот же
консул постарался о том, чтобы на другой день первые среди
граждан

4*
52 Речи Цицерона
.высказали это же самое на народной сходке, а сам защищал мое
дело бли- стательнейшим образом и, выступая перед всей Италией,
достиг того, что дерзкий голос какого-либо наймита или негодяя,
.враждебный честным людям, не достиг ничьего слуха. (XI, 27)
Кроме того, вы не только при- няли меры, чтобы помочь моему
восстановлению в правах, но также и иначе выразили свое уважение
'ко мне: вы постановили, 'что никто не должен пре- пятствовать
этому делу каким бы то ни было образом; что вы, если кто-либо
этому воспротивится, отнесетесь к нему крайне неблагосклонно;
что он совершит проступок, который вреден для государства,
честным людям и согласию между гражданами, и что об этом следует
доложить вам тотчас же61, а мне, даже если бы и впоследствии мои
недруги стали чинить пре- пятствия, вы повелели возвратиться. А
ваше решение выразить благодар- ность людям, приехавшим из
муниципиев? А ваше решение обратиться к ним с просьбой собраться
вновь с таким же рвением к тому сроку, когда дело будет
рассматриваться снова62? О чем, наконец, говорит тот день,
который Публий Лентул 'превратил в новый день рождения для меня,
моего брата и наших детей, день, который будет запечатлен не
только в нашей памяти, но и навеки,-день, когда он в
центуриатских комициях, которые, по воле наших предков,
называются и считаются наиболее торжественными комициями, вызвал
меня в отечество, так что те же центурии, которые меня консулом
избрали, мое консульство одобрили? (28) Какой гражданин, какого
бы возраста он ни был и каково бы ни было состояние его
здоровья, счел в этот день дозволенным не 'подать своего голоса
за мое восстановление в правах? Когда видели вы такое
многолюдное собрание на поле, такой блеск всей Италии и всех
сословий, 'когда видели вы занимающих столь высокое положение
собирателей голосов, счетчиков и наблюдателей63? Поэтому, по
исключительной и внушенной богами милости Публия Лентула, я был
не просто возвращен в отечество так, как были возвращены некоторые
прославленные граждане, а привезен обратно разукрашенными
конями на золоченой колеснице 64.
(29) Могу ли я оказаться 'когда-либо достаточно благодарным Гнею
Петлею? Ведь он не только в вашем присутствии (вы все были того
же мнения), но и перед лицом всего народа сказал, что
благополучие римского народа сохранено мной и связано с моим
благополучием; мое дело он ра- зумным людям поручил,
неискушенным разъяснил и в то же время, авторитетом своим,
дурных людей заставил замолчать, честных воодушевил;
QH ради меня, словно ради родного брата или отца, обратился к
римскому :народу яе только с уговорами, но ,и с мольбой; уже в
ту пору, когда он caiM
не выходил из дому из опасения стычек и кровопролития, он
попросил
трибунов минувшего года объявить и доложить закон о моем
восстанов- лении в правах; он, сам будучи должностным лицом в
недавно основанной гколонии, где не было ни одного человека,
подкупленного для совершения16.
В сенате по возвращении из изгнания 53
интерцессии, признал,. что привилегия была произвольной и
жестокой, и, опираясь на авторитет самых уважаемых людей,
закрепил это в официаль- ных письмах; он. первый признал нужным,
в целях моего восстановления в правах, обратиться ко всей Италии
с мольбой о защите; он, сам всегда будучи лучшим другом мне,
постарался сделать друзьями мне и своих близких 65.
(XII, 30) Но какими одолжениями воздам я за услуги Титу Аннию,
чье все поведение, помыслы, словом, весь трибунат был не чем
иным, как непоколебимой, постоянной, храброй, непреодолимой
защитой дела моего восстановления в правах? Что сказать мне о
Публии Сестии, который до- казал мне свою преданность и
верность не только своей скорбью, но также и ранами на своем
теле? А вам, отцы-сенаторы, я высказал и буду выска- зывать
благодарность каждому в отдельности. Всем вам сообща я высказал
ее 'вначале, насколько мог; высказать ее в достаточно украшенной
речи я никак не могу. Хотя многие люди оказали мне очень важные
услуги (умолчать о них нельзя), все же в настоящее время я, при
таком смятении, не могу и попытаться упомянуть о благодеяниях,
оказанных мне каждым из вас в отдельности: ведь трудно не
пропустить кого-нибудь, непозволи- тельно пропустить кого бы то
ни было. Всех вас, отцы-сенаторы, я должен почитать наравне с
богами. Но, подобно тому, как мы, обращаясь к самим бессмертным
богам, обычно молим благоговейно не всегда одних и тех же богов,
но в одном случае - одних, в другом - других, так и вся моя
даль- нейшая жизнь будет посвящена прославлению людей,
оказавших мне, по внушению богов, услуги, и воспоминанию об этих
услугах. (31) Но сегодня я решил высказать благодарность
должностным лицам поименно, а из частных лиц - одному тому66,
кто, чтобы восстановить меня в правах, объехал муниципии и
колонии, с мольбой заклинал римский народ и вы- сказывал мнение,
последовав которому, вы возвратили мне мое высокое положение. В
дни моего блеска вы меня всегда возвеличивали; в дни моих
страданий вы, доколе это было разрешено, выступали в мою защиту,
надев траурную одежду и как бы оплакивая меня. На моей памяти
сенаторы не имели обыкновения надевать траур даже при 'наличии
опасности для них самих; но когда опасность угрожала мне, сенат
носил траур, пока это допус- кали эдикты тех людей, которые
лишили меня в моем опасном положении не только своей защиты, но
и iBaniero заступничества.

(32) Столкнувшись с такими препятствиями и видя, что мне
придется как частному лицу сражаться против того войска, над
которым я, в быт- ность свою 'консулом, взял верх не оружием, а
благодаря вашему решению. я обдумал многое. (XIII) Ведь один из
консулов сказал тогда на наролвой сходке, что покарает римских
всадников за капитолийский склон: одаях он обвинял поименно,
других привлекал к судебной ответственности, третьих высылал.
Доступу в храмы препятствовало не только то, что их занимала

54

Речи Цицерона
вооруженная стража, но также и то, что их разрушили 67. Другой
консул 68, выговорив себе награды, обязался не только оставить
меня и государство на произвол судьбы, но и предать врагам
государства. У ворот города находился еще один человек с
империей 69 на много лет вперед и с большим войском. Что он был
недругом мне, не окажу; что он молчал, когда его моим недругом
называли, знаю. (33) Когда было распространено мнение, что в
государстве существуют две стороны, то думали, что одна из них
хочет моей гибели, а. другая защищает меня робко из страха
резни. Но те, кто явно хотел погубить меня, еще более усилили
страх перед междоусо- бицей, ни разу не выступив с опровержением
и ,не ослабив всеобщих подо- зрений и тревог. Видя, что сенат
лишен руководителей, что из должностных лиц одни нападают на
меня, другие меня предают, третьи покинули, что под видом
'коллегий в списки внесены рабы 70, что лг.ем шайкам Катилины,
почти при тех же вожаках, снова подана надежда на резню ,и
поджоги, что римские всадники боятся проскрипции,
муниципии-разорения, а все боятся резни, я мог, да, видя все
это, я мог, отцы-сенаторы, при поддержке многих храбрейших
мужей, защищаться оружием, и мое прежнее, не безыз- вестное вам
присутствие духа не изменило мне. Но я знал, что мне в слу- чае
победы над ближайшим противником71 пришлось бы добиваться победы
над слишком большим числом других врагов, а в случае моего
поражения многим честным людям грозила бы гибель и из-за меня, и
вместе со мной, ч даже после меня, и что-в то время как мстители
за кровь трибуна явиться не замедлят - кара за мою смерть будет
.предоставлена суду по- томков. (XIV, 34) Будучи консулом, я
защитил всеобщую неприкосновен- ность, не обнажив меча; но как
частное лицо я свою личную неприкосновен- ность защищать оружием
не захотел и предпочел, чтобы честные мужи оплакивали мою
участь, а не отчаивались в своей собственной. Быть убитым одному
казалось мне позорным; быть убитым вместе с многими людьмигибельным
для государства. Если бы я думал, что мои несчастья
будут длиться вечно, я скорее покарал бы себя смертью, чем
безмерной скорбью. Но видя, что меня не будет в этом городе не
дольше, чем будет отсут- ствовать и само государство, я не счел
для себя возможным оставаться, когда оно изгнано, а оно, как
только было призвано обратно, тут же воз- вратило с собой и
меня. Вместе со мной отсутствовали законы, вместе со
мной-постоянные суды, вместе со мной-права должностных лиц,
вместе со мной-авторитет сената, вместе со мной-свобода, вместе
со мной- даже обильный урожай, вместе со мной - все
священнодействия и религи- озные обряды, божественные и
совершаемые людьми. Если бы все это исчезло навсегда, то я в
большей степени стал бы оплакивать вашу участь, чем сокрушаться
о своей собственной; но я понимал, что если все это когда-нибудь
будет возвращено, то и мне предстоит вернуться вместе с ним.
(35) Надежнейшим свидетелем этих моих помыслов является тот же
чело16.
В сенате по возвращении из изгнания 55
век, который оберегал мою жизнь,- Гней Планций 72. Он, отказавшись от
'всех знаков отличия и от всех выгод, 'связанных с управлением провинцией,
посвятил всю свою квестуру тому, чтобы поддержать и спасти меня. Если бы
он был квестором у меня как императора, он заменил бы мне сына; теперь
он заменит мне отца, так как был квестором не моего империя, а моего
несчастья.
(36) Итак, отцы-сенаторы, коль скоро я возвращен в государство
одновременно с государством, я, защищая его, не только ни мало не поступлюсь
своей прежней независимостью, но буду проявлять ее даже в большей
степени. (XV) В самом деле, если я защищал государство тогда, когда оно
было в каком-то долгу передо мной, то что следует делать мне теперь,
когда я в величайшем долгу перед ним? Что могло бы меня сломить или
ослабить мое мужество, когда само несчастье мое, как видите, свидетельствует
не только о моей безупречности, но даже о благодеяниях, оказанных
мной государству и внушенных богами? Ведь это несчастье обрушилось на
меня, так 'как я защитил государство, и я добровольно вынес его, дабы
государство, защищенное мной, не подверглось из-за меня крайней опасности.

(37) За меня римский народ не упрашивали юные сыновья, как за
Публия Попилия73, знатнейшего человека, не упрашивала толпа близких;
не обращались к римскому народу с мольбой, как за Квинта Метелла, выдающегося
и прославленного мужа, с плачем и в трауре, ни его сын 74, уже
уважаемый, несмотря на свою молодость, ни консулярьг Луций и Гай Метеллы75,
ни их дети, ни Квинт Метелл Непот, который тогда добивался
консульства, ни Лукуллы, ни Сервилии, ни Сципионы, сыновья женщин
из рода Метеллов 76; один только брат мой, который по преданности своей
оказался мне сыном, по своему благоразумию -отцом, по любви-братом,
кем он и был, своими траурными одеждами, слезами и ежедневными мольбами
возбудил в людях желание вновь увидеть меня 'и оживил воспоминание
о моих деяниях. Решив разделить со мной мою судьбу и потребовать,
чтобы ему дали жить и умереть вместе со мной, если он, при вашем посредстве,
не возвратит меня из изгнания, брат мой все же ни разу не испугался
ни трудности этой задачи, ни своего одиночества, ни сил и оружия недругов.
(38) Был также и другой поборник и ревностный защитник моего благополучия,
человек 'величайшей доблести и преданности - зять мой, Гай
Писон, который ради моего восстановления в правах пренебрег угрозами
моих недрувов, враждебным отношением консула, 'моего свояка и своего
родственника, пренебрег выгодами квестуры в Понте и Вифинии77. Никогда
сенат не выносил постановления о Публии Попилии; никогда это сословие
не упоминало имени Квинта Метелла. Их, когда были убиты их недруги, по
предложению трибунов восстановили в правах после того, как первый из
них покорился сенату, а второй, уехав, предотвратил насильственные
56 Речи Цицерона
действия и резню. Что касается Гая Мария, третьего до меня консуляра
'8, на памяти наших современников изгнанного гражданской бурей, то
он не только не был восстановлен в своих правах сенатом, но возвращением
своим, можно сказать, уничтожил весь сенат. Насчет их возвращения среди
должностных лиц единодушия не было, 'к римскому народу с призывом защищать
государство не обращались, движения в Италии не было никакого,
постановлений муниципиев и колоний не было 'никаких. (39) Поэтому, так
как вы меня вытребовали своим решением, так как меня призвал римский
народ, умоляло государство, чуть ли не на своих руках принесла обратно
вся Италия, то теперь, отцы-сенаторы, когда мне возвращено то, что не
было в моей власти, я не откажусь от выполнения того, что могу осуществить
сам,- тем более, что потерянное мной я себе возвратил, а доблести
и честности своей не терял никогда.
yyyyys

17

РЕЧЬ О СВОЕМ ДОМЕ
[В коллегии понтификов, 29 сентября 57 г.]
(I, 1) Среди многочисленных правил, понтифики1, по воле богов установленных
и введенных нашими предками, наиболее прославлен их завет,
требующий, чтобы одни и те же лица руководили как служением бессмертным
богам, так и важнейшими государственными делами, дабы виднейшие
и прпг.лапленные граждане, хорошо управляя государством, оберегали религию,
а требования религии мудро истолковывая, оберегали благополучие
государства. И если ведению и власти жрецов римского народа когда-либоподлежало
важное дело, то дело, о котором идет речь сейчас, конечно, столь
значительно, что все достоинство государства, благополучие всех граждан,
их жизнь, свобода, алтари, очаги, боги-пенаты2, движимое и недвижимое
имущество оказываются ныне порученными и доверенными пашей мудрости,
покровительству и власти. (2) Вам сегодня предстоит решить, что вы предпочитаете
на будущее: лишить ли безумных и безнравственных должностных
лиц защиты со стороны бесчестных и преступных граждан или же, напротив,
даже страх перед бессмертными богами сделать оружием в их руках?
Ибо, если этот разрушитель н поджигатель государства3 при помощи
божественных установлении защитит свой пагубный и роковой трибунат,
оборонить который с помощью человеческой справедливости он не может,
то нам придется искать других священнодействий, других служителей бессмертных
богов, других истолкователей правил религии. Но если благодаря
вашему авторитету и мудрости, понтифики, будет вырвано с корнем вес то,
что из-за бешенства бесчестных и из-за робости честных людей произошло
в государстве, одними захваченном, другими покинутом, третьими проданном,
то у нас будет основание прославлять справедливо и по заслугам
мудрость предков, избиравших для жречества самых выдающихся мужей.

(3) Но этот безумец решил, что если он осудит те предложения по государственным
делам, какие я в течение последних дней внес в сенат, то f
в какой-то мере приклоните ухо к его речам; поэтому я отступлю от своего
обычного порядка; отвечу не на речь, к которой этот помешанный не способен,
а на его брань, в которой он понаторел как по своей нестерпимой наглости
так и ввиду продолжительной безнаказанности.
.58 Речи Цитрона
(II) Прежде всего я спрашиваю тебя, полоумного и неистового человека:
уж не пала ли па твою голову какая-то кара за твои преступления и гнусности
г1, раз ты думаешь, что присутствующие здесь такие мужи, оберегающие
достоинство государства не только своими советами, но уже и самим
обликом своим, раздражены (против меня за то, что я, внося свое предложение,
связал благополучие граждан с предоставлением почетной должности
Гнею Помпею5, и что в настоящее 'время их мнение насчет важнейших вопросов
религии не то, какое у них 'было в мое отсутствие? (4) "Тогда,-говорит
Клодий,-ты взял верх в глазах понтификон, но теперь, коль скоро
ты перешел на сторону народа6, ты неизбежно должен проиграть"7. Действительно
ли это так? То, что является самым большим недостатком неискушенной
толпы,- колебания, непостоянство, склонность к частой смене
мнений, напоминающей перемены погоды,-ты готов 'приписать этим вот
людям, которых от непоследовательности ограждает их достоинство, от произвольных
решений - строгие и определенные правила религии, давность
примеров, значение записей и памятников? "Ты ли,- спрашивает он,-
тот, без кого не мог обойтись сенат, кого оплакали честные люди, по ком
тосковало государство; тот, с чьим восстановлением в правах мы считали
восстановленным авторитет сената, который ты, тотчас же по своем прибытии,
предал?" Я еще ничего не говорю о своем предложении; отвечу сначала
на твои бесстыдные слова.
(III, 5) Значит, вот кого ты, злодей и губитель государства, вот какого
гражданина ты мечом и оружием, страхом перед войском8, преступлением
консулов °, угрозами наглейших людей, вербовкой рабов, осадой храмов 10,
занятием форума, захватом Курии прунудил покинуть дом и отечество, так
как он не хотел, чтобы честным людям пришлось мечом сразиться с бесчестными?
Ведь ты сам признаешь, что сенат, все честные люди и вся Италия,
сожалея о его отсутствии, вытребовали и вызвали его ради спасения
государства.-"Но тебе не следовало приходить в Капитолий в тот тревожные
день" 1[.- (6) Да я и не приходил, а был дома в течение всего тревожного
времени, так как было известно, что твои рабы, уже давно подготовленные
тобой для истребления честных людей, с твоей шайкой преступников
и негодяев и вместе с тобой пришли в Капитолий вооруженные- Когда
мне об этом говорили, я - знай - остался дома и не дал тебе и твоим гладиаторам
возможности возобновить резню- Но когда я был извещен, что
римский народ, напуганный недостатком хлеба, собрался в Капитолии, а
твои пособники в злодеяниях разбежались в ужасе (одни из них бросили
мечи сами, у других их отобрали), тогда я пришел, уж не говорю-без
каких-либо войск или отряда, а всего только с несколькими друзьями. (7)
Неужели же, когда консул Публий Лентул, оказавший величайшую услугу
мне и государству, и брат твой Квинт Метелл12, который, хотя и был моим
недругом, все же поставил мое восстановление в правах и мое достоинство
?7. О своем доме У)
выше раздоров между нами и выше твоих просьб, требовали моего прихода
в сенат, когда такое множесгво граждан призывало именно меня, чтобы я
мог поблагодарить FIX за их столь недавнюю услугу, мне не следовало приходить-тем
более, что ты, как было известно, со своей шайкой беглых
рабов оттуда уже удалился? При этом ты даже осмелился назвать меня,
охранителя и защитника Капитолия и всех храмов, "Капитолийским врагом",-не
за то ли, что я пришел в Капитолий, когда двое консулов собрали
в нем сенат? Бывает ли время, когда приход в сенат позорен? Или вопрос,
который рассматривался, был таков, что я должен был отвергнуть самое
дело и осудить тех, кто его рассматривал? (IV, 8) Скажу прежде всего, что
долг честного сенатора-всегда являться в сенат, я не согласен с теми, кто
при неблагоприятных обстоятельствах решает не являться в сенат, не понимая,
что такое излишнее упорство всегда весьма по-сердцу и приятно ТЕМ
людям, которых они хотели обидеть 13-- "Но ведь некоторые удалились из
страха, полагая, что присутствие в сенате для них небезопасно".-Не упрекаю
их и не спрашиваю, следовало ли им чего-либо страшиться; думаю,
что дело каждого - решать, надо ли ему бояться. Ты спрашиваешь, почему
не побоялся я? Потому что было известно, что ты оттуда ушел. Почему,
когда некоторые честные мужи считали, что для них небезопасно присутстзнал,
что для меня вовсе не безопасно даже находиться в государстве, они
остались? Или другим дозволено-и по справедливости дозволено - не
бояться эа себя, когда я в страхе, а мне одному непременно надо бояться и
ла себя и за других?

(9) Или же я заслуживаю порицания за то, что в предложении своем не
осудил двоих консулов ? Значит, я должен был осудить именно тех людей,
но чьему закону я, который не был осужден и имел величайшие заслуги
перед государством, не несу кары, положенной осужденным? Ведь даже
если бы они совершили какие-либо проступки, то за их исключительно благожелательное
отношение к делу моего спасения не только мне, но и всем
честным людям следовало бы отнестись к ним снисходительно; мне ли, восстановленному
ими в моем прежнем достоинстве, отвергать своим советом
их весьма благоразумное решение? Но какое же предложение внес я?
Во-первых, то, какое народная молва нам уже давно внушала; во-вторых,
то, какое обсуждалось в сенате в течение последних дней; наконец, то, какому
последовал, согласившись со мной, собравшийся в полном составе
сенат. Так что я не [предлагал ничего 'неожиданного и нового; а если в
предложении и кроется ошибка, то ошибка того, кто его внес, не больше
отоибки тех, кто его одобрил.- (10) "Но решение сената не было свободным
вследствие страха".-Если ты утверждаешь, что побоялись те, которые
удалились, то согласись, что нс побоялись те, которые остались. Но если
не было возможности свободно принять решение без отсутствовавших тогда,
60 Речи Цицерона
то я скажу, что предложение об отмене постановления сената было внесено'
в присутствии всех - весь сенат воспротивился этой отмене.
(V) Ну, а в самом предложении-я хочу знать, так как это я его внес
и я его автор-есть ли что-нибудь предосудительное? Разве не было повода
для нового решения, разве мне не следовало принять в этом деле особое
участие, или же нам надо было обратиться к другому лицу? Какая причина
могла быть более важной, чем голод, чем смута, чем замыслы твои и твоих
сторонников, коль скоро ты, когда представилась возможность возбудить
недовольство среди людей неискушенных, решил использовать недостаток
хлеба и возобновить свой пагубный разбой?
(11) Хлебородные провинции15 отчасти не имели хлеба, отчасти отправили
его в другие страны (пожалуй, вследствие алчности поставщиков),
отчасти (рассчитывая заслужить большую благодарность, если придут на
помощь во время голода) держали хлеб под замком и под охраной, чтобы
прислать его накануне нового урожая. Это были не слухи, а подлинная и явная
опасность и ее возможность не на основании догадок предвидели, а
видели ее уже воочию, на деле- И вот тогда, когда началось повышение цен
на хлеб, так что уже появилась угроза явного недостатка хлеба и голода,
а не только вздорожания хлеба, народ сбежался к храму Согласия, причем
консул Метелл созвал туда сенат. Если эти волнения действительно были
вызваны бедственным положением людей и голодом, то консулам, несомненно,
надо было заняться этим, а сенату принять какое-то решение; но
если причиной волнений было вздорожание хлеба, а подстрекателем к мятежу
и нарушителем спокойствия был ты, то разве всем нам не следовало
постараться лишить пищи твое бешенство? (12) Далее, если было налицои
то и другое, причем людей побуждал голод, а ты был как бы почвой, на
которой язва возникла, то разве не следовало применить тем более сильное
средство, которое могло бы вылечить и от той врожденной и от этой привнесенной
болезни? Итак, была дороговизна и нам грозил голод; но это
еще не все; стали бросать камни; если это случилось в связи со страданиями
народа, когда его никто не подстрекал, то это-большое зло; но если это
случилось по наущению Публия Клодия, то это - обычное злодеяние преступного
человека; если же было и то и другое, то есть и причина, сама по
себе возбуждавшая толпу, и присутствие подготовленных и вооруженных
вожаков мятежа, то не кажется ли вам, что само государство взмолилось
к консулу о помощи, а к сенату о покровительстве? Но вполне ясно, что и
то и другое было налицо. Что были затруднения с продовольствием и крайний
недостаток хлеба, так что люди явно боялись уже не продолжительной
дороговизны, а голода,- никто не отрицает. Что тот 'враг спокойствия и
мира намеревался воспользоваться создавшимся положением как предлогом
для поджогов, резни и грабежей--прошу вас не подозревать, понтифики,
пока не увидите воочию. (13) Кто были люди, во всеуслышание названные
17, О своем доме- 61
е сенате твоим братом, консулом Квинтом Металлом,-те, которые, по его
словам, мстили в него камнями и даже нанесли ему удар? Он назвал Луция
Сергия и Марка Лоллия. Кто же этот Лоллий? Тот, кто без меча нс сопровождает
тебя даже теперь; тот, кто, в бытность твою народным трибуном,
потребовал для себя поручения убить-о себе говорить не стану,-нет.
убить Гнея Помпея! Кто такой Сергий16? Подручный Катилины, твой телохранитель,
знаменосец мятежа, подстрекатель лавочников, человек, осужденный
за оскорбления, головорез, метатель камней, опустошитель форума,
вожак при осаде курии. Когда ты под предлогом защиты бедных и неискушенных
людей, имея этих и подобных им вожаков, во времена дороговизны
хлеба подготовлял внезапные нападения на консулов, на сенат, на добро и
имущество богатых людей, когда при спокойствии н стране не могло быть
благополучия для тебя, когда ты, имея отчаянных вожаков, располагал
распределенным па декурии н правильно устроенным войском из негодяев,
то неужели сенат пе должен был принять мер, дабы на атот столь подходящий
горючий материал нс попал твой губительный факел?

(VI, 14) Итак, основание принять повое решение было. Судите теперь,
следовало ли мне принимать в этом деле особое участие? Чье имя было на
устах у твоего знаменитого Сергия, у Лоллия, у других негодяев, когда они
'бросали камни? Кто должен был, по их словам, заботиться о доставке хлеба?
Не я ли? А разве эти шайки, собиравшиеся по ночам, подстрекаемые
тобой самим, не требовали хлеба от меня? Словно именно я ведал продоаольствеппым
делом или держал у себя какое-то количество припрятанного
хлеба или вообще имел какое-нибудь значение в этом деле, заведовал им
или обладал какими-то полномочиями! Но человек, жаждавший резни, сообщил
своим наймитам мое имя, бросил его неискушенным людям. После того
как собравшийся в полном составе сенат, при несогласии этого вот одного
человека, принял в храме Юпктера Всеблагого Величайшего постановление
"J возвращении мне моего высокого положения, внезапно, в тот же самый
день, необычайную дороговизну сменила неожиданная дешевизна. (15)
Кое-кто говорил (таково и мое мнение), что бессмертные боги изъявлением
своей воли одобрили мое возвращение. Но некоторые объясняли это другими
соображениями и догадками: так как с моим возвращением, казалось.
была связана надежда на спокойствие и согласие, а с моим отсутствиемпостоянная
боязнь мятежа, то цены на хлеб, по их словам, изменились как
будто с устранением угрозы войны. Так как после моего возвращения хлеба
снова стало меньше, но, по утверждению честных мужей, после моего
прибытия должна была наступить дешевизна, то именно от меня стали
настойчиво требовать хлеба. (VII) Словом, мое имя не только назмвали,
по твоему наущению, твои наймиты, по и после того, как они были
отогнаны и рассеяны, меня, хотя в тот день я был нездоров, стал призывать
в сенат весь римский народ, собравшийся тогда в 'Капитолии.
62 Речи Цицерона
(16) Я пришел долгожданный; после того, как многие уже высказались,
меня спросили о моем предложении; я внес предложение, самое спасительное
для государства, единственно возможное для меня. От меня требовали
изобилия хлеба, дешевизны продовольствия; мог ли я что-либо сделать
или не мог, в расчет не принималось; честные люди настоятельно
предъявляли мне требования, выдержать брань бесчестных я не мог. Я передал
эту заботу более могущественному другу - не для того, чтобы взвалить
это бремя на человека, оказавшего мне такую большую услугу (я скорее
сам изнемог бы под таким бременем), но так как видел то, что видели
все: Гнею Помпею, при его честности, мудрости, доблести, авторитете,
наконец, удачливости, будет очень легко выполнить то, в чем мьг
за него поручимся. (17) И вот, независимо от того, бессмертные ли боги
даровали римскому народу за мое возвращение награду, состоящую в том,
что-после того как с моим отъездом были связаны скудость продовольствия,
голод, опустошение, резня, пожары, грабежи, безнаказанность злодеяний,
изгнание, страх, раздоры, а с. моим возвращением, вместе со мной,
казалось, вернулись плодородие полей, обильный урожай, надежда на мир,
душевное спокойствие, правосудие, законы, согласие в народе, авторитет сг
ната,- или же я сам 'в ответ на такую большую милость римского народа
должен был принять на себя, при своем приезде, какую-то ответственность
и помогать своим советом, авторитетом, рвением, ручаюсь, обещаю, заверяю
(не утверждаю ничего лишнего; только то, что достаточно для нынешнего
положения, утверждаю я): по части снабжения хлебом государство в том
угрожаемом положении, в какие его пытались поставить, не окажется.
(VIII, 18) Итак, разве потому, что я выполнил этот долг, который лежал
именно на мне, мое предложение осуждают? Никто нс отрицает, что положение
дошло до крайности, что грозила страшная опасность,-не только
голода, но и резни, поджогов и опустошения-коль скоро к дороговизне
присоединялось присутствие этого соглядатая, следившего за нашими о6тцимн
несчастьями, всегда готового зажигать факелы своих злодеяний от
пламени бед, постигающих государствоОа
утверждает, что нс следовало облекать одного человека чрезвычайными
полномочиями17. Не стану отвечать теперь тебе так, как ответил бы
другим людям: Гнею Помпею в чрезвычайном порядке уже было поручено
ведение очень многих опаснейших, величайших войн на море и на суше;
если кто-нибудь на это досадует, он неизбежно должен досадовать на победу
римского народа. (19) Я говорю так не с тобой. Эту речь я могу вести
перед этимя вот людьми Is, которые рассуждают так: если следует поручить
что-нибудь одному человеку, они поручат это скорее всего Гнею Помпею, но
они никому ничего не предоставляют в чрезвычайном порядке; так как это'
было, однако, предоставлено Помпею, то они, ввиду его высоких достоинств,
склонны превозносить и защищять это решение. Хвалить их за такое мнс17.
О своем доме 63

нис мне нс позволяют тр.нумфы Гноя Помпея, которыми он, в чрезвычайном
порядке призванный защищать отечество, возвеличил имя римского
народа и прославил его державу; но их твердость я одобряю; такую же твердость
пришлось проявить и мне, по чьему предложению Помпеи, в чрезвычайном
порядке, вел войну с Митридатом и Тиграном. (20) С этими
людьми я хотя бы могу спорить. Но как велико твое бесстыдство, раз ты
осмеливаешься говорить, что чрезвычайных полномочий нс следует предоставлять
никому! Ты, который на основании преступного закона, нс расследовав
дела, -в казну забрал самого Птолемея, царя Кипра, брата александрийского
царя, царствовавшего на таких же правах, и сделал римский
народ причастным к преступлению, распространив власть нашей державы на
царство, добро и имущество того, с чьим отцом, дедом и предками у ндс
были союз и дружба! Вывезти его достояние и начать войну в случае, если
бы он стал защищать свое право, ты поручил Марку Катону [ . (21) Ты скажешь:
"Какому мужу! Неподкупнейшему, дальновиднейшему, храбрейшему,
лучшему другу государства, человеку прославленных и, можно сказать,
исключительных доблестей, мудрости, образа жизни?" Но какое тебе до
этого дело, раз ты считаешь неправильным, чтобы кого-нибудь в чрезвычайном
порядке ставили во главе какого бы то ни было государственного
дела? (IX) Да и не только в этом отношении я могу изобличить тебя в непоследовательности:
ведь самому Катону, которого ты Q этом деле вовсе
не почтил в соответствии с его достоинством, а по своей подлости убрал подальше,
ему, кого ты подставил под удары своих Сергиев, Лоллисв, Тициев
и других вожаков при резне и поджогах, ему, кто, по твоим словам, был
палачом граждан, первым зачинщиком убийства людей неосужденных, сторонником
жестокости2", ему ты своей рогацией в чрезвычайном порядке
с упоминанием имени, предоставил почетную должность и империй. И ты
проявил при этом такую несдержанность, что скрыть цели своего злодеяния
не можешь. (22) Ты прочитал на народной сходке письмо, которое тебе, по'
твоим словам, прислал Гай Цезарь-"Цезарь Пульхру", причем ты даже
указывал, что Цезарь пользуется только прозванием, не 'прибавляя слов
"проконсул" или "народному трибуну", и что это - знак особой любви
к тебе; затем, он будто бы поздравляет тебя с тем, что ты на время своего
трибуната избавился от Марка Катона и на будущее время лишил его
возможности свободно высказываться о чрезвычайных полномочиях21.
Либо Цезарь никогда не присылал тебе этого письма, либо он, если его и
прислал, не хотел, чТюбьг его читали на народной сходке. Но - независимо
от того, прислал ли Цезарь его тебе или же ты придумал это,- оглашение
этого письма сделало явным, с каким умыслом ты оказал почет Катоиу.
(23) Но я не стану говорить о Катоне, чья выдающаяся доблесть ж достоинство,
а в том поручении, которое он выполнил, добросовестность и
воздержность, пожалуй, сделали менее заметной бесчестность твоего закона
64 Речи Цицерона
и твоего поступка. А кто предоставил человеку, наиболее опозорившемуся,
престуинейшему, наиболее запятнанному из всех когда-либо живших людей22,
богатую и плодородную Сирию, кто поручил ему вести войну с самыми
мирными народами, кто дал ему деньги, предназначенные для покупки
земли 2Я, вырвав их из живого тела эрария24, кто облек его неограниченным
империем? Но после того как ты отдал ему Киликию, ты изменил соглашение
и передал Киликию претору25, опять-таки в чрезвычайном порядке.
Габинию же, с указанием его имени, ты предоставил Сирию, получив с него
большую взятку26. Далее, разве тьт не отдал, также с указанием имени,
отвратительнейшему человеку, крайне жестокому, в высшей степени лживому,
заклейменному и запятнанному всяческими преступлениями и развратом,-Луцию
Писону независимые народы, которым, на основании многих
постановлений сената, а также в силу последнего закона его собственного
зятя27, была предоставлена независимость? А ты отдал ему их скованными
и связанными. И хотя Пнсон моей кровью оплатил тебе твою услугу и
стоимость провинции, разве тм не принял участия в дележе эрария? (24)
Разве не так? Гай Гракх, преданнейший из всех сторонников народа, не только
не отнял консульских провинций у сената, но даже установил своим законом,
что они из года в год непременно должны назначаться сенатом; ты
отменил это и, хотя провинции были назначены сенатом на основании Семпрониева
закона 23, отдал их в чрезвычайном порядке, без метания жребия,
не консулам, а поименно губителям государства. А я? Неужели за то, что
я поставил во главе важнейшего-уже почти безнадежного-дела именно
этого выдающегося мужа, не раз избиравшегося для отвращения крайней
опасности, угрожавшей нашему государству, ты станешь меня порицать?
(X) Что сказать мне? Если бы то, что ты тогда, среди мрака и непроглядных
туч и бурь в государстве, оттолкнув сенат от кормила, выбросив народ
с корабля, а сам как архипират, плывя на всех парусах с шайкой подлейших
разбойников, если бы то, что ты тогда объявил, постановил, обещал,
распродал, ты смог осуществить, то какое место в мире было бы свободно
от клодиева империя и от его дикторских связок29, данных ему в чрезвычайном
порядке? (23) Но, наконец, вызванное этим негодование Гнея Помпея-с
каким бы настроением он ни стал слушать меня, я все же скажу в его
присутствии, что я почувствовал и что чувствую,-наконец, повторяю, вызванное
этим негодование Гнея Помпея, чересчур долго скрывавшееся им и
глубоко затаенное, внезапно пришло на помощь государству и заставило
граждан, сломленных бедами, понесших потери, ослабевших и охваченных
страхом, воспрянуть духом, получив надежду на свободу и на восстановлю
нис своего былого достоинства. Неужели же этого мужа не следовало в чрезвычайном
порядке поставить во главе продовольственного дела?

Ведь это ты своим законом30 весь хлеб (и принадлежавший частным лицам
и казенный), все хлебородные провинции, всех подрядчиков, ключи от
/7. О своем ДОМЕ 65
всех амбаров передал в распоряжение грязнейшего кутилы, дегустатора
твоих любовных похождений, человека нищего и запятнанного тяжкими
преступлениями-Секста Клодия, твоего дальнего родственника, который
языком своим отдалил от тебя даже твою сестру а1. Закон этот сначала вызвал
дороговизну, затем недостаток хлеба; нам угрожал голод, поджоги,
резня, грабежи. Твое бешенство угрожало имуществу и добру всех граждан.
(26) И этот наглый негодяй еще сетует на то, что снабжение хлебом было
вырвано из опоганенной пасти Секста Клодия и что государство, находясь
в величайшей опасности, взмолилось о помощи к тому мужу, который, как
оно помнило, не раз спасал и возвеличивал его! И Клодий не хочет, чтобы
что-либо проводилосй в чрезвычайном порядке! Ну, а те законы, которые
ты, отцеубийца, братоубийца, сестроубийца32, по твоим словам, провел
насчет меня? Разве ты не в чрезвычайном порядке провел их? Или, может
быть, о погибели гражданина, признанного богами и людьми спасителем государства
и, как ты сам сознаешься, не только не осужденного, но даже не
обвиненного, тебе разрешили провести не закон, а преступную привилечч
гию , когда его оплакивал сенат, когда горевали все честные люди, когда
мольбьт всей Италии были отвергнуты, когда было уничтожено и захвачено
государство? А мне, в то время как об атом умолял римский народ, просил
сенат, требовало положение государства, нельзя было внести предложение,
спасительное для римского народа?
(27) Так как этим предложением достоинство Гнея Помпея было возвеличено
во имя всеобщей пользы, то я, во всяком случае, заслуживал бы похвалы,
если бы оказалось, что я голосовал за предоставление полномочий
тому, кто способствовал и помог моему восстановлению в правах. (XI)
Пусть перестанут, пусть перестанут эти люди надеяться, что они смогут
меня, восстановленного в правах, низвергнуть теми же коварными кознями,
какими они мне нанесли удар ранее, когда я стоял на ногах! В самом деле,
какие два консуляра в этом государстве были когда-либо связаны более
тесной дружбой, чем были мы с Гнеем Помпеем 34? Кто более блистательно
говорил перед римским народом о достоинстве Гнея Помпея, кто чаще говорил
об этом в сенате? Разве были какие-либо трудности, нападки, борьба,
на которые, как бы велики они ни были, я бы не пошел ради защиты его
высокого положения? А он разве когда-либо упустил случай почтить меня,
высказать мне хвалу, воздать ее мне за мое расположение? (28) Этот наш
союз, это наше единодушие в разумном руководстве государственными делами,
это приятнейшее житейское содружество, этот обмен услугами известные
люди расстроили своими измышлениями и ложными обвинениями,
причем одни и те же люди советовали Помпею опасаться и остерегаться
меня д5, а в моем присутствии говорили, что он относится ко мне весьма недружелюбно,
так что ни я не решился просить его достаточно смело о том,
о чем мне следовало просить, ни он, огорченный столькими подозрениями,
О Цицерон, 1. II. Речи
66 Речи Цицерона
которые были ему преступно внушены известными людьми, не обещал
мне, с достаточной готовностью, той поддержки, какой требовало мое положение.
(29) За свое заблуждение, понтифики, я заплатил дорого, так что мне не
только досадно на свою глупость, по и стыдно за нее; ведь хотя меня и
соединило с этим храбрейшим и прославленным мужем не какое-то случайное
обстоятельство, а мои давние, задолго до того предпринятые и обдуманные
мной труды, я все же допустил, чтобы такую нашу дружбу расстроили,
и не донял, кому ддне следует дать отпор как открытым недругам,
кому мне не верить как коварным друзьям 3G. Поэтому пусть, наконец, перестанут
подстрекать меня одними и теми же словами: "Чего ему надо? Разве
он не знает, как велик его авторитет, какие подвиги он совершил, с каким
достоинством он восстановлен в правах? Почему он превозносит человека,
который его покинул?" (30) А я, право, думаю, что я тогда был не просто
покннут, а, можно сказать, предан; но, полагаю я, мне нс следует раскрывать
ни того, что было совершено во вред мне во время пожара, охватившего
государство, ни каким образом, ни при чьем посредстве было это совершено,
Если для государства было полезно, чтобы меня, одного за всех, постигло
несчастье, совершенно не заслуженное мной, то для него полезно
также, чтобы я это скрывал и молчал о тех, чьим преступлением это было
вызваноэ7. Но было бы неблагодарностью умолчать об одном обстоятельстве.

Поэтому я с величайшей охотой буду повторять, что о моем восстановлении
в правах особенно постарались Гней Помпеи своим рвением и влиянием,
а также каждый из вас-своим усердием, средствами, просьбами, наконец,
даже ценой опасностей. (XII) Когда ты, Пубдий Лептул, дни и ночи
думал об одном только моем восстановлении в правах, то 'во всех твоих
решениях участвовал также и он; Гней Помпеи был твоим влиятельнейшим
советчиком при начале дела, надежнейшим союзником при подготовке, храбрешпнм
помощником при его завершении; он посетил муниципии и колонии38;
умолял о помощи всю Италию, тосковавшую по мне; был в сенате
авторам предложения и он же, внеся это предложение, обратился к римскому
народу с призывом восстановить меня в правах. (31) Поэтому ты, Клодив,
можешь отказаться от высказанного тобой мнения, что после внесенного
иной предложения насчет снабжения хлебом взгляды понтификов переменились;
как будто они относятся к Гнею Помпею не так, как я, как
будто они не понимают, как мне следовало поступить в соответствии с чаяниями
римского народа, отвечая па услуги, оказанные мне Гнесм Помпеем,
и принимая во внимание свои собственные обстоятельства, как будто, даже
если мое предложение и задело кого-нибудь из понтификов (а я уверен, что
это не так), то он-как понтифик о религии и как гражданин о положении
государства--вынесет иное решение, а не такое, какое его заставят вынести
правила священнодействий и благо граждан.
17, О своем дояе 67
(32) Я понимаю, понтифики, что сказал в виде отступления больше, чем
это полагается и чем я сам хотел бы, но я считал нужным оправдаться в
ваших глазах; кроме того, благосклонное внимание, с каким вы меня слушаете,
увлекло меня во время моей речи. Зато я буду более краток в той
части речи, которая относится к самому предмету вашего расследования;
так как оно касается правил религии и законов государства, то относящуюся
к религии часть, которая была бы более длинной, я опущу и буду говорить
о праве, существующем в государстве. (33) В самом деле, возможна
ли большая дерзость, чем попытка обучать коллегию понтификов правилам
религии, почитанию богов, священнодействиям, обрядам, или большая глупость,
чем желание рассказывать вам о том, что можно найти в ваших книгах,
или большая назойливость, чем желание знать то, что предки наши повслсли
блюсти и знать одним только вам? (XIII) Я утверждаю, что на основании
публичного права ?"", па основании тех законов, которые применяются
к нашим гражданам, ни одного гражданина не могло, без суда, постигнуть
несчастье, подобное испытанному мной; заявляю, что такие права существовали
в нашей общине даже во времена царей; что они завещаны нам предками;
наконец, что основным признаком свободного государства является
невозможность нанести правам и имуществу гражданина какой бы то ни
было ущерб без приговора сената, или народа, или людей, которые были
назначены быть судьями в том или ином деле.
(34) Понимаешь ли ты, что я вовсе не отменяю всех твоих мер полностью
и не обсуждаю того, что без того видно,-а именно, что ты вообще
ничего не совершил согласно законам, что народным трибуном ты не был,
что ты и ныне патриций40? Говорю я перед понтификами; авгуры присутствуют
здесь; я нахожусь среди представителей публичного права.
В чем состоит, понтифики, право адопции41? Очевидно, в том, чтобы
усыновлял другого тот, кто уже 'не в состоянии произвести на овет детей,
а когда мог, пытался. Затем, перед коллегией понтификов обычно ставят
вопрос, какова для обеих сторон причина адопции, каковы соотношения, касающиеся
происхождения и положения, а также и родовых обрядов. О чем
из всего перечисленного мной спросили при твоей адопции? Двадцатилетний
и чуть ли нс езде. более молодой человек усыновляет сенатора. Для чего?
Чтобы иметь детей? Но он может их произвести на свет; у него есть жена;
он вырастит детей от нее42. Следовательно, отец лишит своего сына наследства.
(35) Далее, почему, насколько это связано с тобой, уничтожаются религиозные
обряды Клодисва рода? Когда тебя усыновляли, все это должно
было быть предметом расследования со стороны понтификов. Или тебя,
быть. может, опросили, не хочешь ли ты потрясать государство мятежам
быть усыновленным не ради того, чтобы сделаться сыном человека, усмвовлявшете
тебя, а для того, чтобы быть избранным в народные трнбувы и
ниспровергнуть государственный строй? Ты, наверное, ответа*,-"гто ты
5*
68 Речи Цицерона

именно этого и хочешь. Понтификам причина эта показалась вполне основательной,
они одобрили ее. О возрасте усыновителя не спрашивали, как это
было сделано "по отношению к Гнею Авфидию и Марку Пупию; и тот и Другой,
как "мы помним, в глубокой старости усыновили один Ореста, другой Писона43;
усыновление это, как и во множестве подобных случаев, сопровождалось
наследованием родового имени, имущества, обрядов. А ты и не Фон"
тей, которым ты должен был бы быть, и не наследник своего отца; отказавшись
от обрядов своих отцов" ты не приобщился к обрядам, вытекающим из
адопции. Так, перепутав все обряды, запятнав оба рода (и тот, который ты
покинул, и тот, который ты осквернил), отказавшись от законного квиритского
права на опеку и наследование, ты, вопреки естественному праву,
стал сыном человека, которому ты, по своему возрасту, мог бы быть отцом.
(XIV, 36) Я говорю в присутствии 'понтификов; я утверждаю, что твоя
адопдня не была совершена в соответствии с лонти финальным правом:
во-первых, потому, что твой усыновитель по своему возрасту мог быть тебе
сыном или же тем, кем он в действительности для тебя был; далее, потому.
что обычно спрашивают о причине адопции, дабы усыновлял человек, который
по закону и на основании понтификального права ищет того. чего уже
не может получить естественным путем, и дабы он усыновлял для того, чтобы
не были умалены достоинство обоих родов и святость обрядов. Но прежде
всего необходимо, чтобы не прибегали ни к мошенничеству, ни к обману,
ни к коварству, чтобы эта мнимая адопция сына возможно больше напоминала
то подлинное признание, когда ребенка поднимают с земли. (37) Возможно
лн большее мошенничество, чем приход безбородого юнца, вполне
здорового и женатого, и его заявление о желании усыновить сенатора римского
народа? Чем то, что все знают и видят: Клодия усыновляли не для
того, чтобы он был утвержден в правах сына, а для того, чтобы он вышел
вз сословия патрициев и имел возможность сделаться народным трибуном?
И этого не держат в тайне; ведь усыновленный немедленно подвергается
эманципации. Зачем? Чтобы не быть сыном того, кто его усыновил. Зачем
же тот старался его усыновить? Стоит вам только одобрить такую адопдвю-н
тут же погибнут обряды всех родов, охранителями которых вы
должны быть, и уже не останется ни одного патриция. В самом деле, почему
бы человек захотел оставаться в таком положении, чтобы ему нельзя
било быть избранным в народные трибуны, чтобы для него было затрудля
нево соискание консульства ; почему он, имея возможность достигнуть
жречества, должен отказываться от него, так как это звание предназначено
не патрицию'5? В любом случае, когда окажется выгоднее быть плебеем,
каждый, рассуждая так же, захочет быть усыновленным. (38) Таким образом,
у римского народа в скором времени не будет ни царя священнодействий,
ни фламивов, нн салиев, ни половины остальных жрецов, ни тех, кто
ч АД
дает законную силу постановлениям центуриатских и куриатских комиции ,
/7- О своем доме 69
а авспиции римского народа - если патрициев не будут избирать должностными
лицами-неминуемо прекратятся, так как не будет интеррекса47;
ведь также и он непременно должен сам быть патрицием и избираться патрициями.
Я заявил перед понтификами, что твою адопцию. не одобренную
постановлением этой коллегии, совершенную вопреки всему понтификальному
праву, надо считать недействительной, а с ее отменой, как ты понимаешь,
рухнул весь твой трибунат.
(XV, 39) Теперь обращаюсь к авгурам, в чьи книги, коль скоро некоторые
из них хранятся в тайне, вникнуть я не стараюсь; я не стану любопытствовать
насчет авгурского права; то, чему я научился вместе с народом, те
ответы, которые они не раз давали на народных сходках, я знаю. Они
утверждают, что к народу нельзя обращаться с предложением, когда наблюдают
за небесными знамениями. Ты осмеливаешься отрицать, что в тот
день, когда о тебе, как говорят, был внесен куриатский закон 48, наблюдали
за небесными знамениями? Здесь присутствует муж исключительной доблести,
непоколебимости, достоинства-Марк Бибул49; я утверждаю, что
именно в этот день он как консул наблюдал за небесными знамениями.-
"Следовательно, ты объявляешь недействительными решения Гая Цезаря,
храбрейшего мужа?"-Совсем нет; да меня это теперь уже нисколько не
заботит, после того как я был поражен теми копьями, которые, в связи с
его действиями, вонзились в мое тело. (40) Но сейчас я очень кратко коснусь
того, что ты совершил по отношению к авспициям. Это ты, во время
своего уже рушившегося и обессилевшего трибуната, вдруг стал защитником
авспиции; ты предоставил Марку Бнбулу и авгурам слово на народной
сходке; на твой вопрос авгуры ответили, что во время наблюдений за небесными
знамениями держать речь к народу нельзя; а Марк Бибул на твой
вопрос ответил, что эти наблюдения он действительно производил, и он же,
когда твой брат Аппий50 предоставил ему слово, сказал на народной сходке,
что ты вообще не был трибуном, так как усыновили тебя вопреки авспициям.

Наконец, ведь именно ты в последующие месяцы доказывал, что все
меры, которые провел Цезарь, коль скоро они были проведены вопреки
авспициям, должны быть при посредстве сената отменены. Если бы это
произошло, то ты, по твоим словам, был бы готов принести меня обратно
в Рим на своих плечах как стража Рима51. Обратите внимание на его безумие...
[ведь сам он] обязан своим трибунатом мерам Цезаря.
(41) Если понтифики на основании правил, по которым совершаются
обряды, а авгуры в силу святости авспиции объявляют весь твой трибунат
недействительным, то чего тебе еще? Требуется ли еще какое-нибудь более
ясное народное и установленное законом право? (XVI) Приблиэител"во
в шестом часу дня, защищая своего коллегу Гая Антония52, я посетовал
в суде на некоторые события в государстве, которые, как мне ПОКАЗАЛОСЬ,
имели отношение к делу этого несчастного человека. Бесчестна" люди
70 Речи Цицерона
передали мои слова кое-кому из влиятельных мужей 53 совершенно иначе,
чем они мной были 'сказаны. В девятом часу, в тот яге день, ты был усыновлен.
Если при адопции достаточно трех часов для того, яа что при издании
других законов требуются три нундинм 54, то мне сказать ничего; но если
в обоих случаях надо соблюдать одни и те же правила, то я напомню, что
сенат признал законы Марка Друса 55 необязательными для народа, так как
они были приняты вопреки Цецилиеву и Дидиеву закону. (42) Ты уже понимаешь,
что на основании права в целом, выраженного в религиозных обрядах,
в авспициях, в законах, ты народным трибуном не был.
Впрочем, я прохожу мимо всего этого и не без оснований. Ведь я вижу,
что некоторые прославленные мужи, первые среди граждан, в нескольких
случаях признали, что ты имел право обращаться к плебсу с предложением.
Они и по поводу моего дела говорили, что, хотя, по твоему предложению,
было похоронено государство, но все решение об этих похоронах, правда,
печальных и безвременных, было вынесено законно. По их словам, своим
предложением обо мне, гражданине с такими заслугами перед государством,-
ты похоронил государство; но так как предложение твое было внесено в
соответствии с авспициями, то ты действовал согласно закону. Поэтому нам,
полагаю я, будет позволительно не сомневаться в действительности тех решений,
на которых был основан твой трибунат, одобренный этими мужами.
(43) Но допустим, что ты был народным трибуном по праву и по закону
в такой же мере, в какой им был сам Публий Сервилий 66, присутствующий
здесь, муж широко прославленный и всем известный. На основании
какого же права, какого обычая, какого примера провел ты закон о лишении
гражданина, который не был осужден, его гражданских прав, притом
назвав его по имени? (XVII) Предлагать законы, направленные против
частных лиц, запрещают священные законы57, запрещают Двенадцать таблиц58,
ибо это-привилегия; никто никогда не предлагал ее. При нашем
гражданском устройстве это самая жестокая, самая губительная, самая нестерпимая
мера. К чему сводятся значение злосчастного слова "проскрипция"
59 и все бедствия времен Суллы, особенно памятные нам ввиду их жестокости?
Я думаю - к каре, постигшей римских граждан поименно и без
суда. (44) И вы, понтифики, дадите своим решением и авторитетом народному
трибуну власть подвергать проскрипции тех, кого он захочет? Я спрашиваю
'вас: что это, как не проскрипция,- "Повелеваете ли вы, приказываете
ли вы, чтобы Марк Туллий не находился среди граждан и чтобы его имущество
принадлежало мне?" Ибо так было на деле, хотя он составил ее в
других выражениях? Разве это плебисцит? Или закон? Или рогация60?
Можете ли вы это стерпеть? Может ли государство перенести, чтобы отдельных
граждан удаляли из государства на основании одной строчки?
Я, со своей стороны, уже все испытал; не боюсь ни насилия, ни нападок;
я доставил удовлетворение ненавистникам, успокоил ненависть бесчестных
/7; О своем AOJHC 71
людей, насытил также и вероломство и преступность предателей; наконец,
о моем деле, на которое, казалось, была обращена ненависть пропащих
граждан, уже вынесли свое суждение все города, все сословия, все боги и
люди. (45) О самих себе, понтифики, о детях своих и о прочих гражданах
должны вы позаботиться в соответствии со своим авторитетом и мудростью.
Ибо, с одной стороны, предками нашими судам народа была дана власть в
столь разумных границах, что, во-первых, поражение в правах не должно
было сопровождаться денежной пеней; во-вторых, никто не мог быть обвинен
без заблаговременного назначения дня суда-с тем, чтобы должностное
лицо объявляло об обвинении трижды, каждый раз через день, прежде
чем наложить пеню и начинать суд, чтобы четвертое обвинение было заблаговременно
назначено через три нундины; в этот день и должен состояться
суд. С другой стороны, обвиняемому было сделано много уступок, позволяющих
ему умилостивить судей и привлечь к себе сострадание; далее, народ
доступен мольбам, оправдательного приговора легко добиться; наконец,
даже в том случае, если какое-нибудь обстоятельство - в связи ли с авспициями
или по какой другой причине-делало суд невозможным в тот день,
то отменялся суд по всему делу61. Но если таков порядок в деле, где имеются
налицо обвинение, обвинитель, свидетели, то может ли быть что-либо
более недостойное, чем случай, когда о гражданских правах, о детях и обо
всем достоянии человека, который и не получал приказания явиться, и не
был вызван в суд, и не был обвинен, подают голос наймиты, убийцы, нищие
и негодяи, причем это считается законом? (XVIII, 46) И если он мог
сделать это по отношению ко мне, которого оберегали почетное положение,
достоинство, общее благо, государственная деятельность; по отношению ко
мне, чье имущество, наконец,-, не было предметом домогательства, ко мне,
которому повредило только изменение и ухудшение общего положения в государстве
w, то что же произойдет с теми людьми, которые по своему образу
жизни далеки от всенародных почестей, от блеска 'и известности, но чье
имущество так велико, что на него находится уж очень много охотников
среди обнищавшей расточительной знатн? (47) Сделайте такие меры дозволенными
для народного трибуна и бросьте хотя бы один взгляд на молодежь,
а особенно на тех, кто, по своей алчности, видимо, уже добивается власти
трибуна: клянусь богом верности, стоит только вам подтвердить это
право, как найдутся целые коллегии народных трибунов, которые сговорятся
между собой насчет захвата имущества самых богатых людей, особенно если
дадут народу возможность поживиться и посулят ему раздачу.

И что предложил этот опытный и искусный составитель законов6"'?
"Повелеваете ли вы, приказываете ли вы, чгобм Марк Туллий был лишен
воды и огня?" Жестокое беззаконие, недопустимое без суда даже по отвошонию
к преступнейщему гражданину. Но ведь он не предложил, ,-мто6bi
был лишен". Что же предложил он? "Угобм оказался лишенным".
Речи Цицерона
О негодяй, о чудовище, о злодей! Это Клодий составил для тебя этот закон,
еще более грязный, чем его язьгк, чтобы оказался лишенным тот, кто яе был
лишен воды и огня? С твоего позволения, любезнейший Секст, так как ты
теперь диалектик и лижешь также и такое64, может ли то, что не было сделано,
оказаться сделанным и быть внесено на рассмотрение народа, закреплено
какими-то словами или подтверждено голосованием? (48) Вот с каким
составителем законов, вот с каким советчиком, вот с каким слугой, самым
нечистым из всех не только двуногих, но даже и четвероногих существ, ты
к погубил государство. И ведь ты не был так туп и так безумен, чтобы не
знать, что Секст Клодий для того и живет, чтобы нарушать законы, а чтобы
их составлять, есть другие люди. Но ни над одним из них и ни над
одним из других людей, хоть сколько-нибудь благоразумных, ты властен
не был. И ты не мог пригласить ни тех составителей законов, кого приглашали
другие, ни архитекторов для строительства 65, ни того понтифика, какого
хотел66; далее, даже ценой доли в добыче ты не мог найти ни скупщика,
ни поручителя, кроме своих же головорезов, ни, наконец, человека,
готового подать голос за твою проскрипцию, если не считать воров и убийц.
(XIX, 49) И вот, когда ты, гордый и всесильный, носился по форуму,
как всенародно известная распутница, твои пресловутые дружки, прикрывавшиеся
и сильные одной твоей дружбой и понадеявшиеся на народ, терпели
полное поражение, так что теряли голоса даже твоей Палатинской
трибы 67. Те из них, которые являлись в суд,- независимо от того, были ли
они обвинителями или же обвиняемыми,-подвергались осуждению, хотя
ты и выступал в их защиту. Наконец, даже небезызвестный выскочка Лигур,
твой продажный приспешник и помощник68, который был обойден в завещании
своего брата Марка Папирия и получил отказ в суде69, сказал, что
хочет возбудить преследование за его смерть. Секста Пропорция он привлек
к суду, но обвинять его он, будучи соучастником в злоупотреблении властью
и -в преступлении, совершенном другим человеком, не решился, боясь наказания
за злостное обвинение 70. (50) Вот о каком законе я говорю; он кажется
предложенным как будто по правилам, но 'всякий, кто хотя бы прикоснулся
к нему (пальцем ли, словом ли, в связи с грабежом ли или с голосованием
71), куда бы ни обратился, отступал отвергнутый 'и разбитый.
А если эта проскрипция составлена в таких выражениях, что она сама
себя отменяет? Ведь она гласит: "Гак как Марк Туллий внес в книги по/тложное
постановление сената, ..."72, Итак, если он внес в книги подложное
постановление сената, то рогация действительна; если не вносил, то нет. Не
кажется ли тебе, что сенат признал достаточно ясно, что я не только не подменял
решения сословия сенаторов, но даже был, с основания Рима, единственным
человеком, строжайше повиновавшимся сенату? Вот сколькими
способами я доказываю, что этот твой закон, как ты называешь его, законом
не является! Далее, если даже ты по нескольким вопросам провел ре/7.
О своем доме 73
шение при единственном метателе жребия73, то неужели же ты все-таки думаешь,
что того, чего в большинстве своих законов не добился Марк Друс,
этот неподкупный муж, имея советчиками Марка Скавра и Луция Красса74,
можешь добиться ты, человек, способный на всяческие злодеяния и
гнусности, имея сторонниками Децимов и Клодиев? (51) Насчет меня ты
провел решение, чтобы мне не предоставляли крова, а не решение, чтобы я
уехал; ведь даже ты не мог сказать, что мне нельзя было находиться в
Риме. (XX) В самом деле, что мог бы ты сказать? Что я осужден? Ни в
коем случае. Что я изгнан? Каким же образом? Но не было написано даже,
чтобы я удалился; говорилось о каре, которой подлежал тот, кто бы меня
принял; этой карой все пренебрегли; об изгнании не говорилось нигде. Но
пусть даже и говорилось. А надзор за общественными работами75? А написание
твоего имени76? Не кажется ли тебе (все это равносильным грабежу
моего имущества? Не говорю уже о том, что, по Лициниеву закону, ты не
мог забрать это заведывание77 себе. Как? А то, что ты сейчас защищаешь
перед понтификами,- консекрация моего дома 78, сооружение памятника в
моем владении, дедикация статуи-все, совершенное тобой на основании
одной жалкой рогации, так же ли нераздельно все это, как то, что ты провел
насчет меня, назвав меня по имени? (52) Так же нераздельно, клянусь
Геркулесом, как те постановления, которые ты же провел в одном законе,-
чтобы царь Кипра, чьи предки всегда были союзниками и друзьями нашего
народа, вместе со всем своим имуществом был передан глашатаю для продажи
с аукциона, и чтобы в Византии были возвращены изгнанники. "На
одного и того человека,- говорит Клодий,- я возложил два поручения".

Что же? Если бы он поручил одному и тому же человеку потребовать в Азии
кистофоры, затем поехать в Испанию-с тем, чтобы ему после отъезда из
Рима можно было добиваться консульства и чтобы он, будучи избран, получил
провинцию Сирию79, то разве это было бы одним и тем же делом, по"
тому что ты упомянул здесь одного и того же человека? (53) Но если бы
об этом спросили тогда римский народ, если бы ты не совершил всего этого
с помощью рабов и разбойников, то разве не могло случиться, чтобы народ
одобрил меры, касавшиеся кипрского Н^рД" и не одобрил мер, касавшихся
византийских изгнанников? Каково, скажи на милость, иное значение, иной
смысл Цецилиева и Дндиева закона, как не стремление избавить народ, при
наличии многих объединенных вопросов, от необходимости принять то, чего
он не одобряет, или же отвергнуть то, что он одобряет?
Далее, если ты провел что-либо насильственным путем, неужели это всетаки
можно считать законом? Другими словами, может ли казаться совершенным
законно что-либо, совершенное, несомненно, насильственным ayтем?
Если именно в то время, когда ты предлагал закон,-уже после того.
как ты захватил Рим,- никого не побили камнями и не было руковашной
схватки, то следует ли из этого, что ты мог достигнуть памятиого нам
74 Речи Цицерона
потрясения и гибели государства, не прибегнув 'к ужасающему насилию
(XXI, 54) Когда ты открыто вербовал на Аврелиевом трибунале80, не га
ворю уже-свободных людей, нет, рабов, созванных тобой со всех улии
Tbi тогда, видимо, не готовился к насильственным действиям! Когда ты
эдиктами своими, приказывал запирать лавки, ты яе к 'насильственны?
действиям призывал неискушенную толпу, а честных людей - к умеренно
сти и благоразумию! Когда ты доставлял оружие в храм Кастора, ты наме
ревался только воспрепятствовать каким бы то ни было насильственны?!.
действиям! А когда ты сломал и разобрал ступени храма Кастора, то ты
конечно, именно для того, чтобы тебе позволили проявить свою умеренность
отогнал преступников, не дав им подняться на подножие храма и войти г
него! Когда ты велел явиться тем людям, которые на собрании честных мужей
высказались за мое восстановление в правах, и разогнал их сторонников
кулаками, оружием и камнями, вот тогда ты на деле доказал, что совсем
не одобряешь насильственных действии! (55) Эти безрассудные насильственные
действия обезумевшего народного трибуна было, пожалуй, легко
пресечь и сломить либо доблестью честных мужей, либо их численным превосходством.
Но когда Габинию отдавали Сирию, а Македонию-Писону,
причем им обоим предоставляли неограниченный империй и огромную сумму
денег именно за то, чтобы они тебе все позволяли, тебе помогали, для
тебя подготовляли отряды, войска, своих испытанных центурионов, деньги,
шайки рабов, тебя поддерживали на своих преступных народных сходках,
над авторитетом сената издевались, римским всадникам угрожали
смертью и проскрипцией81, меня запугивали, предрекали мне резню и схватку,
при посредстве своих друзей наводили страх перед проскрипцией на
мой дом, полный честных мужей, лишали меня окружения честных мужей,
оставляли меня без защиты сената, препятствовали виднейшему сословию;
уже не говорю - за меня сражаться, но даже плакать и умолять, надев
траур 82, то неужели и тогда все это не было насилием?
(XXII, 56) Почему же я удалился, вернее, откуда возникла эта боязнь?
О себе говорить не стану. Допустим, я боязлив от природы. А столько тысяч
храбрейших мужей? А наши римские всадники? А сенат? Наконец, все
честные люди? Если насильственных действий не было, то почему предпочли
они сопровождать меня с плачем, а не удержали своими упреками или
не покинули в гневе? Или я боялся, что если со мной поступят по обычаю
и порядку, установленному предками, то я, находясь в Риме, не смогу защитить
себя об обвинения? (57) Чего мне следовало страшиться? Суда ли,
если бы мне назначили срок явки, или же - без суда - привилегии? Суда?
В столь позорном деле я, очевидно, оказался бы неспособен изложить в
своей речи его суть, даже если бы оно не было известно. Неужто я не мог
бы доказать правоту своего дела, которая настолько ясна, что оно само
оправдало не только себя. но и меня в мое отсутствие? Неужели сенат, все
77. 0 c.eficM доме 75
сословия, see те люди, которые слетелись из всей Италии, чтобы возвратить
меня из изгнания, были бы в моем присутствии менее деятельны н не стремились
бы меня удержать и сохранить, причем дело мое, как уже говорит
и сам братоубийца, было таково, что меня, к его огорчению, все ждали и
призывали занять мое прежнее высокое положение? (58) Или же, раз суд
не был для меня опасен, я испугался привилегии, то есть думал, что никто
не совершит 'интерцессии, если на меня в моем присутствии будет
наложена пеня 83? Но разве у меня было так мало друзей, а в государстве
не 'было должностных лиц? Как? Если бы трибы были созваны, неужели
они одобрили бы проскрипцию, имевшую в виду, 'не 'скажу-даже меня,
человека с такими заслугами в деле их спасения, но вообще любого гражданина?

А если бы я был в Риме, то разве своры матерых заговорщиков,
твои [пропащие и нищие солдаты и новый отряд, собранный 'преступнейшими
консулами, пощадили бы меня? Ведь я, отступив 'перед их жестокостью и
преступностью, не смог, даже отсутствуя, скорбью своей насытить их ненависть.
(XXIII, 59) В самом деле, чем оскорбила вас моя несчастная жена,
которую вы измучили, ограбили, истерзали всяческими жестокостями64?
А моя дочь, чей постоянный плач и скорбный траур были приятны вам,
но привлекали к себе внимание и взоры всех других людей? А мой маленький
сын, которого в мое отсутствие все видели плачущим и удрученным?
Что сделал он такого, что вы столько раз хотели убить его из-за угла? А чем
оскорбил вас мой брат? Когда он возвратился из провинции80 вскоре после
моего отъезда, чувствуя, что ему не стоит жить, если я не буду восстановлен
в правах, когда его горе и непередаваемая скорбь вызывали всеобщее
сожаление,-сколько раз ускользал он от вашего меча и из ваших рук66!
(60) Но к чему распространяюсь я о жестокости, проявленной вами по
отношению ко мне и моим родным, когда вы, упиваясь ненавистью, пошли
непримиримой и беззаконной войной на стены и на кровли, на колонны и
на дверные косяки моего дома? Ведь я не думаю, чтобы ты, с расчетливой
алчностью сожрав после моего отъезда достояние всех богачей, доходы со
всех провинций, имущество тетрархов 87 и царей, был охвачен жаждой захватить
мое серебро и утварь. Не думаю, чтобы этот камп&нский консул
с коллегой-плясунома8 - после того как одному из них ты отдал на разграбление
всю Ахайю, Фессалию, Беотию, Грецию, Македонию и все варварские
страны, а также имущество римских граждан, а другому-Сирию,
Вавилонию, Персию, честнейшие и миролюбявейшие народы-могли польститься
на пороги, колонны и дверные створы моего дома. (61) Ведь хорошо
известные нам отряды и шайки Катилины не рассчитывали утолить свой голод
щебнем и черепицей с кровель моего дома; но подобно тому, как мы
обычно разрушаем города врагов и даже не всех врагов, а лишь таких, на
тами на добычу, а ненавистью, так как нам всегда кажется, что "овна до
Речи Цицерона
некоторой степени распространяется даже на кров и жилища тех людей,-
против которых, 'ввиду их жестокости, мы тоже пылали гневом... [Лакуна.]
(XXIV, 62) Закона насчет меня издано не было; в суд я вызван не
был; я уехал, не получив вызова; даже по твоему 'признанию я 'был полноправным
гражданином, когда мой дом на Палатине и усадьба в Тускуль"
ской области передавались-дом одному, а усадьба другому консулу (так
их называли); на глазах у римского народа мраморные колонны от моихстроений
перетаскивали к теще консула, а во владение консула-соседа переносили
не только обстановку и украшения усадьбы, но даже деревья, в товремя
как усадьбу разрушали до основания не из жадности к поживе (в самом
деле, велика ли там была пожива?), а из ненависти и жестокости89.
Дом на Палатные горел не вследствие несчастного случая, а от явного поджога.
Консулы пировали и принимали поздравления от заговорщиков, причем
один из консулов говорил, что был усладой Катилины, другой - что
он родственник Цетега90. (63) От этих насильственных действий, понтяфи"
ки, от этого злодеяния, от этого бешенства я телом своим заслонил всех
честных людей и принял на себя весь натиск раздоров, всю долго накоплявшуюся
силу негодяев, которая, укоренившись вместе с затаенной и молчаливой
ненавистью, уже вырывалась наружу при столь наглых главарях;
в меня одного попали факелы консулов, брошенные рукой трибуна, в мое
тело вонзились -все преступные копья заговора, которые я некогда притупил.
Но если бы я и захотел вооруженной силой сразиться против силы,
как это находили нужным многие храбрейшие мужи, то я бы либо победил,-
что сопровождалось бы большим истреблением негодяев, которые все
же были гражданами,-либо (и это было самым желательным для них)
пал вместе с государством, после гибели всех честных людей. (64) Но я
уже видел перед собой свое быстрое и чрезвычайно почетное возвращение
в случае, если сенат и римский народ будут живы, и понимал, что на более
долгий срок не возможно такое положение, при котором мне нельзя было
бы находиться в том государстве, которое я спас. Но если бы мне это и не
удалось, то неужели я бы поколебался - в то время как прославленные
мужи из числа наших граждан, как я слышал и читал, бросались, желая
сластя войско, в самую гущу врагов, на верную смерть - сделать все ради
спасения государства, и притом находясь в лучшем положении, чем были
Деции91? Ведь они даже не могли слышать, как их прославляли, а я мог бы
даже видеть воочию свою славу. (XXV) Поэтому бешенство твое, Клодий.
пошло на убыль, нападки твои были тщетны; ведь на то, чтобы довести
меня до моего тяжелого положения, были затрачены все силы всех злодеев.
Несправедливость была так велика и потрясения так сильны, что не оставляли
места для новой жестокости.

(65) Ближайшим соратником моим был Катон. Что тебе было делать?
Положение не допускало, чтобы тот, кто был связан со мной дружбой, раз17.
О своем доме 77
делил со мной также и несправедливость, постигшую меня. Что ты мог
сделать? Выпроводить его для сбора денег на Кипре92? Пожива пропадает,
но найдется другая. Лишь бы удалить его отсюда! Так ненавистного Марка
Катона, словно в виде милости, высылают на Кипр. Изгоняют двоих, которых
бесчестные люди не могли видеть,-одного, оказав ему позорнейший
почет, другого, ввергнув его в почетнейшее несчастье- (66) А дабы вы знали,
что Клодий всегда был врагом не людям, а доблестям, я скажу, что он,
изгнав меня, удалив Катона, обратился именно против того человека, по
чьему совету и с чьей помощью он, как говорил, и сделал все то, что совершил,
и делал все то, что совершал: он понимал, что Гней Помпеи, который,
как он видел, по всеобщему признанию главенствовал среди граждан,
в дальнейшем не станет потворствовать его бешенству. Клодий, вырвав хитростью
из-под охраны Помпея его пленного врага ^ сына одного царя, приятеля
своего, оскорбив храбрейшего мужа этим беззаконием, надеялся сразиться
с ним при помощи тех же войск, против которых я отказался биться,
так как это представляло опасность для честных людей; вначале Клодий
рассчитывал на помощь консулов; впоследствии Габиний расторг этот союз,
но Писон все-таки остался верен ему. (67) Вы видели, какие побоища он
устроил тогда, какие избиения камнями, скольких людей он запугал, как
легко было ему-хотя наиболее стойкие люди из числа его сторонников
тогда уже покинули его-мечом и беспрерывными кознями лишить Гнея
Помпея возможности бывать на форуме и в Курии и принудить его оставаться
дома. На основании этого можете судить, как велика была та сила,
когда она возникла и была собрана, коль скоро она внушила ужас Гнею
Помпею, уже рассеянная и уничтоженная.
(XXVI, 68) Поняв это, Луций Котта, дальновиднейший муж и лучший
друг государству, мне и правде, в январские календы внес предложение94:
он не счел нужным вносить закон о моем возвращении из изгнания. Он сказал,
что я проявил заботу о государстве, отступил перед бурей, вам и другим
гражданам оказался лучшим другом, чем себе и своим родным, что
я был изгнан насильственно, оружием, беспримерным самовластьем s5, после
вербовки людей, произведенной в расчете па резню; что о лишении меня
гражданских прав никакого предложения нельзя было внести, что ни одной
записи, составленной согласно закону, не было, поэтому ничто не может
иметь силы; что все было совершено вопреки законам и обычаю предков,
опрометчиво, беспорядочно, насильственно и безумно и что, будь это законом,
ни консулам нельзя было бы докладывать сенату, ни ему самомувносить
предложение96; но так как ныне происходит и то и другое, то ие
надо принимать постановления о том, чтобы обо мне был проведен закон,
дабы то, что законом не являлось, не было признано таковым. Более справедливого,
более строгого, более честного, более полезного для государства
предложения быть не могло. Ведь тем, что злодеяние и безумие Клодия
78 Речи Цицерона
были заклеймены, подобное бедствие для государства предотвращалось к
на будущее время. (69) Да и Гней Помпеи, который внес насчет меня весьма
лестное предложение, и вы, понтифики, защитившие меня своим мнением
и авторитетом, не могли не понять, что это отнюдь не закон, а скорее
пламя, вспыхнувшее в связи с событиями, преступный интердикт97, голос
безумия.
Однако вы приняли меры, чтобы я никогда не мог вызвать против
себя недовольство в народе, если я, как может 'показаться, буду восстановлен
в правах без его решения. Из тех же соображении сенат согласился
с храбрейшим мужем Марком Бибулом, предложившим вам принять
постановление насчет моего дома, не потому, чтобы сомневался в том, что
все совершенное Клодием противоречит законам, требованиям религии, праву,
но для того, чтобы при таком множестве бесчестных людей не появился
когда-либо человек, который мог бы сказать, что на мои строения в какойто
степени распространяется религиозный запрет. Ведь сенат, сколько бы
раз он ни принимал решение насчет меня, всякий раз признавал, что тот закон
не действителен, так как записью Клодия запрещалось вносить какое
бы то ни было предложение. (70) И та достойная пара, Писон и Габинин,
это поняла; самый полный состав сената изо дня в день требовал от них доклада
обо мне, эти люди, столь строго соблюдавшие законы и судебные постановления,
говорили, что самое дело они вполне одобряют, но закон Клодия
им препятствует. Это была правда; ибо они действительно наталкивались
на препятствие-в виде того закона, который тот же Клодий провел
насчет Македонии и Сирии98. (XXVII) Этого закона ты, Публий Лентул,
ни как частное лицо" ни как консул, никогда не признавал: ибо ibi, уже как
избранный консул, не раз вносил обо мне предложение на основании доклада
народных трибунов; начиная с январских календ и вплоть до того времени,
пока мое дело не было закончено, ты докладывал обо мне, ты объявил
закон и внес его. Будь закон Клодия действителен, тебе нельзя было бы
совершить ничего подобного. Мало того, твой коллега Квинт Метедл, прославленный
муж, хотя и был братом Публия Клодия, не признал законом
того. что признали таковым совсем посторонние Клодию люди, Писон и
Габвиви; он вместе с тобой докладывал обо мне сенату. (71) Ну, а как же
эти люди, побоявшиеся законов Клодия, соблюдали другие законы? По
крайней мере, сенат, чье суждение о правомерности законов наиболее веское.

сколько раз его ни запрашивали насчет меня, всякий раз признавал, что
этот закон не действителен. Это же самое ты, Лентул, предусмотрел в том
законе, который ты провел насчет меня. Ведь в нем не было предложеноразрешить
мне вернуться в Рим, а было предложено вернуться; ибо ты
хотел не внести предложение о дозволении уже дозволенного, но предоставить
мне такое положение в государстве, чтобы было ясно, что я приглашен
по воле римского народа, a w. восстановлен в гражданских правах.
17. О своем дол1е "79
(72) И такого человека, как я, ты, чудовище и губитель, даже осмелился
назвать изгнанником", ты, запятнавший себя такими тяжкими преступлениями
и гнусностями, что всякое место, где ты только появлялся, становилось
местом изгнания? И в самом деле, кто такой изгнанник? Название
&то само по себе означает несчастье, но не позор. Когда же оно позорно?
В действительности тогда, когда это кара за преступление, а по общему
мнению, также и в том случае, когда это кара, связанная с осуждением 100.
Так разве я - собственным ли проступком или по решению суда - заслужил
это имя? Проступком? Сказать это теперь не смеешь ни ты, которого
твои сподвижники называют "удачливым Катилиной", ни кто бы то ни было
из тех, кто говаривал это ранее. Теперь ни один человек, как бы неопытен
он ни был, не назовет моих действий во время моего консульства преступлением,
да и нет никого, кто был бы отечеству столь враждебен, чтобы не
признать, что оно спасено моими решениями. (XXVIII, 73) И в самом деле,
есть ли на земле какой-либо общественный совет, большой ли или малый,
который бы не вынес о моих действиях решения, самого желательного и
самого лестного для меня? Наиболее высокий совет - как для римского
народа, так и для всех народов, племен и царей-это сенат; он и постановил,
чтобы все те, кто хочет блага государства, прибыли защищать одного
меня, и указал, что государство не осталось бы невредимым, если бы меня
не было, что оно вообще не будет существовать, если я не возвращусь из
изгнания. (74) Следующее сословие после сенаторского - всадническое:
все общества откупщиков приняли о моем консульстве и моих действиях
самые почетные и самые лестные для меня постановления. Писцы, занимающиеся
под нашим началом составлением отчетов и записей по делам государства,
хотели, чтобы их суждение и мнение об услугах, оказанных мной
государству, не оставалось неизвестным. В этом городе нет ни одной коллегии,
ни сельских жителей, ни жителей холмов 101 (ведь наши предки повелели,
чтобы у городского плебса были свои небольшие собрания и как бы
советы), которые бы не приняли самых почетных решений не только о моем
возвращении, но и о моих заслугах. (75) В самом деле, к чему мне упоминать
о тех внушенных богами и бессмертных постановлениях муниципиев,
колоний и всей Италии, по которым я, как мне кажется, словно по
ступеням, взошел на небо, не говорю уже-возвратился в отечество? А каков
был тот день102, когда ты, Публий Лентул, предлагал закон насчет
меня, а римский народ сам увидел и понял, как он велик и как велико его
достоинство? Ведь все знают, что никогда, ни при каких комициях Марсово
поле не радовало глаза такой многолюдностью, такой блистательностью
присутствующих, разных людей, людей всех возрастов и сословий. Умалчиваю
о единомыслии и о единодушном мнении всех городских обшкн, вародов,
провинций, царей, наконец, всего мира насчет моих заслуг перед меми
людьми. Каковы были мой приезд и мое вступление в Рим 1&3? Как меня
Речи. Цицерона
приняло отечество? Так ли, как оно должно было принять возвращенные
ему и восстановленные свет и благополучие, или же как жестокого тиранна?
Ведь вы, приспешники Катилины, не раз называли меня этим именем.
(76) Поэтому один тот день, когда римский народ почтил меня, явившись
ликующими толпами и проводив от городских ворот до Капитолия, а оттуда
до моего дома, был для меня столь приятен, что мне, пожалуй, не только
не надо было бороться против твоего преступного насилия, но даже надо
было стремиться испытать его. Таким образом, мое несчастье (если его надо
так называть) искоренило этот род клеветы, чтобы никто уже не осмелился
порицать мое консульство, одобренное столь многими, столь высокими,
столь лестными суждениями, свидетельствами и официальными решениями.
(XXIX) И если ты своей хулой не только ничуть не позоришь меня,
но даже прославляешь мои заслуги, то можно ли увидеть или вообразить
себе более безумное существо, чем ты? Ведь ты, хуля меня одновременно
за два разных поступка, тем самым признаешь, что отечество было спасено
мною дважды: один раз, когда я совершил то, что, по всеобщему утверждению,
следовало бы, если это возможно, объявить бессмертным деянием, а ты
счел нужным покарать; вторично, когда ожесточенное нападение на всех
честных людей, совершенное тобой и, кроме тебя, многими другими, я принял
на себя, чтобы мне нс пришлось, взявшись за оружие, подвергать опасности
то государство, которое я спас безоружный.

(77) Теперь допустим, что не- за преступление понес я кару, но был
осужден по суду. За что? Кто привлекал меня когда-либо к суду на основании
того или иного закона? Кто требовал меня в суд? Кто мне назначал
день явки? Так может ли нести наказание, установленное для осужденного,
человек, который осужден не был? Разрешено ли это трибуну или народу?
Впрочем, когда же проявил ты себя сторонником народа, кроме того
случая, когда ты совершил жертвоприношение за народ 104? Но предки оставили
нам закон, гласящий, что римский гражданин может утратить право
распоряжаться самим собой и свои гражданские права только при условии
своего собственного согласия, что ты мог понять на своем личном примере:
хотя при твоей адопции ничего не было совершено законно, тебя, я уверен,
все же спросили, согласен ли ты на то, чтобы Публий Фонтей имел
по отношению к тебе право жизни и смерти, как по отношению к сыну.
Поэтому я и спрашиваю: если бы ты дал отрицательный ответ или промолчал,
а тридцать курий все же приняли такое постановление, имело ли бы
оно силу? Разумеется, нет. Почему же? Потому, что предки наши, которые
держали сторону 'народа не притворно и не ложно, а искренне и мудро, составили
законы так, что ни один гражданин не может утратить свободы
против своей воли. (78) Более того, по их повелению, даже если децемвиры
10& вынесут несправедливый приговор по делу о свободе, то и в этом случае
уже решенное дело может (и это установлено только для дел такого
17. О своем доме 81
рода) пересматриваться, сколько бы раз осужденный этого ни пожелал.
Что же касается гражданских прав, то никто никогда не должен их терять
без своего согласия, несмотря ни на какое повеление народа. (XXX) Римские
граждане, выезжавшие в латинские колонии, могли становиться латинянами
только в том случае, если давали на это согласие и вносили свои
имена в списки; осужденные за уголовные преступления лишались прав нашего
гражданства только после того, как их принимали в число граждан
того места, куда они прибывали с целью "перемены местожительства",
то есть переселения. Но поступать так их заставляли не лишением гражданских
прав, а запретом предоставлять им кров, воду и огонь. (79) Римский
народ по предложению диктатора Луция Суллы 106, внесенному им в цснтуриатские
комиции, отнял у муниципиев гражданские права, отнял у них
и землю: решение о земле было утверждено, так как на то была власть народа;
лишение гражданских прав не осталось в силе даже в течение того
времени, пока оставалось в силе оружие Суллы. У жителей Волатерры,
хотя они тогда даже не сложили еще оружия, Луций Сулла, победитель,
восстановив государственную власть, не смог отнять гражданских прав при
посредстве центурнатских комиций, и поныне жители Волатерры, не говорю
уже - как граждане, но как честнейшие граждане, вместе с нами пользуются
этими гражданскими правами. А мог ли Публий Клодий, ниспровергнув
государственную власть, лишить гражданских прав консуляра, созвав собрание,
наняв шайки не только неимущих людей, но даже и рабов, 'во главе с
Фидулием, который утверждает, что его самого в тот день в Риме не было?
(80) А если его не было в Риме, то как велика твоя наглость! Ведь ты вырезал
[на меди] его имя! Насколько безвыходно было твое положение, когда,
даже солгав, ты не мог представить лучшего поручителя! Но если он подал
свой голос первым, что ему было легко сделать, так как он за неимением
крова переночевал на форуме, то почему ему было не поклясться, что он был
в Гадах, раз ты доказал, что ты был в Интерамне 107? Итак, ты, сторонник
народа, думаешь" что наши гражданские права и свобода должны быть
ограждены законом, гласящим, что в случае, если на вопрос народного трибуна:
"Повелеваете ли вы, приказываете ли вы, ..."-сотня Фидулия скажет,
что она повелевает и приказывает, каждый из нас может утратить свои
гражданские права? Если это так, то предки наши не были сторонниками
парода; ведь они свято установили такие законы о гражданских правах и
свободе, которые не могут быть поколеблены ни силой обстоятельств, ни
полномочиями должностных лиц, ни уже принятым судебным решением, ни,
наконец, властью всего римского народа, которая в остальных делах-всего
выше. (81) А ты, похититель гражданских прав, провел закон насчет уголовных
преступлений 108 в угоду какому-то Менулле из Анагнии 109, который
в благодарность за этот закон воздвиг тебе статую в моих владениях, чтобы
само это место, ввиду твоего столь великого преступления, опровергло
О Цицерон, т. II. Речи
82 Речи. Цицерона
законность и 'надпись на статуе. Это обстоятельство причинило виднейшим
членам анагнийского муниципия гораздо большее огорчение, чем то, какое
им причинили преступления, совершенные в Анагнии этим гладиатором.

(XXXI, 82) Далее, даже если о лишении меня прав и никогда не было
написано в самой твоей рогации, за которую Фидулий, по его словам, не голосовал
(а ведь ты, желая возвеличить свои деяния во время своего блистательного
трибуната, ссылаешься на великие достоинства такого человека и
за него, как своего поручителя, держишься крепко), итак, если ты не вносил
насчет меня 'предложения о том, чтобы я не только яе был в числе граждан,
но и лишился того положения, какое я занял на основании 'почетных
должностей, предоставленных мне римским народом, то как же ты все-таки
решаешься оскорблять своими речами того, кого, после неслыханного преступления
прежних консулов, как видишь, почтили своими решениями сенат.
римский народ, вся Италия? Того, о ком даже в его отсутствие ты, на
основании своего собственного закона, не мог утверждать, что он не сенатор?
И в самом деле, где провел ты закон о запрещении предоставлять мне
воду и огонь? Те предложения, какие Гай Гракх провел о Публии Попилии,
а Сатурнин-о Метелле 110, эти величайшие мятежники внесли о честнейших
гражданах не в той форме, чтобы предоставлять воду и огонь "оказалось
запрещенным* (так это не могло быть проведено), но чтобы "было запрещено".
Где сделал ты оговорку о том,'чтобы цензор не вносил меня в список
сенаторов в подобающем мне месте списка? Обо всех, даже об осужденных
людях, подвергнутых такому интердикту, это записано в законах.
(83) Спроси же об этом у Клодия, составителя твоих законов; вели ему
явиться; он, конечно, прячется, но если ты прикажешь его разыскать, его
найдут у твоей сестры, притаившимся, с опущенной головой. Но если никто,
будучи в здравом уме, никогда не называл изгнанником твоего отца111, клянусь
богом верности, выдающегося и непохожего на вас гражданина, который,
после того как народный трибун совершил промульгацию о нем, отказался
явиться в суд ввиду несправедливостей, царивших в памятные нам
времена Цинны, и был лишен империя; если законная кара нс навлекла на
него позора, так как постигла его во времена произвола, то могла ли кара,
установленная для осужденного, быть применена ко мне, кому никогда не
был назначен срок явки в суд, кто и не бил обвинен и никогда не был
привлечен к суду народным трибуном, тем более такая кара, которая не указана
дахе в самой рогации? (XXXII, 84) Обрати при этом внимание на
разницу между величайшей несправедливостью, постигшей твоего отца,
и моей судьбой и моим положением. Имя твоего отца, честнейшего гражданина,
сына прославленного мужа (будь твой отец жив, ты, ввиду его строгости,
конечно, не был бы жив), цензор Луций Филипп132, его племянник,
пропустил, оглашая список сенаторов; ибо он не мог объяснить, почему
не должно оставаться в силе то, что было решено при том государственном
17. О своем доме 83
строе, при котором он в те самые времена захотел быть цензором. Что касается
меня, то цензорий113 Луций Котта, принеся клятву, сказал в сенате,
что если бы он был цензором в мое отсутствие, то назвал бы меня в
числе сенаторов н мою очередь.
(85) Кто назначил судью на мое место114? Кто из моих друзей составил
завещание в мое отсутствие, не уделив мне того же, что уделил бы мне,
будь я в Риме 115? Кто, уже не говорю-из числа граждан, но да&е из числа
союзников поколебался принять меня вопреки твоему закону и мне помочь?
Наконец, весь сенат задолго до внесения закона обо мне постановил выразить
благодарность тем городским общинам, которые приняли Марка Туллия,-и
только? Да нет же,-гражданина с величайшими заслугами перед
государством116. И один ты, злонамеренный гражданин, утверждаешь, что,
будучи восстановлен в правах, не является гражданином тот, кого и во время
его изгнания весь сенат всегда считал, не говорю уже-гражданином,
ист, даже выдающимся гражданином!
(86) Правда, нам скажут, что по свидетельству летописей римского народа
и памятников древности знаменитый Кесон Квинкций117, Марк Фурий
Камилл 118 и Гай Сервилий Агала иэ, несмотря на свои величайшие заслуги
перед государством, все же испытали на себе силу гнева народа, возбужденного
против них; однако, после того как они, осужденные центуриатскими
комициями, удалились в изгнание, тот же народ, смилостившись, снова
восстановил их в их прежнем высоком положении. Но если-даже несмотря
на то, что они были осуждены,- их несчастья не только не уменьшили
славы их знаменитого имени, но принесли ему почет (ибо, хотя и больше
хочется завершить свой жизненный путь, не изведав скорби и несправедливости,
все же сожаление сограждан об отсутствии человека больше способствует
его бессмертной славе, чем жизнь, 'прошедшая без какого-либо
унижения), то неужели мне, уехавшему без какого бы то ни было приговора
народа и восстановленному в правах на основании почетнейших решений
всех граждан, эти несчастья принесут хулу и обвинения? (87) Храбрым
гражданином и стойким сторонником честнейших людей всегда был Публий
Попи'лий; но из всей его жизни ничто так не прославило его, как постигшее
его несчастье. И в самом деле, кто теперь помнил бы о его больших
заслугах перед государством, если бы он не был изгнан бесчестными людьми
и возвращен при посредстве честных? Квинт Метелл был прославленным
императором 120, выдающимся цензором, человеком, преисполненным
достоинства в течение всей своей жизни; все же заслуги этого мужа увековечило
его несчастье.

(XXXIII) Вели им, изгнанным несправедливо, но все-таки на основании
законов, и возвращенным, после того как были убиты их недруги, во
предложению трибунов;- не по решению сената, не центуриатскимн комициями
121, не на основании постановлений Италии, 'не по требованию
б*
84 Речи Цицерона
граждан-несправедливость недругов не принесла шозора, то неужели ты
думаешь, что твое злодеяние должно принести позор мне? Ведь я уехал незапятнанным,
отсутствовал вместе с государством и вернулся с величайшим
достоинством, еще при тебе и в то время, когда один твой брат, консул,
способствовал моему возвращению, а другой брат, претор, согласился
на него. (88) И если бы римский народ, разгневавшись или возненавидев
меня, удалил меня из среды граждан, а потом сам же, напомнив о моих заслугах
перед государством, одумался и заклеймил допущенные им безрассудство
и несправедливость, восстановив меня в правах, то даже и тогда
никто, конечно, не был бы столь безумен, чтобы подумать, что такое
суждение народа должно было меня не возвеличить, а обесчестить. А уж
теперь" так как ни один человек не привлекал меня к суду народа, так как
я и не мог быть осужден, не будучи предварительно обвинен; наконец, так
как я даже не был изгнан при таких обстоятельствах, что не мог бы одержать
верх, если бы стал бороться; напротив, так как римский народ меня
всегда защищал, возвеличивал и отличал, то на основании чего кто-либо
может поставить себя выше меня именно в глазах народа?
(89) Или ты думаешь, что римский народ составляют те люди, которых
нанимают за плату, толкают на насильственные действия против должностных
лиц, подстрекают к тому, чтобы они осаждали сенат, изо дня в день
стремились ж резне, к поджогам, к грабежам? Этот народ ты мог собрать,
только заперев лавки; этому народу ты дал вожаков в лице Лентидиев,
Лоллиев, Плагулеев, Сергиев 122. Ну и достойный образ римского народа,
которого должны страшиться цари, чужеземные народы, далекие племена,-
этот сброд, сборище рабов, наймитов, преступников, нищих! (90) Истинную
красоту, подлинный облик римского народа ты видел на поле 123 тогда,
когда даже у тебя была возможность произнести речь вопреки суждению
и стремлению сената и всей Италии. Вот этот народ и есть властитель над
царями, повелитель всех племен; ты, злодей, видел его в тот прекрасный
день, когда все первые граждане, все люди всех сословии и возрастов были
уверены, что они, подавая голос, решают вопрос не о благополучии одного
гражданина, а о гражданских правах вообще; наконец, когда люди пришли
на поле, заперев уже не лавки, а муниципии. (XXXIV, 91) При таком народе
я - если бы тогда в государстве были подлинные консулы или даже
если бы консулов совсем не было -без всякого труда дал бы отпор твоему
безудержному бешенству и нечестивой преступности. Но я не хотел защищать
дело государства от насильственных действий вооруженных людей,
не располагая поддержкой должностных лиц государства, и не потому, чтобы
я не одобрял насильственных действий, совершенных частным лицом
Публием Сцнпионом 124, храбрейшим мужем, против Тиберия Гракха; ведь
консул Публий Муций, который сам, как считалось, показал себя человеком
в государственных делах нерешительным, не только тут же защитил, нп и
17. О своем доме 8S
превознес в многочисленных постановлениях сената поступок Сципиона; мне
же предстояло с оружием в руках биться, если бы ты пал, с консулами или,
если бы ты остался в живых, и с тобой и с ними. (92) В те времена было
и многое другое, чего следовало бояться. Государство, клянусь богом верности,
попало бы в руки рабов: до такой степени нечестивцами руководила
ненависть к честным людям, овладевшая их преступными умами со времен
прежнего заговора. Но ведь ты запрещаешь мне даже похвалиться; по твоим
словам, то, что я обычно говорю о себе, нестерпимо, и ты как человек остроумный
даже заявляешь тонко и изящно, что я склонен называть себя Юпитером,
а Минерву - своей сестрой. Я не столь дерзок, чтобы называть себя
Юпитером, и не столь необразован, чтобы считать Минерву сестрой Юпитера.
Но я, по крайней мере, выбрал в сестры деву, а ты не потерпел, чтобы
твоя собственная сестра осталась девой. Но смотри, как бы у тебя самого
не вошло в привычку называть себя Юпитером, потому что ты по праву
можешь звать одну и ту же женщину и сестрой и женой 125. (XXXV, 93)
А так как тм упрекаешь меня в том, что я склонен сверх меры прославлять
себя, то кто, скажи, когда-либо слышал от меня речи о себе самом, кроме
случаев, когда я был вынужден о себе говорить и когда это было необходимо?
Если я, когда мне бросают обвинения в хищениях, в подкупах, в разврате,
имею обыкновение отвечать, что благодаря моим решениям и трудам,
ценой угрожавших мне-опасностей отечество было спасено, то это означает,
что я не столько хвалюсь своими действиями, сколько отвергаю брошенные
мне обвинения. Но если до нынешнего тяжелейшего для государства времени
меня никогда не упрекали ни в чем, кроме жестокости, проявленной
мной только один раз и именно тогда, когда я избавил отчизну от гибели,
то подобало ли мне совсем не отвечать на эту хулу или же отвечать униженно?

(94) Я действительно всегда думал, что для самого государства
важно, чтобы я речами своими напоминал о величии и славе того прекрасного
поступка, который я с одобрения сената и с согласия всех честных людей
совершил для спасения отечества, тем более, что в нашем государстве
мне одному было дозволено клятвенно заявить в присутствии римского народа,
что город этот и государство это остались невредимыми ценой моих
усилий 126. Голоса, осуждавшие меня за жестокость, уже умолкли, так как
все относятся ко мне не как к жестокому тиранну, а как к самому нежному
отцу, желанному, обретенному вновь, призванному стараниями всех граждан.
(95) Возникло другое обвинение: мне ставят в вину мой отъезд. На это
обвинение я не могу отвечать, не превознося самого себя. В самом деле.
понтифики, что должен я говорить? Что я бежал, сознавая за собой какавто
проступок? Но то, что мне ставили в вину, проступком не было; нет, это
было со дня появления людей на земле прекраснейшим деянием. Что я испугался
суда народа? Но никакой суд мне не угрожал, а если бы ов и состоялся,
то я, выйдя из него, прославился бы вдвое больше Что у мевя
86 Речи Цицерона.
не было защиты в лице честных людей? Это ложь. Что я испугался смерти
Подлая клевета. (XXXVI, 96) Следует скачать то, чего я не сказал бь
если бы меня к этому не вынуждали (ведь я никогда не говорил о себе ни
чего, чтобы стяжать славу, а говорил лишь ради того, чтобы отвести обви
нение); итак, я говорю и говорю во всеуслышание: когда под предводитель
ством народного трибуна, с согласия консулов,- в то время как сенат бы.
подавлен, римские всадники запуганы, а граждане были в смятении и тре
воге-все негодяи и заговорщики в своем раздражении нападали не столь
ко на меня, сколько в моем лице на всех честных людей, я понял, что в слу
чае моей победы от государства сохранятся ничтожные остатки, а в случае
моего поражения не останется ничего. Решив это, я оплакал разлуку с несчастной
женой, одиночество горячо любимых детей, несчастье преданней'
шего и наилучшего брата, находившегося в отсутствии, неожиданное разорение
благоденствующей семьи. Но жизнь своих сограждан я поставил выше
всего в предпочел, чтобы государство пошло на уступки и согласилось на
отъезд одного человека, а не пало вместе со всеми гражданами. Я надеялся,
что я, поверженный, смогу подняться, если храбрые мужи будут живы; так
это и произошло; но в случае своей гибели вместе с честными людьми я
не видел никакой возможности для возрождения государства.
(97) Я испытал глубочайшую и сильнейшую скорбь, понтифики! Не
отрицаю этого и не приписываю себе той мудрости, которой требовали от
меня некоторые люди, говорившие, что я сломлен духом и убит. Но разве,
когда меня отрывали от всего мне столь дорогого,- о чем я не говорю именно
потому, что даже теперь не могу вспомнить об этом без слез,- разве я
мог отрицать, что я человек, и отказаться от естественных чувств, свойственных
всем? В таком случае я действительно сказал бы, что поступок мой никакой
хвалы не заслуживает и что никакой услуги государству я не оказал,
если ради него покинул то, без чего мог спокойно обойтись, если закаленность
духа, которая подобна закаленности тела, не чувствующего, когда его
жгут, считаю доблестью, а не оцепенением 127. (XXXVII, 98) Испытать столь
сильные душевные страдания и, когда город еще держится, одному претерпеть
то, что случается с побежденными после падения города, н видеть, как
тебя вырывают из обьятий твоих близких, как разрушают твой кров, как
расхищают твое имущество; наконец, ради отечества потерять самое отечество,
лишиться величайших милостей римского народа, быть низвергнутым
после того, как занимал самое высокое положение, видеть, как недруги в
претекстах требуют возмещения им издержек на похороны 128, хотя смерть
еще не оплакана: испытать все это ради спасения граждан, со скорбью присутствуя
при этом и не будучи столь благоразумным, как те, кого ничто
не трогает, а любя своих родных и самого себя, как этого требуют свойственные
всем человеческие чувства,- вот наивысшая и внушенная богами
заслуга. Кто ради государства равнодушно покидает то, чего никогда не счи17.
О своем доме 87
тал ни дорогим, ни приятным, тот не проявляет особенной преданности
делу государства; но тому, кто ради государства оставляет все, от чего
отрывается с величайшей скорбью, вот тому отчизна действительно дорога-он
ставит ее благо превыше любви к своим близким. (99) Поэтому
пусть лопнет от злобы эта фурия, эта язва, она услышит от меня то, на что
сама меня вызвала: дважды спас я государство; я-консул, носящий
I тогу,'-победил вооруженных людей; я-честный "чело'век-отступил перед
вооруженными консулами. От того и от другого я во всех отношениях
выиграл: от первого-так как увидел, что по решению сената и сам сенат
и все честные люди надели траур во имя моего спасения; от второго-так
как сенат, римский народ и все люди, частным образом и официально, признали,
что государство не может быть невредимо, если я не буду возвращен
из изгнания.

(100) Но это возвращение мое, понтифики, зависит от вашего решения;
ибо если вы водворите меня в моем доме,-а вы во всем моем деле всегда
старались сделать это, прилагая все свои усилия, давая мне советы, вынося
авторитетные постановления,- я буду считать и чувствовать себя вполне
восстановленным в правах; но если мои дом не только не возвращен мне,
но даже служит моему недругу напоминанием о моей скорби, о его преступлении,
о всеобщем несчастье, то кто сочтет это возвращением, а не вечной
карой? Мой дом находится на виду почти у всего города, понтифики! Если
в нем остается этот-не памятник доблести, а гробница ее, на которой вырезано
имя моего недруга, то мне лучше переселиться куда-нибудь в другое
место, чем жить в этом городе, где я буду видеть трофеи129, воздвигнутые
в знак победы надо мной и государством. (XXXVIII) Могу ли я обладать
настолько черствым сердцем и быть настолько лишенным чувства стыда,
чтобы в том городе, спасителем которого сенат, с всеобщего согласия, меня
столько раз признавал, смотреть на свой дом, снесенный не личным моим
недругом, а всеобщим врагом 13Е), и на здание, им же выстроенное и стоящее
на виду у всех граждан, дабы честные люди никогда не могли перестать
плакать? Дом Спурня Мелия, добивавшегося царской власти 131, был сравнен
с землей, а так как римский народ признал, что Мелий это заслужил
по всей справедливости, то законность этой кары была подтверждена самим
названием "Эквимелий"; дом Спурия Кассия был снесен по такой же
причине, а на его месте был построен храм Земли132. На лугах Вакка стоял
дом Марка Вакка133; он был забран в казну и снесен, чтобы злодеяние
Вакка было заклеймено памятью об этом и самим названием места. Отразив
на подступах к Капитолию натиск галлов, Марк Манлий не удовольствовался
славой своей заслуги154; было признано, что он добивается царской
власти,- и вот вы видите на месте его дома две рощи. Так неужели же ту
жестокую кару, какой наши предки признали возможным подвергать преступных
и нечестивых граждан, испытаю и претерплю я, чтобы наши
Речи. Цицерона
потомки сочли меня не усмирителем злодейского заговора, а его зачинщиком
и вожаком? (102) Но можно ли терпеть, понтифики, чтобы достоинство
римского народа было запятнано таким позорным непостоянством, что
при здравствующем сенате, при вашем руководстве делами государства дом
Марка Туллия Цицерона будет- соединен с домом Марка Фульвия Флакка
1Э5 в память о каре, назначенной государством? Марк Флакк за то, что
он вместе с Гаем Гракхом действовал во вред государству, был убит на
основании постановления сената136; дом его был взят в казну и снесен;
немного позже на этом месте Квинт Катул построил портик за счет добычи,
захваченной им у кимвров. Но когда он, эта фурия, этот факел для
поджога отечества, пользуясь как вожаками Писоном и Габинием, захватил
Рим, когда он его удерживал, то он в одно и то же время разрушил
памятник умершего прославленного мужа и соединил мой дом с домом
Флакка с тем, чтобы, унизив сенат, подвергнуть человека, которого отцысенаторы
признали стражем отечества, такой же каре, какой сенат подверг
разрушителя государственного строя.
(XXXIX. 103) И вы потерпите, чтобы на Палатине, то есть в красивейшем
месте Рима, стоял этот портик, этот памятник бешенства трибуна,
злодеяния консулов, жестокости заговорщиков, несчастья государства, моей
скорби, памятник, воздвигнутый перед всеми народами на вечные времена?
При той преданности государству, какую вы питаете и всегда питали, вы
готовы' разрушить этот портик, не говорю уже - своим голосованием, но
если понадобится, даже своими руками. Разве только кто-нибудь из вас
страшится благоговейной дедикации, совершенной этим непорочнейшим
жрецом.
(104) О, событие, над которым эти развратные люди не перестают издеваться
и о котором люди строгих взглядов не могут и слышать, не испытывая
сильнейшей скорби! Так это Публий Клодий, святотатец, проникший
в дом верховного понтифика, внес святость в мой дом? Так это его вы,
верховные жрецы при совершении священнодействий и обрядов, считаете
поборником и блюстителем государственной религии? О, бессмертные
боги!-я хочу, чтобы вы слышали меня,-Публий Клодий печется о ваших
священнодействиях, страшится изъявления вашей воли, думает, что все дела
человеческие держатся на благоговении перед вами? Да разве он не насмехается
над авторитетом всех этих вот выдающихся мужей, присутствующих
здесь? Да разве он, понтифики, не злоупотребляет вашим достоинством?
Да. может АН с его уст слететь или сойти слово благочестия? Ведь этими
же устами ты кощунственно и гнусно оскорбил нашу религию, когда обвинял
сенат в том, что он слишком строго охраняет обряды. (XL, 105) Взгляните
же на этого богобоязненного человека, понтифики, если вы находите
нужным,-а это долг хороших понтификов,-напомните ему, что в религии
существует мера, что слишком усердствовать в благочестии не следует.

/7-0 своем доле 89
Какая необходимость была у тебя, исступленный человек, присутствовать
при жертвоприношении, происходившем в чужом доме, словно ты какая-то
суеверная старуха? Неужто ты настолько потерял разум, что, по-твоему,
богов нельзя было умилостивить иным способом, кроме твоего участия
даже в обрядах, совершаемых женщинами? Слыхал ли ты, чтобы кто-либо
из твоих предков, которые и обряды, совершавшиеся частными лицами, почитали
и стояли во главе жреческих коллегий, присутствовал во время
жертвоприношения Доброй богине? Ни один из них, даже тот, кто ослеп 137.
Из этого следует, что люди о многом в жизни судят неверно: тот, кто ни
разу не посмотрел с умыслом ни на что запретное, утратил зрение, а этот
человек, осквернивший священнодействие не только взглядом, но также и
блудом, кощунством и развратом, наказан не слепотой, а ослеплением ума.
Неужели этот человек, столь непорочный поручитель, столь религиозный,
столь безупречный, столь благочестивый, не тронет вас, понтифики, если
скажет, что он своими руками снес дом честнейшего гражданина и этими же
руками совершил его консекрацию?
(106) Какова же была твоя консекрация? "Я внес предложение,-говорит
Клодий,-чтобы мне ее разрешили". Как же это? Ты не оговорил, чтобы
в случае, если та или иная рогация была незаконна, она не считалась
внесенной138? Следовательно, вы признаете законным, чтобы дом, алтари.
очаги, боги-пенаты любого из вас были отданы на произвол трибуна? Чтобы
дом того человека, на которого возбужденной толпой совершено нападение
и которому нанесен сокрушительный удар, не только подвергся разрушению
(что свойственно временному помрачению ума, подобному внезапной
буре), но и впредь находился под вечным религиозным запретом?
(XLI, 107) Я лично, понтифики, усвоил себе следующее: при установлении
религиозных запретов главное-это истолковать волю бессмертных богов;
благоговейное отношение к богам выражается не в чем ином, как только в
честных помыслах о воле и намерениях богов, когда человек убежден, что
их нельзя просить ни о чем беззаконном и бесчестном. Тогда, когда все
было в руках у этого вот губителя, ему не удавалось найти никого, кому
он мог бы присудить, передать, подарить мой дом. Хотя он и сам горел
желанием захватить этот участок, забрать себе дом и по одной этой причине
захотел посредством своей губительной рогации - какой честный
муж! - стать хозяином моего добра, он все же, как неистов он ни был, не
осмелился вступить во владение моим домом, который он страстно хотел
получить. А неужели вы думаете, что бессмертные боги захотели вселиться
в дом того человека, чьи труды и мудрость сохранили для них самих их хр"-
мы, когда этот дом был разрушен я разорен нечестивым разбоем преступника?
(108) Если не говорить о запятнанной и обагрившей себя кровью
шайке Публия Клодия, то во всем нашем народе нет ни одного гражданина,
который бы прикоснулся хотя бы к единой вещи из моего имущества,
90 Речи Цииерона
который бы по мере своих сил не защищал меня во время этой 'бури. Но люди,
запятнавшие себя даже прикосновением к добыче, соучастием, покупкой, не
смогли избежать кары по суду как по частным, так и по уголовным делам.
Итак, из всего этого имущества, ни к одной вещи из которого никто не
прикоснулся без того, чтобы его на основании всеобщего приговора не признали
преступнейшим человеком, бессмертные боги пожелали иметь мой
дом? Эта твоя прекрасная Свобода изгнала богов-пенатов и моих домашних
ларов339, чтобы водвориться самой, словно на захваченном участке? (109)
Есть ли что-нибудь более святое, более огражденное всяческими религиозными
запретами, чем дом любого гражданина? Здесь находятся алтари,
очаги, боги-пенаты, здесь совершаются религиозные обряды, священнодействия,
моления; убежище это настолько свято для всех, что вырвать из него
кого-либо запрещено божественным законом. (XLII) Тем более вам следует
отвернуться и не слушать этого бешеного человека, который то, что, по
воле наших предков, должно быть для нас неприкосновенным и священным,
вопреки религиозным запретам не только поколебал, но даже, прикрываясь
именем самой религии, ниспроверг.
(110) Но кто такая эта -богиня? Уж, конечно, ей 'надо быть "Доброй",
коль скоро дедикацию совершил ты. "Это,-говорит Клодий.-Свобода".
Так ты водворил в моем доме ту, кого ты изгнал из всего Рима? Когда
ты отказал в свободе коллегам своим, облеченным высшей властью; когда
в храм Кастора ни для кого доступа не было 140; когда этого вот прославленного
мужа весьма знатного происхождения, удостоенного народом высших
почестей, понтифика и ковсуляра, человека исключительной доброты и
воздержностиш (слов не нахожу, чтобы выразить, как меня удивляет
то, что ты смеешь на него глядеть), ты перед лицом римского народа приказал
своим слугам топтать ногами; когда ты меня, хотя я не был осужден,
изгнал, предложив привилегии в духе тираннов; когда ты держал самого
выдающегося в мире мужа взаперти в его доме 142; когда ты занимал форум
вооруженными отрядами пропащих людей,- то неужели ты изображение
Свободы старался водворить в том доме, который сам был уликой твоего
жестокого господства и прискорбного порабощения римского народа? (111)
И разве Свобода должна была изгнать из его дома именно того человека,
без которого все государство оказалось бы во власти рабов?

(XLIII) Но где же была найдена эта самая твоя Свобода? Я точно разузнал.
В Танагре 143, говорят, была распутница. Мраморную статую ее поставили
на ее могвле, невдалеке от Танагры. Один знатный человек, не чужой
нашему благочестивому жрецу Свободы144, вывез эту статую для придания
блеска своему эдилитету. Ведь он думал превзойти всех своих предшественников
блеском, с каким выполнял свои обязанности; поэтому он
вполне по-хозяйски, во славу римского народа, перевез к себе в дом из всей
Греции и со всех островов все статуи, картины, все украшения, какие только
t 17. О своем доме

91

оставались в храмах и общественных местах. (112) После того как он понял,
что может, уклонившись от эдилитета 140, быть провозглашен претором при
помощи консула Луция Писона, если только у него будет соперник по
соисканию с именем, начинающимся на ту же букву 146, он разместил украшения
своего эдилитета в двух местах: часть в сундуках, часть в своих
садах. Изображение, снятое с могилы распутницы, он отдал Публию Клодию,
так как оно было скорее изображением их свободы, а не свободы всех
граждан. Посмеет ли кто-нибудь оскорбить эту богиню-изображение распутницы,
украшение могилы, унесенное вором, установленное святотатцем?
И это она выгонит меня из моего дома? Эта победительница, уничтожившая
гражданские права, будет украшена доспехами ]4?, совлеченными с государства?
Это она будет находиться на памятнике, поставленном, чтобы
быть доказательством унижения сената, увековечивающим позор?
(113) О, Квинт Катул! -к отцу ли воззвать мне сначала или же к сыну?
Ведь более свежа и более тесно связана с моими деяниями память о
сыне-неужели ты так сильно ошибся, думая, что я во время своей государственной
деятельности буду получать наивысшие и с каждым днем
все большие награды? По твоим словам, божественный закон не допускал,
чтобы среди наших граждан двое консулов сразу были недругами
государству148. Но нашлись такие, которые были готовы выдать
сенат неиствовавшему народному трибуну связанным, своими эдиктами
и властью запретить- отцам-сенаторам просить за меня и умолять народ,
такие, на глазах у которых ной дом разрушали и расхищали, наконец,
такие, которые приказывали переносить в свои дома обгоревшие остатки
моего имущества. (144) Обращаюсь теперь к отцу. Ты, Квинт Катул,
захотел, чтобы дом Марка Фульвия (хотя Фульвий и был тестем твоего
брата) стал памятником, воздвигнутым за счет твоей добычи с тем, чтобы
всякое напоминание о человеке, принявшем решения, пагубные для государства,
бесследно исчезло с глаз людей и было предано забвению. Но если
юы кто-нибудь во время постройки этого портика сказал тебе, что настанет
время, когда народный- трибун, пренебрегший решением сената и суждением
всех честных людей, разрушит и снесет сооруженный тобой памятник не
только на глазах у консулов, но даже при их пособничестве и присоединит
его к дому гражданина149, в бытность свою консулом защитившего государство
на основании решения сената, то разве ты не ответил бы, что это
возможно только после полного уничтожения государства?
(XLIV, 115) Но обратите внимание на нестерпимую дерзость Публяя
Клодия, сочетающуюся с беспримерной и безудержной жадностью. Да
разве он когда-либо думал о памятниках или вообще о какой-либо святавве?
роко известных дома. В то же мгновение, 'когда мой отъезд отнял у него
повод для резни, он настоятельно потребовал от Квинта Сея, чтобы тот
92 Речи Цицерона
продал ему свой дом. Когда Сей стал отказываться, Клодий сначала грозил,
что загородит ему свет постройкой. Постум заявил, что, пока oil ж.ив,
дом этот принадлежать Клодию никогда не будет. Догадливый юноша понял
из этих слов, что ему надо делать: он вполне открыто устранил Постума
посредством яда; одолев соперников на торгах, он заплатил за дом почти
в полтора раза больше, чем он был оценен. (116) К чему же клонится моя
речь? Мой дом почти весь свободен от запрета: к портику Катула была
присоединена едва ли десятая часть моих строений, потому что там находились
галерея 150 и "памятник, а после уничтожения свободы стояла эта
самая Свобода из Танагры. Клодия охватило желание иметь на Палатине
с великолепным открывающимся видом мощеный портик с комнатами, длиной
в триста футов, обширнейший перистиль 151 и прочес в этом роде, чтобы с легкостью
превзойти всех просторностью и внушительностью своего дома. Но
Клодий, человек совестливый, в одно и то же время и покупая и продавая
мой дом 152, среди царившего тогда густого мрака все же не осмелился совершить
эту покупку от своего имени. Он выставил небезызвестного Скатона,
человека неимущего,- наверное, от большой доблести,- чтобы тот, у которого
на его родине, в марсийской области, не было крова, где бы он мог спрятаться
от дождя, говорил, что купил самый известный на Палатине дом.

Нижнюю часть здания Клодий отвел не для своего рода - Фоятеева, а для
рода Клодиева, от которого он отказался; но из многих Клодиев ни один
не дал своего имени, за исключением нескольких пропащих людей, либо
нищих, либо преступников. (XLV) И вы, понтифики, одобрите эти столь
сильные, столь разнообразные, во всех отношениях столь необычные вожделения,
бесстыдство, дерзость, жадность?
(117) "Понтифик,-говорит Клодий,-при этом присутствовал". И не
стыдно тебе, когда дело рассматривается перед понтификами, говорить, что
присутствовал понтифик, а не коллегия понтификов, тем более, что ты как
народный трибун мог либо потребовать их присутствия, либо даже принудить
их к этому? Пусть так, коллегии ты к этому не привлекал. А из коллегии-кто
все-таки присутствовал? Тебе, правда, был нужен какой-то
авторитет, а он присущ всем этим лицам; но возраст и почетная должность
все же придают больше достоинства; тебе были нужны также познания:
правда, ими обладают все они, но старость,, во всяком случае, делает людей
более опытными. (118) Кто же присутствовал? "Брат моей жены" ]63,-
говорит он. Если мы ищем авторитета, то брат его жены по возрасту своему
авторитета еще яе приобрел, но даже 'и тот авторитет, которым мог обладать
этот юнец, надо оценить еще ниже ввиду такого тесного родства.
А если нужны были познания, то кто же мог быть неопытнее человека,
только недавно вступившего в коллегию? К тому же он был крайне обязан
тебе ввиду твоей недавней услуги; ведь он видел, что ты его, брата жены,
предпочел своему родному брату ]54; впрочем, в этом случае ты принял меры,
/7. О своем до.ис 93
чтобы твой брат не мог тебя обвинить. Итак, все это ты называешь дедикацией,
хотя ты и не мог привлечь для участия в этом ни коллегии понтификов,
ни какого-либо одного понтифика, отмеченного почестями, оказанными
ему римским народом, ни, наконец, хотя бы какого-нибудь сведущего юноши,
несмотря на то, что у тебя были в коллегии очень близкие люди? И вот
присутствовал-если только он действительно присутствовал-тот, кого
ты принудил, сестра попросила, мать заставила. (119) Подумайте же, понтифики,
какое решение вам следует вынести при рассмотрении моего дела,
касающегося, однако, имущества всех граждан: признаете ли вы, что чей бы
то ни было дом может быть подвергнут консекрации одним только словом
понтифика, если тот будет держаться за дверной косяк и что-то произнесет,
или же подобная дедикация и неприкосновенность храмов и святилищ установлены
нашими предками для почитания бессмертных богов без какоголибо
ущерба для граждан? Нашелся народный трибун, который опираясь
на силы консулов, с неистовым натиском ринулся на гражданина, которого
после нанесенного ему удара подняло своими руками само государство.
(KLVI, 120) А если кто-нибудь, подобный Клодию (теперь ведь не будет
недостатка в людях, которые захотят ему подражать), применив насилие,
нападет на какого-нибудь человека, но не такого, как я, а на человека,
перед которым государство не в таком большом долгу, и совершит дедикацию
его дома при посредстве понтифика, то разве вы подтвердите своим
решением, что это должно иметь силу? Вы говорите: "Где же он найдет
такого понтифика?" Как? Разве понтифик не может быть в то же самое
время и народным трибуном? Марк Д-рус 15а, прославленный муж, народный
трибун, был понтификом. Так вот, если бы он, держась за дверной косяк
дома, принадлежавшего его недругу Квинту Цепиону, произнес несколько
слов, то разве дом Цепиона был бы подвергнуть дедикации? (121) Я ничего
не говорю о понтификальном праве, о словах самой дедикации, об обрядах
и священнодействиях; не скрываю своей неосведомленности в том, что скрывал
бы, даже если бы знал, дабы не показаться другим людям докучливым,
а вам - излишне любопытным. Впрочем, из вашего учения становится известным
многое, что часто доходит даже до наших ушей. Мне кажется, я
слыхал; что при дедикации храма надо держаться за его дверной косяк; ибо
косяк находится там, где вход в храм и где дверные створы. Что касается
галереи, то за ее косяк при дедикации никто не держался никогда, а изображение
и алтарь,, если ты и совершил дедикацию их, можно сдвинуть с их
места, не нарушая религиозного запрета. Но тебе теперь нельзя будет это
говорить, так как ты сказал, что понтифик держался за дверной косяк.
(XLVII, 122) Впрочем, к чему я рассуждаю, вопреки своему намерению,
о дедикации, о вашем праве и обрядах? Даже если бы я сказал, чго
все было совершено с произнесением установленных слов, по старинным и
завещанным нам правилам, я все-таки стал бы защищаться на основании
94 Речи Цицерона

законов государства- Если после отъезда того гражданина, который один
усилиями своими, по неоднократному признанию сената и всех честных
людей, сохранил граждан невредимыми, ты, властвуя над государством,
угнетаемым омерзительнейшим разбоем, вместе с двумя преступнейшими
консулами, при посредстве какого-то понтифика совершил дедикацию дома
человека, не согласившегося на то, чтобы спасенное им отечество из-за него
2кс погибло, то думаешь ли ты, что государство, воспрянув, может примириться
с этим? (123) Стоит вам открыть путь для этого религиозного запрета,
понтифики, и у вас вскоре не окажется возможности спасать достояние
всех людей. Или, если понтифик возьмется рукой за дверной косяк и
выражения, придуманные для почитания бессмертных богов, обратит на
погибель гражданам, то священное слово "религия" будет при беззаконии
иметь силу? А если народный трибун, произнеся не менее древние и одинаково
торжественные слова, подвергнет чье-либо имущество консекрации,
то это слово иметь силы не будет? Однако на памяти наших отцов Гай
Атиний, поставив на ростры треножник с углями и призвав флейтиста,
подверг консекрации 106 имущество Квинта Метелла ь7, который, будучи
цензором, исключил его из сената. Метелл этот был твоим дедом, Квинт
Метелл, и твоим, Публий Сервилий, и твоим прадедом, Публий Сципион!
Что за этим последовало? Разве этот безумный поступок народного трибуна,
внушенный ему несколькими примерами из древнейших времен, повредил
Квинту Метеллу, выдающемуся и прославленному мужу? Конечно, нет.
(124) Мы видели, что народный трибун так же поступил и по отношению
к цензору Гнею Лентулу 158. Но разве он наложил какой-либо религиозный
запрет па имущество Лентула? Но к чему я упоминаю о других? Ты сам,
повторяю, ты сам, с накрытой головой, созвав народную сходку, поставив
треножник с углями, подверг консекрации имущество друга своего Габиния,.
которому ты отдал все сирийские, аравийские и персидские царства159.
А если это тогда не имело никакого значения, то что можно было решить
насчет моего имущества? Но если это осталось в силе, то почему этот мот,
вместе с тобою упившийся кровью государства, все же возвел до небес свою
усадьбу в Тускульской области на последние крохи эрария, а мне нельзя
было даже и взглянуть на развалины своего дома, которым мог бы уподобиться
весь Рим, если бы я допустил это?
(XLVIII, 125) Но о Габинии я не стану говорить, А не по твоему ли
примеру Луций Нинний 160, храбрейший и честнейший муж, совершил консекрацию
твоего имущества? Но если ты заявляешь, что она не имеет силы,
так как касается тебя, то ты, очевидно, во время своего прославленного'
трибуната установил такое правосудие, что, когда оно обращается против
тебя самого, ты можешь против него возражать, а других людей разорять.
Если же твоя консекрация законна, то что же из твоего имущества не принадлежит
богам? Или же консекрация не имеет законной силы, а дедикация
17. О своем доме 95
влечет за собой религиозный запрет? Что же означали бы тогда привлечение
флейтиста, треножник с углями, молитвы, произнесение древних формул?
Значит, ты хотел солгать, обмануть, злоупотребить волеизъявлением
бессмертных богов, чтобы внушить людям страх? Если это имеет силу,-
Габиния я оставляю в стороне - то твой дом и все твое остальное имущество
обречены Церере 161. Но если это было с твоей стороны игрой, то ты
величайший нечестивец; ведь ты осквернил все религиозные запреты либо
ложью, либо развратом. (126) "Теперь я признаю,-говорит Клодий,-что
в случае с Габинием я поступил нечестиво". Ты видишь, что та кара, которую
ты установил для другого, обратилась против тебя самого. Но, воплощение
всех злодеяний и гнусностей, уж не думаешь ли ты, что по отношению
ко мне не имеет силы то, что ты признаешь по отношению к Габинию,
чье бесстыдство с самого детства" разврат в юные годы, позор и нищету на
протяжении остальной жизни, разбой во времена консульства мы видели,
Габинию, которого даже это несчастье не могло 'постигнуть незаслуженно,
или то, что ты совершил при свидетеле в лице одного юноши, ты считаешь
более тяжким проступком, чем то, что ты совершил при свидетелях в лице
всей народной сходки?
(XLIX, 127) "Велика священная сила дедикации",- говорит Клодий.
Не кажется ли вам, что говорит сам Нума Помпилий162? Вдумайтесь в его
слова, понтифики, и вы, фламины, а ты, царь163, поучись у своего сородичэ
Хотя он и покинул твой род, поучись все-таки закону всех религий у человека,
преданного правилам религии. Как? Разае при дедикации не спрашивают
и о том, кто ее совершает, над чем и как? Или же ты это так запутываешь
'и извращаешь, 'чтобы всякий, кто бы ни захотел, мог совершить
дедикацию всего, чего захочет и как захочет? Кем был ты, совершавший
дедикацию? По какому праву ты совершил ее? На основании какого закона?
Какого примера? Какой властью? При каких обстоятельствах римский народ
поручил тебе руководство, этим делом? Ведь я знаю, что существует древний,
проведенный трибуном закон, запрещающий консекрацию дома, земли,
алтаря без постановления плебса. И знаменитый Квинт Папирий 1G4, предложивший
этот закон, тогда не предчувствовал и не подозревал опасности,
что будет совершаться консекрация жилищ и владений граждан, не осужденных
по суду. Ибо это было противозаконным деянием и этого никто
никогда не делал до того [времени, да у Квинта Пагвирия и не было оснований
для такого запрещения, которое могло бы не столько отпугнуть, сколько
навести на такую мысль. (128) Коль скоро совершалась консекрация зданий
- не жилищ частных лиц, а таких, которые назывались посвященными;

коль скоро совершалась консекрация земель-не так, как моих имении
(кому вздумается), а так, как император совершал консекрацию земелл,
захваченных у врагов 16Б; коль скоро воздвигались алтари, дабы ошв придавали
святость тому самому месту, где была совершена консекрацня. то
96 Речи Цицерона
Папирий и запретил делать это, если только 'плебс не вынесет такого посте
новления. Если это, по твоему толкованию, было написано о моих домах
землях, то я 'не отвергаю такой консекрации, но спрашиваю, какой закон бы
издан насчет того, чтобы ты совершил консекрацию моего дома, при каки:
обстоятельствах тебе была дана эта власть, по какому праву ты это сделал
И я рассуждаю теперь не о религии, а об имуществе, принадлежащем всеа
нам, и не о понтификальном, а о публичном праве. (L) Папириев закон за
прещает консекрацию дома без соответствующего постановления плебса
Вполне допускаю, что это касается наших домов, а не общественных храмов
Покажи мне в самом твоем законе хотя бы одно слово, касающееся консекрации,
если только это закон, а не голос твоей преступности и жестокости.
(129) Но если бы тогда, при крушении государственного корабля, ты
имел возможность все обдумать, если бы при пожаре, охватившем государство,
твой писец не заключал письменных соглашении с византийскими изгнанниками
и с посланцами Брогитара 166, а с полным вниманием составлял
для тебя эти, правда, не постановления, а чудовищную бессмыслицу, то ты
добился бы всего -если не на деле, то хотя бы использовав формулы, установленные
законом. Но в одно и то же время давали поручительства за
денежные суммы" заключали договоры о провинциях 167, продавали титулы
царей, по всему городу расписывали всех рабов по кварталам, заключали
мир с недругами, писали необычные приказы для молодежи 168, приготовляли
яд для несчастного Квинта Сея, составляли план убийства Гнея Помпея,
защитника и охранителя нашей державы - с тем, чтобы сенат не имел
никакого значения, чтобы всегда горевали честные люди, чтобы государство,
захваченное вследствие предательства консулов, было во власти трибуна.
Не удивительно, что при стольких и столь важных событиях многое ускользнуло
от внимания твоего писца и твоего собственного, тем более что вы обе"
зумели и были ослеплены.
(130) Но посмотрите, какое важное значение имеет в подобных делах
этот Папириев закон: не то, какое ему придаешь ты,-полное преступления
я безумия. Цензор Квинт Марций велел изваять статую Согласия и установил
ее в общественном месте. Когда цензор Гай Кассий 169 перенес эту статую
в Курию, он запросил вашу коллегию, находит ли она препятствия к
тому, чтобы он совершил дедикацию этой статуи и курии богине Согласия.
(LI) Сравните, прошу вас, понтифики, друг с другом этих людей и обстоятельства
и самые дела: то был необычайно воздержный и полный достоинства
цензор, это-народный трибун исключительно преступный и дерзкий;
то было время спокойное, когда народ был свободен, а сенат управлял государством;
в твое время свобода римского народа подавлена, авторитет сената
уничтожен; (131) сами действия Гая Кассия были преисполнены справедливости,
мудрости, достоинства: ведь цензор, в чьей власти было, по
воле наших предков, судить о достоинстве сенатооов (как раз это ты и
?7. О своем доме 97
упразднил !70), хотел совершить дедикацию находившейся в курии статуи
Согласия и самой курии этому божеству-прекрасное желание, достойное
всяческих похвал; ибо это, по его мнению, должно было побуждать к тому,
чтобы предложения вносились без стремления к разногласиям, раз он подчинил
священной власти Согласия самое место и храм для совещаний по
делам государства. А ты, властвуя над порабощенными гражданами оружием,
страхом, эдиктами, привилегиями, с помошью толп негодяев, находившихся
здесь, величайшими угрозами со стороны войска, которого здесь
не было, союзом и преступным договором с консулами, воздвиг статую Свободы
скорее, чтобы потешить свое бесстыдство, чем чтобы показаться богобоязненным
человеком. Кассий поместил в курии статую Согласия, дедикацию
которой можно было совершить без ущерба для кого бы то ни было;
ты же на крови, вернее, чуть ли не на костях гражданина с огромными заслугами
перед государством поместил изображение не всеобщей свободы, а
своеволия. (132) При этом Кассий все же доложил коллегии об этом деле,
а кому докладывал ты? Если бы ты все это обдумал, если бы тебе предстояло
совершить какой-либо искупительный или ввести какой-либо новый
обряд в связи с почитанием ваших родовых богов, то ты, в силу древнего
обычая, все-таки обратился бы к понтифику. Когда ты, так сказать, нечестиво
и неслыханным путем основывал новое святилище в пользующемся
наибольшей известностью месте Рима, то не следовало ли тебе обратиться
к жрецам, уполномоченным государством? А если ты не находил нужным
привлекать коллегию понтификов, неужели ни один из них, по своему возрасту,
достоинству и авторитету, не заслуживал, чтобы ты посоветовался
с ним насчет дедикации? Нет, ты не пренебрег их достоинством, ты просто
испугался его. (LII) Разве ты осмелился бы спросить Публия Сервилия
или Марка Лукулла m-на основании их авторитетного решения я, в бытность
свою консулом, вырвал государство из ваших рук и спас его от ваших
факелов,-в каких именно выражениях и по какому обряду (я говорю сначала
об этом) ты мог бы подвергнуть консекрации дом гражданина и при
этом дом того гражданина, который спас наш город и державу, что засвидетельствовали
первоприсутствующий в сенате 172, затем все сословия, потом
вся Италия, а впоследствии и все народы? (133) Что мог бы ты сказать,
ужасная и-губительная язва государства? "Будь здесь, Лукулл, будь здесь,
Сервилий, чтобы подсказывать мне и держаться за дверной косяк, пока я
буду совершать дедикацию дома Цицерона!" Хотя ты и отличаешься исключительной
наглостью и бесстыдством, тебе все же пришлось бы опустит"
глаза, тебе изменили бы выражение лица и голос, если бы эти мужи, введу
своего достоинства являющиеся представителями римского народа а поддерживающие
авторитет его державы, прогнали тебя словами, исполненными
строгости, и сказали, что божественный закон не велит им участвовать
в твоем безумии и ликовать при отцеубийстве отчизны. (134) Понимая это,

' Цицерон, т. 11. Речи
98 Речи Цицерона
ты тогда и обратился к своему родственнику-не потому, что он был тобой
выбран, а потому, что от него отвернулись все прочие. И все-таки я уверенесли
только он произошел от тех людей, которые, как гласит предание, научились
религиозным обрядам у самого Геркулеса после завершения им его
подвигов,-он не был, при бедствиях, постигших стойкого мужа, настолько
жесток, чтобы своими руками насыщать могильный холм над головой11'3
живого и еще дышавшего человека. Он либо ничего не сказал и вообще
ничего не сделал и понес кару за опрометчивость матери, будучи немым
действующим лицом в этом преступлении, давшим только имя свое, либо,
если он и сказал что-нибудь запинаясь и коснулся дрожащей рукой дверного
косяка, то он, во всяком случае, ничего не совершил по обряду, ничего
не совершил с благоговением, согласно обычаю и установленным правилам.
Он видел, как его отчим, избранный консул Мурена, вместе с аллоброгами
доставил мне, в мое консульство, улики, свидетельствовавшие об угрозе
всеобщей гибели; он слыхал от Мурены, что тог был дважды спасен мной:
один раз-от опасности, грозившей лично ему, в другой раз-вместе со
всеми174. (135) Кто мог бы подумать, что у этого нового понтифика, совершающего,
впервые после своего вступления в число жрецов, этот религиозный
обряд, не дрожал голос, не отнялся язык, не затекла рука. нс ослабел
ум, обессилевший от страха, тем более что из такой большой коллегии никого
не было налицо-ни царя, ни фламина, ни понтифика, а его заставляли
сделаться против его воли соучастником в чужом преступлении и он должен
был нести тяжелейшую кару за своего нечестивого свойственника?
(LIII, 136) Но вернемся к публичному праву дедикации, которое понтифики
всегда осуществляли в соответствии не только со своими обрядами,
но также и с 'постановлениями народа; в ваших записях 'значится, что цензор
Гай Кассий обращался к коллегии понтификов по поводу дедикации статуи
Согласия, а верховный понтифик Марк Эмилий ответил от имени коллегии,
что, по их мнению, если римский народ его лично на это не уполномочил,
назвав его по имени, и если Гай Кассий не сделает этого по повелению народа,
то дедикация статуи этой, по правилам, совершена быть не может. Далее,
когда дева-весталка Лициния, происходившая из знатнейшего рода, поставленная
во главе священнейшей жреческой коллегии, в консульство Тита
Фламинина н Квинта Метедла, совершила 'под Скалой !75 дедикацию алтаря,
молельни и ложа 176, то разве об этом не докладывал вашей коллегии, по
решению сената, претор Секст Юлий? Тогда верховный понтифик Публий
Сцевола ответил от имени коллегии: "То, дедикацию чего Лициния, дочь
Гая, совершила в общественном месте, когда на это не было постановления
народа, не священно". С какой строгостью и с каким вниманием сенат отнесся
к этому делу, вы легко поймете из самого постановления сената. [Постановление
сената.] (137) Не ясно ли вам, что городскому претору было дано
поручение позаботиться о том, чтобы это место не считалось посвященным
77. О своем доме
и чтобы надпись, если она была вырезана или сделана, была уничтожена?
О, времена, о, нравы! Тогда понтифики воспрепятствовали цензору, благочестивейшему
человеку, совершить дедикацию статуи Согласия в храме,
освященном авспициями 177, а впоследствии сенат, на основании суждения
понтификов, признал должным удалить алтарь, уже подвергнутый консекрации
в почитаемом месте, и не потерпел, чтобы после этой дедикации оставалось
какое-либо напоминание в виде надписи. А ты, буря, разразившаяся
над отечеством, смерч и гроза, нарушившие мир и спокойствие! -в ту пору,
когда при крушении государственного корабля распространилась тьма, когда
римский народ пошел ко дну, когда был повержен и разогнан сенат, когда
ты разрушал одно и строил другое, когда ты, оскорбив все религиозные
обряды, все осквернил, когда ты всем честным людям на горе поставил памятник
разрушения государства на крови гражданина, спасшего Рим
своими трудами и ценой опасностей, и вырезал надпись, уничтожив имя
Квинта Катул-а, неужели ты все же 'надеялся, что государство станет терпеть
все это дольше того срока, 'в течение которого оно, изгнанное вместе со
мной, будет лишено требования в этих 'вот стенах?
(LIV, 138) Но если, понтифики, и дедикацию совершил не тот, кому это
было дозволено, и не ту, какую надлежало совершить, то надо ли мне доказывать
третье положение, которое я имел в виду,- что он совершил ее не
на основании тех правил и не в тех 'выражениях, в каких этого требуют священнодействия?
Я сказал вначале, что не буду говорить ни о вашей науке,
ни о религиозных обрядах, ни о скрытом в тайне лонтификальном праве.

То, что я до сего времени гсворил о праве дедикации, не извлечено мной из
каких-либо тайных сочинений, но взято из известных всем правил, из того,
что было всенародна совершено при посредстве должностных лиц и доложено
коллегии [на основании постановления сената, на основании закона]. Но
вот, что является вашим делом и подлежит уже вашему ведению: что следовало
произнести, провозгласить, к чему прикоснуться, за что держаться?
(139) Даже если бы было известно, что все было совершено в соответствии
с учением Тиберия Корункания i7s, который, по преданию, был опытнейшим
понтификом, даже если бы сам знаменитый Марк Гораций Пульвилл, который,
когда многие люди, по злобе лоидумывая религиозные запреты 179.
препятствовали ему, оказался непоколебимым и со всей твердостью духа
совершил дедикацию Капитолия, если бы даже он возглавил какую-либо
дедикацию в этом роде, то священный обряд, совершенный на основе преступления,
все-таки не имел бы силы. Так пусть же не имеет силы то, чтв,
как говорят, совершил тайком, неуверенно и запинаясь, неопытный ют-а,
новичок в своем жречестве, подвигнутый на это просьбами сестры нитрозами
матери, несведущий, против своей воли, без коллег, без книг, без руховодителя,
без лепщика180.-тем более, что и сам этот нечистый и вечестйвый
враг всех религиозных запретов, который, вопреки божественному
* 7"
100 Речи Цицерона
закону, часто бывал среди мужчин женщиной и среди женщин мужчиной,
провел все это дело настолько поспешно и беспорядочно, что ему не повиновались
ни ум, ни голос, ни язык. (LV, 140) Вам было сообщено, понтифики,
а впоследствии и распространилась молва о том, как он в искаженных
выражениях, при зловещих знамениях 181, неоднократно поправляясь, колеблясь,
боясь, мешкая" провозгласил и совершил все не так, как написано
в ваших наставлениях. Нисколько не удивительно, что при таком тяжком
злодеянии и таком безумии не было места для дерзости, которая помогла
бы ему подавить свой страх. И в самом деле, ни один морской разбойник никогда
'не был таким диким и свирепым, чтобы он, ограбив храмы, а затем,
под влиянием сновидений или угрызений совести, воздвигнув алтарь на
пустынном берегу, не ужаснулся, будучи вынужден умилостивить своими
мольбами божество, оскорбленное его злодеянием. В каком же смятении
ума был, по вашему мнению, этот разбойник, ограбивший все храмы, все
дома и весь Рим, когда он, отвращая от себя последствия стольких злодеяний,
нечестиво совершал консекрацию одного алтаря? (141) Хотя его неограниченная
власть и вскружила ему голову, хотя дерзость его была невероятна,
он все же никак не мог не ошибиться в своих действиях и не погрешить
много раз, особенно при таком понтифике и наставнике, который был
принужден обучать, прежде чем научился сам. Великой силой обладают как
воля бессмертных богов, так и само государство. Бессмертные боги, видя,
что охранитель и защитник их храмов преступнейшим образом изгнан, не
хотели переселяться из своих храмов в его дом. Поэтому они тревожили
душу этого беэрассуднейшего человека заботами и страхами. Государство
же, хотя и было изгнано вместе со мной, все-таки появлялось перед глазами
своего разрушителя и уже тогда требовало своего и м.оего возвращения от
него, охваченного пламенем необузданного бешенства. Следует ли удивляться
тому, что он, обезумев в своем бешенстве, потеряв голову от своего
злодеяния, не смог ни совершить установленные обряды, ни произнести
хотя бы одно торжественное еловой
(LVI, 142) Коль скоро это так, понтифики, отвлекитесь теперь умом от
этих подробных доказательств и обратитесь к государству в целом, которое
вы ранее поддерживали вместе со многими храбрыми мужами. Неизменный
авторитет всего сената, которым вы всегда превосходнейшим образом руководили
при рассмотрении моего дела, великодушнейшее движение в Италии,
стечение муниципиев, поле 'и единый голос всех центурий, старшинами
и советчиками которых вы были, все общества откупщиков, все сословия,
словом, все те, кто обладает достатком или на него надеется, доверяют и
поручают все свои усилия и решения, клонящиеся в мою пользу, именно
вам одним. (143) Наконец, сами бессмертные боги, оберегающие этот город
и нашу державу, мне кажется, именно для того, чтобы для всех народов
и наших потомков было очевидно, что я возвращен государству по воле
17. О своем доме 101
богов, передали во власть и на рассмотрение своих жрецов, после моего
радостного возвращения из изгнания, вопрос о возмещении мне моих убытков-
Ведь в этом и состоит возвращение, понтифики, в этом и заключается
восстановление в правах: в возврате дома, земельного участка, алтарей, очагов,
богов-пенатов. Хотя Публий Клодий разорил своими преступнейшими
руками их кров и обитель и, пользуясь консулами как вожаками (словно
он завоевал Рим), признал нужным разрушить один этот дом, точно это
был дом сильнейшего защитника Рима, все же эти боги-пенаты и мои домашние
лары, при вашем посредстве, вернутся в мой дом вместе со мной.

(LVII, 144) И вот к тебе. Юпитер Капитолийский, которого римский
народ за твои благодеяния назвал Всеблагим, а за силу-Величайшим, и к
тебе, царица Юнона, и к тебе, Минерва, охранительница Рима, всегда помогавшая
мне в моих замыслах и видевшая мои труды, обращаюсь я с
мольбой и просьбой; и вас, которые настойчиво потребовали и вызвали меня
из изгнания, вас, за чьи жилища я веду этот спор,- боги отцов, пенаты
и домашние лары, защищающие этот город и государство, заклинаю я, вас.
от чьих храмов и святилищ я отогнал губительное и преступное пламя: и
тебя, матерь Веста, чьих непорочнейших жриц я защитил от преступного
бешенства безумных людей и чьему вечному огню не дал ни погаснуть в
крови граждан, ни смешаться с пожаром всего Рима: (145) в то время, едва
не ставшее роковым для государства, я в защиту ваших обрядов и храмов
подставил свою голову под удар неистовствующего меча преступнейших
граждан и, когда, в случае моего сопротивления, всем честным людям грозила
бы гибель, к вам. я воззвал снова, вам поручил себя и своих родных
и обрек себя и свои гражданские права в жертву с тем, чтобы, если я и в то
самое время и ранее, будучи консулом, презрев все свои преимущества, выгоды
и награды, направил все свои заботы, помыслы, бдение только на спасение
сограждан, то мне, наконец, было дано порадоваться восстановлению
государства; но-молил я-если мои решения отечеству пользы не принесли,
то пусть я, оторванный от своих родных, терплю постоянную скорбь;
и вот за то, что я обрек в жертву свои гражданские права, я 'признаю себя
полностью оправданным и вознагражденным только тогда, когда буду возвращен
в свой дом. (146) В настоящее время, понтифики, я лишен не только
дома, о котором вы произвели расследование, но и всего Рима, 'в который
я, как кажется, возвращен. Ведь самые многолюдные и самые величественные
части города глядят на этот - не памятник, а рану отчизны. Так ках
вы видите, что я должен 'бежать этого зрелища и страшиться его больше,
чем смерти, то, прошу вас, не допускайте, чтобы тот, с чьим возвращением
государство, как вы признали, будет восстановлено, захотел лишиться, ве
говорю уже - внешних знаков своего достоинства, нет, даже самой возможности
пребывать в городе своих отцов. (LVIII) Ни расхищение моего
имущества, ни уничтожение моего крова, ни опустошение вменяй, ни
Речи Цицерона
добыча, беспощадно захваченная консулами из моего достояния, меня не
волнует. Тленным и преходящим все это казалось мне всегда; это-дары
не доблести и ума, а удачи и обстоятельств; я всегда не столько старался
собирать их в изобилии, сколько разумно использовать их, а отсутствие их
переносить терпеливо182. (147) И в самом деле наше скромное достояние
почти что удовлетворяет нашим потребностям 3, а детям своим я оставлю
достаточно богатое наследство в виде имени их отца и памяти обо мне t84.
Но того дома, который был у меня отнят злодеянием, захвачен разбоем,
вновь отстроен под предлогом религиозного обряда, еще более злодейского,
чем само разрушение, я лишиться не могу без величайшего позора для государства,
без бесчестия и скорби для себя самого. Итак, если вы полагаете,
что мое возвращение из изгнания радостно и приятно бессмертным богам,
сенату, римскому народу, всей Италии, провинциям, чужеземным народам,
вам самим, которые всегда были первыми и главными сторонниками моего
восстановления в правах, то прошу и заклинаю вас, понтифики,-коль скоро
такова воля сената-меня, восстановленного в правах вашим авторитетом,
преданностью, голосованием, водворите теперь своими руками в моем
доме.
УУУУУЗ

18

РЕЧЬ В ЗАЩИТУ ПУБЛИЯ СЕСТИЯ
[В суде, /7 марта 56 г.]
(I, 1) Если ранее, судьи, можно было удивляться тому, что, несмотря
на столь великое могущество нашего государства и достоинство нашей державы,
почему-то нельзя найти достаточно большого числа храбрых и сильных
духом граждан, готовых рисковать собой и своим благополучием ради
сохранения государства и общей свободы, то теперь, видя гражданина честного
и стойкого, скорее следует удивиться, чем видя боязливого и заботящегося
о себе, а не о государстве. Ибо нет необходимости вспоминать и
размышлять о каждом отдельном случае; достаточно бросить хотя бы один
взгляд на тех, которые вместе с сенатом и всеми честными людьми восстановили
низвергнутое государство и избавили его от царившего в нем разбоя
1, а теперь печальные, в траурных одеждах2, обвиняемые борются за
свои гражданские права 4, за свое доброе имя, за своих сограждан, за свое
достояние, за своих детей; а те, которые нарушили, поколебали, потрясли,
ниспровергли все установления божеские и человеческие, не только бодры и
ликуют, но и угрожают храбрейшим и честнейшим гражданам, нисколько не
опасаясь за себя.

(2) Все это уже само по себе возмутительно, но нестерпимее всего то,
что ныне они не пытаются уже с помощью разбойников-наймитов и людей,
погрязших в нищете и преступлениях, подвергнуть нас опасности, а хотят
использовать для этой цели вас, честнейших мужей, против нас, честнейших
граждан, и думают, что тех, кого им не удалось истребить, бросая камни,
мечом, огнем, насилием, избиением, своими вооруженными шайками,
они уничтожат, опираясь на ваш авторитет, на вашу добросовестность, на
ваш приговор. Но я, судьи, до сего времени полагал, что голос мне нужен
только для того, чтобы благодарить этих людей, памятуя их услуги и милости5;
теперь же я вынужден возвысить его, отвращая угрожающие им опасности;
так пусть же голос мой служит тем именно людям, чьими усилится
он возвращен и мне, и вам, и римскому народу.
(II, 3) И хотя Квинт Гортенсий, муж прославленный и красноречивый,
уже подробно высказался по делу Публия Сестия и не пропустил ничего
из того, что следовало сказать и о прискорбном положении государства и в
Речи Цицерона
пользу обвиняемого, я все же выступлю, чтобы не казалось, что моей защиты
лишен именно тот человек, благодаря которому ее не лишились другие
граждане. При этом, судьи, я считаю, что, выступая последниме, я взял
на себя обязанность скорее уплатить долг благодарности, чем вести защиту,
принести жадобу, а не блеснуть красноречием, выразить свою скорбь, а не
показать свое дарование. (4) Итак, если я поведу речь более резко или более
независимо, чем те, которые говорили до меня, то прошу вас отнестись к
моей речи настолько снисходительно, насколько вы считаете возможным
быть снисходительными к проявлению искренней скорби и справедливого
гнева; ибо никакая скорбь не может быть теснее связана с чувством долга,
чем моя,-ведь она вызвана опасностью, угрожающей человеку, оказавшему
мне величайшие услуги,- и никакой гнев не заслуживает большей похвалы,
чем мой, воспламененный злодеянием тех, кто признал нужным вести
войну со всеми защитниками моих гражданских прав. (5) Но так как на
отдельные статьи обвинения уже ответили другие защитники, то я буду
говорить обо всем положении Публия Сестия, о его образе жизни, о его
характере, нравах, необычайной преданности честным людям, стремлении
оберегать всеобщее благо и спокойствие и постараюсь,- если только смогу
этого достигнуть,- чтобы вам не показалось, что в этой защитительной речи,
многосторонней и затрагивающей разные статьи обвинения, пропущено
что-либо, относящееся v. 'предмету вашего судебного разбирательства, к
самому обвиняемому, к благу государства. А так как сама Фортуна поставила
Публия Сестия трибуном в самое тяжкое для граждан время, когда
поверженное и уничтоженное государство лежало в развалинах, то я приступлю
к описанию его важнейших и широко из&естных деяний только
после того, как покажу, каковы были начала и основания, давшие ему возможность
во время столь значительных событий снискать столь великую
славу.
(III, 6) Отцом Публия Сестия, как большинство из вас, судьи, помнит,
был мудрый, благочестивый и суровый человек; после того. как он первым
из виднейших людей был избран в народные трибуны в наилучшие для
государства времена 7, он стремился не к тому, чтобы занимать другие почетные
должности, а к тому, чтобы казаться достойным их. С его согласия s,
Публий Сестнй женился на дочери честнейшего и виднейшего человека,
Гая Альбина, которая родила ему этого вот мальчика и дочь, ныне уже
замужнюю. Публий Сестий заслужил расположение этих двух мужей, отличавшихся
величайшей, древней строгостью нравов, и был им обоим
чрезвычайно дорог и приятен. Смерть дочери лишила Альбина возможности
называться тестем Сестия, но дорогих ему тесных дружеских отношений
и взаимной благожелательности она его не лишила. Насколько он ценит
Публия Сестия и поныне, вам очень легко судить по его постоянному присутствию
здесь, по его волнению и огорчению5. (7) Еще при жизни отца
!8. В защиту Публия Сестия 105'
Публий Сестий женился вторично на доч&ри Луция Сципиона, мужа честнейшего,
но злополучного 10. Публий Сестий относился к нему с глубоким
уважением и заслужил всеобщее одобрение, немедленно выехав в Массилию,
чтобы повидаться и утешить тестя, изгнанного во времена волнений в государстве
и влачившего существование на чужбине, между тем как ему подобало
твердо идти по стопам своих предков. Сесгий привез к нему его дочь,
чтобы он, неожиданно для себя увидев и обняв ее, если и не совсем, то хот"
бы на некоторое время забыл свою скорбь. Кроме того, Сестий своими величайшими
и неизменными заботами поддерживал и тестя в его горестном
положении, пока тот был жив, и его осиротевшую дочь. Многое мог бы я'
сказать о его щедрости, об исполнении им своих обязанностей в домашней
жизни, о его военном трибунате", о его воздержности при исполнении им
этих должностных обязанностей в провинции; но мой взор направляется
на достоинство государства, которое меня призывает и требует, чтобы я
отбросил все менее важное. (8) Квестором моего коллеги, Гая Антония,
судьи, он был по жребию 12, но по общности наших замыслов был квестором
моим. Обязательства, налагаемые на меня долгом, как я его понимаю, не
позволяют мне рассказать вам, как много Сестий узнал, находясь при моем
коллеге, как много он сообщил мне, насколько раньше многое предвидел 13.

Поэтому об Антонии я скажу одно: в то необычайно грозное и опасное для
государства время, когда все были охвачены страхом, а кое-кто питал подозрения
против него самого, Антонин не захотел ни оправдаться, опровергнув
эти подозрения, ни успокоить опасения, прибегнув к притворству.
Если вы обычно - и притом справедливо-хвалили меня за мою снисходительность
к коллеге, которого я сдерживал и останавливал, в то же время
в высшей степени тщательно охраняя государство, то почти та же хвала
-заслужена Публием Сестием, так как он проявлял к своему консулу такое
внимание14, что тот видел в нем честного квестора, а все честные людичестнейшего
гражданина.
(IV, 9) Когда памятный нам заговор вырвался наружу из потайных
углов и из мрака и, вооружившись, стал открыто распространяться, тот же
Публий Сестий привел войско в город Капую, на который, как мы подозревали,
собирался напасть отряд этих нечестивых преступников, так как
обладание Капуей давало очень много преимуществ для ведения войны.
Военного трибуна Антония, Гая Мевулана, негодяя, явно вербовавшего в
Писавре15 и в других частях Галльской области16 сторонников заговора.
Публий Сестий выгнал из Капуи, не дав ему опомниться. А Гая Марцелла
17, который не только приехал в Капую, но и присоединился к огромному
отряду гладиаторов, будто бы желая научиться владеть оружием, тот же
Публий Сестий постарался удалить из пределов 'города. По этой причине
население Капуи, признавшее меня своим единственным патроном", так
как в мое консульство была сохранена свобода этого города, тогда выразило
Речи Цицерона
в моем присутствии свою глубочайшую благодарность Публию Сестию, а в
настоящее время те же люди, храбрейшие и честнейшие мужи, изменив свое
название и именуясь колонами и декурионами, в своих свидетельских пока"аниях
заявляют о благодеянии, оказанном им Публием Сестием, а в своем
постановлении просят избавить его от опасности. (10) Прошу тебя, Луций
Сестий15, огласи постановление декурионов Капуи, чтобы ваши недруги
услышали твои, еще отроческий голос и в какой-то степени поняли, какой
силы он достигнет, когда окрепнет. [Постановление декурионов.] Постановление,
которое я оглашаю, не является принудительной данью отношениям
соседства, или клиентелы, или официального гостеприимства20; оно вынесено
не ради искательства и не с целью рекомендации; я оглашаю воспоминание
о пережитой опасности, заявление о славной услуге, выражение
благодарности в настоящее время и свидетельство о прошлом. (11) К тому
же в это самое время, после того как Сестий уже избавил Капую от страха,
а сенат и все честные люди, схватив и подавив внутренних врагов, под моим
руководством устранили величайшие опасности, угрожавшие Риму, я письмом
вызвал Публия Сестия из Капуи вместе с войском, которое тогда у него
было. Прочитав это письмо, он поспешно, с необычайной быстротой примчался
в Рим. А дабы вы могли мысленно перенестись в то ужасное время,
ознакомьтесь с этим письмом и вызовите вновь в памяти испытанный вами
страх. [Письмо консула Цицерона.]
(V) Это прибытие Публия Сестия прекратило нападки и посягательства
как со стороны новых народных трибунов , которые именно в последние
дни моего консульства стремились опорочить то, что я совершил, так
и со стороны уцелевших заговорщиков. (12) Но после того как стало
ясно, что, коль скоро народный трибун Марк Катон 22, храбрейший и честнейший
гражданин, будет защищать государство, то сенат и римский народ
легко смогут сами без военной силы оградить своим величием достоинство
тех людей, которые с опасностью для себя защитили всеобщее благополучие.
Сестий со своим войском необычайно быстро последовал за Гаем Антонием.
К чему мне здесь объявлять во всеуслышание, какими средствами
иыевно он как квестор заставил консула действовать, какими способами
он подстегивал человека, который, быть может, и стремился к победе, но
все же слишком опасался общего для всех Марса23 и случайностей войны?
Это заняло бы много времени, и я скажу коротко только вот что: если бы
не исключительное присутствие духа, проявленное Марком Петреем24, не
его преданаость государству, не его выдающаяся доблесть в государственных
делах, не его необычайный авторитет среди солдат, не его исключительный
военный опыт и если бы не Публий Сестий, неизменно помогавший
ему подбодрять, убеждать, осуждать и подгонять Антония, то во время
этой войны зима вступила бы в свои права, и Катилину, после того как он
появился бы из туманов и снегов Аппеннина25 и, выиграв целое лето, начал
18. В защиту Публия Сестия 107
заблаговременно занимать тропы и пастушьи стоянки в Италии26, можно

былэ бы уничтожить только ценой большого кровопролития и ужаснейшего
опустошения всей Италии. (13) Вот каков был Публий Сестий, когда приступил
к своим обязанностям трибуна, так что теперь я уже оставлю в стороне
его квестуру в .Македонии и обращусь, наконец, к событиям более
близким. Впрочем, нечего умалчивать о его исключительной неподкупности,
проявленной им в провинции; я недавно 27 видел в Македонии ее следы
я притом не слегка оттиснутые на краткий срок, а глубоко врезанные, дабы
провинция эта помнила о нем вечно. Итак, пройдем мимо всего этого, но
с тем, чтобы, оставляя, оглянуться на это с уважением. К его трибунату,
'который уже давно зовет и, так сказать, захватывает и влечет к себе
мою речь, обратимся мы теперь в своем напряженном и стремительном беге.
(VI, 14) Именно о трибунате Публия Сестия Квинт Гортенсий говорил
так, что его речь, пожалуй, не только стала защитой от обвинений, но и
предложила юношеству достойный запоминания образец и наставление в
том, как следует заниматься государственной деятельностью. Но все же,
так как трибунат Публия Сестия был всецело посвящен защите моего доброго
имени и моего дела, то я нахожу необходимым для себя если и не рассмотреть
события эти более подробно, то, во всяком случае, хотя бы с прискорбием
оплакать их. Если бы я в этой речи захотел напасть кое на кого
'более резко, то 'неужели кто-нибудь не позволил бы мне выразить мое мне|Ние
несколько свободнее и задеть тех людей, которые в 'своем преступном
бешенстве нанесли мне удар? Но я проявлю умеренность и буду подчиняться
обстоятельствам, а не чувству личной обиды. Если кто-нибудь недоволен
тем, что я остался невредим, пусть он это скроет; если кто-нибудь когдалибо
причинил мне зло, но теперь молчит и ведет себя тихо, то и я готов
предать это забвению; если кто-нибудь задевает меня и преследует, то я
буду терпеть, докеле будет возможно, и моя речь не оскорбит никого, разве
только кто-нибудь сам наскочит на меня так сильно, что я не толкну его
нарочно, а с разбегу на него налечу.
(15) Прежде чем начать говорить о трибунате Публия Сестия, я должен
вам рассказать о крушении государственного корабля, которое произошло
годом ранее28. И в рассказе о том, как вновь собирались уцелевшие
обломки корабля и как восстанавливалось всеобщее благополучие, перед
вами раскроются все поступки, слова и намерения Публия Сестия.
(VII) Государство наше, судьи, в ту пору уже пережило год29, когда во
время смуты и всеобщего страха был натянут лук, по мнению людей несведущих,
против меня одного, в действительности же - против государства "
целом; это сделали, переведя в плебеи бешеного и пропащего человека, дышавшего
гневом против меня, но в гораздо большей степени недруга спокойствию
и всеобщему благу. Прославленный муж и, несмотря на противодействие
многих людей, лучший друг мне - Гней Помпеи, потребовав от
108 Речи n,uu,epvHa
него всяческих заверений, торжественной клятвой и договором обязал 'его
ничего не делать во вред мне во время его трибуната . Но этот нечестивец,
это исчадие всех злодейств, решил, что он лишь мало нарушит уговор, если
не запугает человека, поручившегося за чужую безопасность, и не внушит
ему страха перед опасностью, грозящей ему самому. (16) До той поры этот
отвратительный и свирепый зверь был связан авспициями31, опутан заветами
предков32, закован в цепи священных законов33, и вдруг изданием
куриатского закона от всего этого его освободил консул 34, либо, как я полагаю,
уступивший просьбам, либо, как некоторые думали, на меня разгневанный,
но, во всяком случае, не ведавший и не предвидевший столь тяжких
злодеяний и бед. Этот народный трибун оказался удачлив в ниспровержении
государства и притом без всякой затраты своих сил (и в самом деле,
какие моглтт быть при таком образе жизни силы у человека, истощенного
гнусностями с 'братьями, блудом с сестрами, всяческим неслыханным
развратом?). (17) Итак, это, конечно, была роковая судьба государства,
когда этот ослепленный и безумный народный трибун привлек на свою
сторону - что говорю я? Консулов? Но разве можно так назвать разрушителей
нашей державы, предателей вашего достоинства, врагов всех
честных людей? Разве не думали они, что именно для уничтожения сената,
для угнетения всаднического сословия, для отмены всех прав, а также и
установлений предков они и снабжены дикторскими связками и другими
знаками высшего почета и империя? Во имя бессмертных богов!- если
вы все еще не хотите вспомнить об их злодеяниях, о ранах, выжженных ими
на теле государства, то представьте себе мысленно выражение их лиц и их
повадки; вам будет легче вообразить себе их поступки, если вы представите
себе хотя бы их лица.

(VIII, 18) Один из них36, купающийся в благовониях, с завитой гривой,
глядя свысока на своих соучастников в разврате и на тех, кто в свое
время попользовался его свежей юностью, с остервенением смотрел на толпы
ростовщиков у ограды, от преследования которых он был вынужден
искать убежища в гавани трибуната, чтобы ему, утопавшему в долгах, словно
в проливе Сциллы37, не пришлось цепляться за столб; он презирал
римских всадников, угрожал сенату, продавался наемным шайкам38, которые,
как он открыто признавал, спасли его от суда за домогательство, говорил
о своей надежде получить от них же провинцию даже против воли
сената, и думал, что если он ее не добьется, то ему никак не сдобровать 39.
(19) А другой40,-о, всеблагие боги!-с каким отвратительным, с каким
угрюмым, с каким устрашающим видом расхаживал он! Ни дать, ни
взять - один из тех славных бородачей, образчик древней державы, лик
ли нс в темном пурпуре41, с прической, настолько разлохмаченной, что казалось,
будто в Капуе (он тогда как раз был там дуовиром, чтобы ему
18. В защиту Публия Сестия 109
было чем украсить свое изображение42) он намеревался уничтожить Сепласию
43. А что уж говорить мне о его бровях, которые тогда казались людям
.не бровями, а залогом благополучия государства? Строгость в его взоре
была так велика" складки на его лбу-так глубоки, что эти брови, казалось,
ручались за благополучие в течение всего года. (20) Все толковали так:
"Что ни говори, а государство обладает великой и крепкой опорой! У нас
есть кого противопоставить этой язве, этому отребью: одним только своим
выражением лица он, клянусь богом верности, одержит верх над развращенностью
и ненадежностью своего коллеги; у сената будет за кем следовать
я этот год, честные люди не останутся без советчика и вождя". Наконец,
как раз меня поздравляли особенно усердно, так как я, по общему мнению,
для защиты от бешеного и дерзкого народного трибуна располагал как другом
и родственником 44, так и храбрым и стойким консулом.
(IX) И вот, первый из них не обманул никого. В самом деле, кто мог
поверить, что держать в своих руках кормило такой большой державы и
управлять государством в его стремительном беге по бурным волнам сможет
человек, неожиданно вынырнувший из ночных потемок непотребных
домов и разврата, загубленный вином, кутежами, сводничеством и блудом
и вдруг, сверх ожидания, поставленный с чужой помощью 4а на наивысшую
ступень? Да этот пропойца не мог, не говорю уже-предвидеть надвигавшуюся
бурю, нет, даже глядеть на непривычный для него дневной свет.
(21) Зато второй обманул многих решительно во всем. Ведь за него ходатайствовала
сама его знатность, а она умеет привлекать к себе сердца: все
мы, честные люди, всегда благосклонно относимся к знатности; во-первых,
для государства полезно, чтобы знатные люди были достойны своих предков;
во-вторых, память о людях славных и имеющих заслуги перед государством
живет для нас даже после их смерти. Так как его всегда видели
угрюмым, молчаливым, несколько суровым и неопрятным, так как имя он
носил такое, что Добропорядочность казалась врожденной в этой семье 46, то
к нему относились благосклонно и, питая надежду, что он по бескорыстию
будет подражать своим предкам, забывали о роде его матери47. (22) Да и я,
по правде говоря, судьи, никогда не думал, что он отличается преступностью,
наглостью и жестокостью в такой мере, в какой и мне и государству
пришлось это испытать на себе. Что он ничтожный и ненадежный человек,
а его добрая слава с юных лет лишена основания - я знал. И действительно,
выражение его лица скрывало его подлинные намерения, стены его
дома-его позорные поступки, но и то и другое-преграда недолговечная,
да и возведена она была не так, чтобы через нее не могли проникнуть ПЫТАЖвые
взоры.
(X) Мы все были свидетелями его образа жизни, его праздности, бездеятельности;
скрытые в нем пороки были видны тем, кто соприкасался с
.ним ближе; да и его собственные речи давали нам основания судить о его
Речи Цицерона
затаенных чувствах; (23) расхваливал этот ученый человек неведомо какихфилософов;
назвать их по имени он, правда, не мог; однако особенно превозносил
он тех, которые слывут поборниками и поклонниками наслаждения;
какого именно, в какое время и каким образом получаемого, он не спрашивал,
но само слово это впитал всеми частями души и тела: по его словам,
эти самые философы совершенно правильно утверждают, что мудрец делает
все только для себя, что стремиться к государственной деятельности здравомыслящему
человеку не подобает, что самое лучшее-праздная жизнь,
полная и даже переполненная наслаждениями48; а те, которые говорят, чтонадо
строго блюсти свое достоинство, заботиться о государстве, руководствоваться
в течение 'всей своей жизни соображениями долга, а не выгоды,
ради отечества подвергаться опасностям, получать раны, идти на смерть 49,
по его мнению, бредят и сходят с ума. (24) На основании этих постоянных
речей, которые он вел изо дня в день, на основании того, что я видел, с какими
людьми он общался во внутренних покоях своего дома, а также и вви.

ду того, что над самим домом вился дымок, который своим запахом указывал
на что-то недоброе, я решил, что ничего хорошего от этих бездельников.
не дождешься, но что и дурного опасаться нечего. Однако ведь вот как бывает,
судьи: если дать меч маленькому мальчику или немощному и дряхлому
старику, то своею силой он никому вреда не нанесет; но если он направит
оружие на обнаженное тело даже самого храброго мужа, то острый клинок
может и сам поранить его. Так же, когда консульство, подобно мечу, было"
вручено таким немощным и слабосильным людям, эти люди, которые сами
никогда никого не смогли бы даже уколоть, вооруженные именем высшегоимперия,
изрубили беззащитное государство на куски. Они открыто заключили
договор с народным трибуном, чтобы получить от него те провинции,
какие захотят, а войско и деньги в том количестве, в каком им захочется,-
на том условии, что они сначала выдадут государство народному трибуну
поверженным и связанным; договор этот, когда он будет заключен, можнобудет,
по их словам, освятить моей кровью50. (25) Когда это открылось(ведь
столь тяжкое преступление не могло ни быть скрыто, ни оставаться.
неизвестным), тот же самый трибун в одно и то же время объявил рогации:
о моей погибели и о назначении провинций для каждого из консулов поименно51.
(XI) Тогда-то сенат, охваченный беспокойством, вы, римские всадники,
встревоженные, вся Италия, взволнованная, одним словом, все граждане
всех родов и сословий сочли нужным искать помощи для государства, находившегося
под угрозой, у консулов, то есть у высшего империя, хотя, кромебешеного
трибуна, только эти два консула и были гибельным смерчем длягосударства;
ведь они не только не 'пришли на помощь отечеству, падавшему
в пропасть, но даже горевали из-за того, что оно падает слишком медленно.
Все честные люди обращались к ним с сетованиями, их молил сенат,-
/б. В защиту Публия Сестия 111
от них изо дня в день требовали, чтобы они взяли на себя мою защиту.
внесли какое-нибудь предложение и, наконец, доложили обо мне сенату.
Они же не только отказывались сделать это, но даже преследовали своими
насмешками всех виднейших людей из нашего сословия. (26) И вот, когда
внезапно огромное множество людей собралось в Капитолий из всего Рима
и из всей Италии, все признали нужным надеть траурные одежды и защищать
меня любыми средствами как частные лица, потому что официальных
руководителей государство было лишено. В то же самое время сенат собрался
в храме Согласия (именно этот храм был памятником моего консульства
52), причем все сословие плача обратилось с мольбами к консулу в
завитых локонах; ведь другой, лохматый и суровый, намеренно не выходил
из дому. С какой надменностью этот выродок, этот губитель отверг мольбы
славнейшего сословия и слезные просьбы прославленных граждан! А ко мне
самому с каким презрением отнесся этот расхититель отечества! Ибо к чему
говорить "расхититель отцовского достояния"? Его он полностью утратил,
хотя даже торговал собой. Вы подошли к сенату; вы, повторяю, римские
всадники, и все честные люди в траурной одежде бросились в ногираэвратнейшему
своднику, защищая мои гражданские права; затем, когда
атот разбойник отверг ваши мольбы, Луций Нинний, муж чрезвычайной
честности, величия духа, непоколебимости, доложил сенату о положении государства,
и собравшийся в полном составе сенат постановил, в защиту
моих гражданских прав, надеть траур53.
(XII, 27) О, этот день" судьи, роковой для сената и для всех честных
людей, для государства горестный, для меня - ввиду несчастья, постигшего
мою семью,-тяжкий, а в памяти грядущих поколений славный! Ибокакое
более блистательное событие можно привести из всего нашего памятного
нам прошлого, чем тот день, когда в защиту одного гражданина надели
траурные одежды все честные люди по своему единодушному решению
и весь сенат по официальному постановлению? И траур этот был надет не
с целью заступничества, а в знак печали. Ибо кого было просить о заступничестве,
когда траурные одежды носили все, причем достаточно было не
надеть их, чтобы считаться человеком бесчестным? О том, что этот народный
трибун, этот грабитель, покусившийся на все божеское и человеческое,
совершил уже после того, как траур был надет всеми гражданами, пораженными
горем, я и говорить не хочу; ведь он велел знатнейшим юношам, весьма
уважаемым римским всадникам, ходатаям за мое избавление от опасности,
явиться к нему, и его шайка набросилась на них, обнажив мечи и бросая
камни. О консулах говорю я, чья честность должна быть опорой государства.
(28) Задыхаясь, Габиний выбегает из сената-с таким же встревоженным
и расстроенным лицом, какое у него было бы, попади он несколькими
годами ранее в собрание своих заимодавцев; тут же он созывает
народную сходку и-консул! -произносит речь, какой сам Катилина

112 Речи Цицерона
даже после победы, никогда 'бы не произнес: люди заблуждаются,- говорил
он,-думая" что сенат в данное время обладает в государстве какой-то
властью; римские всадники понесут кару за тот день, 'когда они, в мое консульство,
стояли с мечами в руках на капитолийском склоне34; для тех, кто
тогда был в страхе (oil, видимо, имел в виду заговорщиков), пришло время
отомстить за себя. Если 'бы он сказал даже только это одно, он был бы достоин
любой казни; ибо'преступная речь консула сама по себе может потрясти
государство; а что он совершил, вы видите: (29) Луцию Ламяи, который
был глубоко предан мне ввиду моей тесной дружбы с его отцом, а ради
государства даже был готов пойти на смерть, Габиний во время народной
сходки приказал оставить Рим и своим эдиктом повелел ему находиться на
расстоянии не менее двухсот миль от города - только за то, что он осмелился
заступиться за гражданина, за гражданина с большими заслугами, за
друга, за государство5Б.
(XIII) Как же поступить с таким человеком и для чего сохранять ни на
что не годного гражданина, вернее, столь преступного врага06? Ведь оня
уже не говорю о других делах, в которых он замешан вместе со своим
свирепым и мерзким коллегой,-сам виноват уже в том, что изгнал, выслал
из Рима, не говорю - римского всадника, пе говорю - виднейшего и честяейшего
мужа, не говорю-гражданина, бывшего лучшим Другом государству,
яе говорю-человека, именно в то время вместе с сенатом и всеми
честными людьми оплакивавшего падение своего друга и падение государства;
нет, повторяю я, римского гражданина он эдиктом своим, без
всякого суда, будучи консулом, выгнал из отечества. (30) Ведь для союзников
и латинян57 бывало горше всего, если консулы приказывали им покинуть
Рим58, что случалось очень редко. Но тогда для них было возможно
возвращение в их городские общины к их домашним ларам09; это было общим
несчастьем и в нем не заключалось бесчестия для кого-либо лично.
А это что? Консул будет эдиктом своим разлучать римских граждан с их
.богами-пенатами60, изгонять их из отечества, выбирать, кого захочет; поименно
осуждать и выгонять? Если бы Габиний когда-либо мог подумать,
что вы будете вести государственные дела так, как теперь, если бы он поверил,
что в государстве останется хотя бы какое-то подобие или видимость
правосудия" разве он осмелился бы уничтожить в государстве сенат, презреть
мольбы римских всадников, словом, подавить необычными и неслыханными
эдиктами всеобщие права и свободу?
(31) Хотя вы, судьи, слушаете меня очень внимательно и весьма благосклонно,
но я все же боюсь, что некоторые из вас не понимают, к чему клонится
эта моя столь длинная и столь издалека начатая речь, вернее, какое
.отношение к делу Публия Сестия имеют проступки тех людей, которые
истерзали государство еще до его трибуната. Но я поставил себе целью доказать,
что все намерения Публия Сестия и смысл всего его трибуната све?5.
В защиту Публия Осетия 113
лись к тому, чтобы, насколько возможно, лечить раны поверженного и погубленного
государства. И если вам покажется, что я, повествуя об этих
ранах, буду говорить слишком много о себе самом, простите мне это. Ведь
и вы и все честпые люди признали несчастье, постигшее меня, величайшей
раной, нанесенной государству; значит, Публий Сестнй обвиняется не по
своему, а по моему делу. Так как он обратил все силы своего трибуната на
то, чтобы 'восстановить меня в правах, то мое дело, касающееся прошлого,
должно быть связано с его нынешней защитой.
(XIV, 32) Итак, сенат горевал, граждане скорбели, по официально
принятому решению надев траурные одежды. В Италии не было ни одного
муниципия, ни одной колонии61, ни одной префектуры62, в Риме-ни одного
общества откупщиков, ни одной коллегии или собрания, или вообще
какого-либо общего совещания, которое бы тогда не приняло самого почетного
для меня решения о моем восстановлении в правах, как вдруг оба консула
эдиктом своим велят сенаторам снова надеть обычное платье. Какой
консул когда-либо препятствовал сенату следовать его собственным постановлениям,
какой тиранн запрещал несчастным горевать? Неужели тебе,
Писон (о Габинии и говорить не стоит), мало того, что ты, обманывая людей,
'пренебрег волей сената, презрел советы всех честных людей, предал
государство, опозорил имя консула? И ты еще осмелился издать эдикт,
запрещающий людям горевать о несчастье, постигшем меня, их самих, государство,
и выражать свою ско-рбь ношением траурных одежд? Для чего
бы они ни надели этот траур-для выражения ли печали или же для
Заступничества за ме-дЯр- существовал ли когда-либо такой жестокий человек,
который бы стйл препятствовать кому-либо горевать о себе или умолять
других? (33) Разве люди не имеют обыкновения по своему собственному
почину 'надевать траур, когда их друзья в опасности? В твою
собственную защиту, Писон, разве никто не наденет его6Э? Даже те, кого
ты сам послал как своих легатов, не говорю уже - без постановления
сената, нет, даже против его воли?

Итак, кто захочет, тот будет, быть может, оплакивать падение пропащего
человека и предателя государства, а оплакивать гражданина, пользующегося
величайшей благосклонностью всех честных людей, имеющего
огромные заслуги, спасителя государства, когда и ему самому, а с ним
вместе и государству угрожает опасность, сенату разрешено не будет? И те
же консулы,-если только следует называть консулами тех, кого все считают
необходимым вычеркнуть, не говорю - из памяти, но даже вз
фаст51,-уже после заключения договора о провинциях, когда та же сашя
фурия, тот же губитель отечества предоставил им слово на народной сходке
во Фламиниевом циркее5, среди ваших сильнейших стонов, своими речами
и голосованием одобрили все то, что тогда предлагалось во вред юк и в
ущерб государству.
8 Цицерон? т. II. Речи
114 Речи Цицерона
(XV) При безучастном отношении тех же консулов и у них на глазах
был предложен закон о том, чтобы не имели силы авспиции, чтобы никто не
совершал обнунциации, чтобы никто не совершал интерцессии при издании
закона, чтобы дозволялось предлагать закон во все присутственные дни,
чтобы не имели силы ни Элиев закон, ни Фуфиев закон66. Кто нс понимает,
что одной этой рогацией был уничтожен весь государственный строя? (34)
На глазах у тех же консулов перед Аврелиевым трибуналом67, под предлогом
учреждения коллегий58, вербовали рабов, причем людей переписывали
по кварталам, распределяли на десятки, призывали к насилию, к стычкам,
к резне, к грабежу. При тех же консулах открыто доставляли оружие
в храм Кастора, разбирали ступени этого храма G9, вооруженные люди занимали
форум и места народных сходок, людей убивали и побивали камнями;
не существовало ни сената, ни прочих должностных лиц; один человек, опираясь
на вооруженных разбойников, обладал всей полнотой власти, причем
сам он не имел какой-либо особой силы, но после того 'как он посредством
договора о провинциях заставил обоих консулов предать государство, он
стал глумиться над всеми, чувствовал себя властелином, иным давал обещания,
многих держал в руках, запугивая их и наводя на них страх,
а еще большее число людей заманивал надеждами и посулами.
(35) При таком положении вещей, судьи, хотя у сената и не было руководителей,
а вместо руководителей были предатели или, вернее, явные враги;
хотя консулы привлекали римских всадников к суду, отвергали решения
всей Италии, одних отправляли в ссылку поименно, других запугивали
угрозами и опасностью; хотя в храмах было оружие, а на форуме-вооруженные
люди, причем консулы не скрывали этого, храня молчание, а одобряли
в своих речах и при голосовании; хотя все мы видели Рим, правда,
еще не уничтоженным и разрушенным, но уже захваченным и покоренный,-
все же, при такой глубокой преданности честных людей, судьи, я
устоял бы против этих несчастий, как велики они ни были; но другие опасения,
другие заботы и подозрения повлияли на меня.
(XVI. 36) Я изложу сегодня, судьи, все доводы, оправдывающие мое
поведение я мое решение, и, колечно, не обману ни вашего пристального внимания,
с каким вы меня слушаете, ни, во всяком случае, ожиданий этого
многолюдного собрания, какого, насколько я помню, ни при одном суде не
бывало. Ведь если в столь честном деле, 'при таком большом рвении сената,
при столь исключительном единодушии всех честных людей, 'при такой готовности
[всаднического сословия], словом, когда вся Италия шла на любые
испытания, я отступил перед бешенством 'подлейшего народного трибуна
и испугался ненадежности и наглости презренных консулов, то я был,
признаю это, слишком робок, пал духом и растерялся. (37) Было ли какоелибо
сходство между моим положением и положением Квинта Метелла70?
Хотя все честные люди и одобряли его решение, однако ни сенат официаль/о.
В защиту Публия Сесгця 115
но, ни какое-либо сословие в отдельности, ни вся Италия не поддержали
его своими постановлениями. Ведь он, так сказать, имел в виду скорее свою
собственную славу, чем очевидное для всех благо государства, когда он
один отказался поклясться в соблюдении закона, проведенного насильственным
путем. Словом, он, по-видимому, проявил такую непоколебимость с той
целью, чтобы, поступившись любовью к отечеству, приобрести славу человека
стойкого. Ведь ему предстояло иметь дело с непобедимым войском Гая
Мария; недругом его был Гай Марий, спаситель отечества, бывший тогда
консулом уже в шестой раз71. Е-му предстояло иметь дело с Луцием Сатурнином,
народным трибуном во второй раз, человеком бдительным и выступавшим
на стороне народа-хотя и недостаточно сдержанно, но, во всяком
случае, преданно и бескорыстно. Квянт Метелл удалился, дабы в случае
своего поражения не пасть с позором от руки храбрых мужей или же в
случае своей победы не отнять у государства многих храбрых граждан. (38)
Что касается моего дела, то сенат азялся за него открыто, сословие всадников-ревностно,
вся Италия-официально72, все честные люди-каждый
в отдельности и 'весьма рьяно. Я совершил такие деяния, которые
принадлежат не мне одному; нет, я был руководителем всеобщей воли,
и они не составляют мою личную славу, а имеют целью общую неприкосновенность
всех граждан и, можно сказать, народов. Я совершил их, твердо
реря, что все люди всегда должны будут меня одобрять и защищать.

(XVII) Но мне предстояла борьба не с победоносным войском, а со
сбродом наймитов, подстрекаемых на разграбление Рима; противником моим
был не Гай Марий, гроза для врагов, надежда и опора отчизны, а два опасных
чудовища, которых нищета, огромные долги, ничтожность и бесчестность
отдали во власть73 народному трибуну связанными по рукам
и по ногам. (39) И мне предстояло иметь дело не с Сатурнином, который,
зная, что снабжение хлебом отнято у него, квестора в Остии74, с целью
опорочить его и передано Марку Скавру, 'первсхприсутствующему в сенате
и первому среди граждан, с большой решимостью пытался отомстить за
свою обиду, а с любовником богатых фигляров, с сожителем родной сестры,
со жрецом блудодеяний75, с отравителем7а, с подделывателем завещаний,
с убийцей из-за угла, с разбойником. Я не опасался, что в случае,
если я одолею этих людей вооруженной силой,- а это было легко сделать
и следовало сделать, причем этого требовали от меня честнейшие и храбрейшие
граждане,-кто-нибудь станет либо укорять меня за то, что я прибег
к насилию, чтобы отразить насилие, либо горевать о смерти пропа,щих
граждан, вернее, внутренних врагов. Но на меня подействовало вот
что: на всех народные сходках этот безумный вопил, что все, что он делает
во вред мне, исходит от Гнея Помпея, прославленного мужа, которых и
ныне мой лучший друг и ранее был им, пока мог77. Марка Красса" храбрейшего
мужа, с которым я был также связан теснейшими дружескими
8*
Речи Цицерона
отношениями, этот губитель изображал крайне враждебным моему делуА
Гая Цезаря, который без какой бы то ни было моей вины захотел держаться
в стороне от моего дела, тот же Публий Клодий называл на ежедневных
народных сходках злейшим недругом моему восстановлению в правах.
(40) Он говорил, что, принимая решения, будет прибегать к ним троим
как к советчикам и помощникам в действиях; один из них78, по его словам,
располагал в Италии огромным войском, двое других, которые тогда были
частными лицами, могли - если бы захотели - стать во главе войска и снарядить
его; они, говорил он, именно так и собирались поступить. И не судом
народа, не борьбой на каком-либо законном основании 79, не разбирательством
или же привлечением к суду угрожал он мне, а насилием" оружием,
войском, императорами 80, войной.
(XVIII) И что же? Неужели же речь недруга, особенно столь лишенная
оснований, столь бесчестно обращенная лротив прославленных мужей,
подействовала на меня? Нет, не речь его на меня подействовала, а молчание
тех, на кого эта столь бесчестная речь ссылалась; 'молчали они тогда, правда,
по другим причинам, -но людям, боящимся всего, казалось, что они молчанием
своим говорят, не опровергая 'соглашаются. Но они, думая, что указы
и распоряжения минувшего года 81 подрываются преторами, отменяются
сенатом и первыми среди граждан людьми, поддались страху и, не желая
рвать отношений с влиятельным в народе трибуном, говорили, что опасности,
угрожающие лично им, для них страшнее, чем опасности, угрожающие
мне. (41) Но все же Красе утверждал, что за мое дело должны взяться
консулы, а Помпеи умолял их о покровительства и заявлял, что он, будучи
даже частным лицом, не оставит официально начатого дела без
внимания. Этому мужу, преданному -мне, горячо желавшему спасти государство,
известные люди, нарочито подосланные 'в мой дом, посоветовали
быть более осторожным и сказали, что у меня в доме подготовлено покушение
на его жизнь; одни возбудили в нем это подозрение, посылая ему письЙ9
"
ма, другие - через вестников, третьи °" - при личной встрече, поэтому хотя
он, несомненно, ничуть не опасался меня, все же считал нужным остерегаться
их самих - как бы они, прикрывшись моим именем, не затеяли чегонибудь
против него. Что касается самого Цезаря, которого люди, не знавшие
истинного положения 'вещей, считали особенно разгневанным на меня,
то он стоял у городских ворот и был облечен имтгерием; в Италии было его
войско, а в этом войске он дал назначение брату того самого народного трибуна,
моего недруга.
(XIX, 42) И вот, когда я видел-ведь это и вовсе не было тайной,-
что сенат, без которого государство существовать не может, вообще отстранен
от государственных дел; что консулы, которые должны быть руководителями
государственного совета, довели дело до того, что государственный
совет совершенно уничтожен ими самими; что тех, кто был наиболее
!8. В защиту Публия Сестия 117

могуществен i на всех народных сходках выставляют как вдохновителей
расправы со мной (это была ложь, но устрашающая); что на сходках изо
дня в день произносятся речи против меня; что ни в мою защиту, ни в защиту
государства никто не возвышает голоса; что знамена легионов, по мнению
многих, грозят вашему существованию и благосостоянию (это было неверно,
но так все-таки думали); что прежние силы заговорщиков и рассеянный
и 'побежденный отряд негодяев Катилины снова собраны при новом вожаке
8& и при неожиданном обороте дел,- когда я все это видел, что было
делать мне, судьи? Ведь тогда, знаю я, не ваша преданность изменила
мне, а, можно сказать, моя изменила вам. (43) Возможно ли было мне, частному
лицу, браться за оружие против народного трибуна? Если бы бесчестных
людей победили честные, а храбрые-малодушных; если бы был
убит тот человек, которого только смерть могла излечить от его намерения
погубить государство, что произошло бы в дальнейшем? Кто поручился бы
за будущее? Кто, наконец, мог сомневаться в том, что консулы выступят
в качестве защитников трибуна 'и мстителей за его 'кровь, особенно если она
будет пролита при отсутствии официального решения80? Ведь кто-то уже
сказал на народной сходке, что я должен либо однажды погибнуть, либо
дважды победить. Что означало это "дважды победить"? Конечно, одно:
что я, сразившись не на жизнь, а на смерть с обезумевшим народным трибуном,
должен буду биться с консулами и другими мстителями за него.
(44) Но даже если бы мне пришлось погибнуть, а не получить рану, для
меня излечимую, но смертельную для того, кто ее нанесет, я, право, все гке
предпочел бы однажды погибнуть, судьи, а не дважды победить. Ведь эта
вторая борьба была бы такова, что мы, кем бы мы ни оказались.- побежденными
или победителями,- не смогли бы сохранить наше государство в
целости. А если бы я при первом же столкновении пал на форуме вместе со
многими честными мужами, побежденный 'насильственными действиями
трибуна? Консулы, я полагаю, созвали бы сенат, который они ранее полностью
отстранили от государственных дел; они призвали бы к защите государства
оружием, они, которые даже ношением траура не позволили его защищать;
после моей гибели они порвали бы с народным трибуном, хотя
до того они условились, что час моего уничтожения будет часом их вознаграждения.
(XX, 45) И вот, мне, без всякого сомнения, оставалось одно то, что, пожалуй,
сказал бы всякий храбрый, решительный муж, сильный духом:
Дал бы ты отпор, отбросил, Встретил бы ты смерть в сраженье8Г!
Привожу в свидетели тебя, повторяю, тебя, отчизна, и вас, пенаты и боги
отцов,-ради ваших жилищ и храмов, ради благополучия своих сограждан,
которое всегда было м.не дороже жизни, уклонился я от схватки и от
резни. И в самом деле, судьи, если бы случилось так, что во время моего
Речи Цицерона
плавания на корабле вместе с друзьями на наш корабль напали со всех сторон
многочисленные морские разбойники и стали угрожать кораблю уничтожением,
если им 'не выдадут одного меня, то, даже если бы мои спутники
отказали им в этом и предпочли погибнуть вместе со мной, лишь бы не выдавать
меня врагам, я скорее сам бросился бы в пучину, чтобы спасти других,
а не обрек бы столь преданных мне людей на верную смерть и даже не подверг
бы их жизнь большой опасности. (46) Но так как после того как из
рук сената вырвали кормило, а на наш государственный корабль, носившийся
в открытом море по бурным волнам мятежей и раздоров, по-видимому,
собиралось налететь столько вооруженных судов, если бы не выдали меня
одного; так как нам угрожали проскрипцией, резней и грабежом; так как
одни меня не защищали, опасаясь за себя, других возбуждала их дикая
ненависть к честным людям, третьи завидовали, четвертые думали, что
я стою на их пути, пятые хотели отомстить мне за какую-то обиду, шестые
ненавидели само государство, нынешнее прочное положение 'честных людей
и спокойствие и именно по этим причинам, столь многочисленным и столь
различным, требовали только моей выдачи,- то должен ли был я дать
решительный бой, не скажу-с роковым исходом, JIO, во всяком случае,
с опасностью для вас и для ваших детей, вместо того. чтобы одному за всех
взять на себя и претерпеть то, что угрожало всем?
(XXI, 47) "Побеждены были бы бесчестные люди". Но ведь это были
граждане; но они были бы побеждены вооруженной силой, побеждены частным
лицом-тем человеком, который, даже как консул, спас государство.
не взявшись за оружие. А если бы побеждены были честные люди, то кто
уцелел бы? Не ясно ли вам, что государство попало бы в руки рабов? Или
мне самому, как некоторые думают, следовало, не дрогнув, идти на смерть?

Но разве от смерти я тогда уклонялся? Не было ли у меня какой-то цели,
которую я считал более желанной для себя? Или же я, совершая столь
великие деяния среди такого множества бесчестных людей, не видел перед
собой смерти, не видел изгнания? Наконец, разве в то время, когда я совершал
эти деяния, я не предрекал всего этого, словно ниспосланного мне
роком? Или мне, среди такого плача моих родных, при такой разлуке, в такой
горе, при такой утрате всего того, что мне дала природа или судьба88,
стоило держаться за жизнь? Так ли неопытен был я, так ли несведущ, так
ли нерассудителен и неразумен? Неужели я ничего не слышал, ничего не видел.
ничего не донимал сам, читая и наблюдая; неужели я не знал, что путь
жизни короток, а путь славы вечен, что, хотя смерть и определена всем людям,
надо жизнь свою, подчиненную необходимости, желать отдать отчизне,
а не сберегать до ее естественного 'конца? Разве я не знал, что между мудрейшими
людьми был спор? Одни говорили, что души и чувства людей
уничтожаются смертью; другие-что умы мудрых и храбрых мужей больше
всего чувствуют и бывают сильны именно тогда, когда покинут тело89: что
?б. В защиту Публия Сестия 119
первого - утраты сознания -избегать не следует, а второго - лучшего сознания-следует
даже желать. (48) Наконец, после того как я всегда оценивал
все поступки сообразно с их достоинством и полагал, что человеку в
его жизни не следует добиваться ничего, что не связано с этам достоинством,
подобало л'и мне, консуляру, совершившему такие великие деяния, бояться
смерти, которую в Афинах ради отчизны презрели даже девушки,
дочери, если не ошибаюсь, царя Эрехфея90,-тем более, что я-гражданин
того города, откуда происходил Гай Муций, пришедший один в лагерь
царя Порсенны 'и, глядя в лицо смерти, пытавшийся его убить91; города, откуда
вышли Публии Деции92, а они-сначала отец, а через несколько лет
и сын, наделенный доблестью отца,- построив войско, обрекли себя на
смерть ради опасения и победи римского народа; того города, откуда произошло
бесчисленное множество других людей, одни из 'которых ради славы,
другие во избежание поаора, в разных войнах с полным присутствием
духа шли на смерть; среди этих граждан, как я сам помню, был отец этого
вот Марка Красса, храбрейший муж, который, дабы, оставаясь в живых, не
видеть своего недруга победителем, лишил себя жизни той же рукой, какой
Q4
он так часто приносил смерть врагам .
(XXII, 49) Обдумывая все это я многое другое, я понимал одно: если
моя смерть нанесет делу государства последний удар, то впредь никто никогда
не решится взять на себя защиту государства от бесчестных граждан;
поэтому, казалось мне, не только в случае, если я буду убит, но даже в случае,
если я умру от болезни, вместе со мной погибнет образцовый пример
того, как надо спасать государство. В самом деле, если бы я не был восстановлен
в своих правах сенатом, римским народом и столь великим рвением
всех честных людей,- а этого, конечно, не могло бы случиться, если
бы я был убит,-то кто осмелился бы когда-либо заниматься в какой-то
мере государственной деятельностью, рискуя вызвать к себе малейшую недоброжелательность?
Итак, я спас государство отъездом своим, судьи! Ценой
своей скорби и горя избавил я вас и ваших детей от резни, от разорения,
от поджогов и грабежей; я один спас государство дважды: в первый разсвоими
славными деяниями, во второй раз - своим несчастьем. Говоря об
этом, я никогда не стану отрицать, что я - человек, и хвалиться тем, что я,
лишенный общения с лучшим из братьев, с горячо любимыми детьми, с глубоко
преданной мне женой, не имея возможности 'видеть 'вас и отечество, не
пользуясь подобающим мне почетом, не испытывал скорби. Если бы это
было так, если б я ради вас покинул то, что для меня не представляло никакой
ценности, то разве это было бы благодеянием, оказанным вам ыно"^
По крайней мере, по моему мнению, самым верным доказательством нося
лтобви к отчизне должно быть следующее: хотя я и не мог быть разлучен
с ней, не испытывая величайшего горя, я предпочел претерпеть это горе,
только бы не позволить бесчестным людям 'поколебать основы государства.
Речи Цицерона
II HI -ill!
(50) Я помнил, судьи, что муж, вдохновленный богами и рожденный там же,
где и я, на благо нашей державы,- Гай Марий 94, будучи глубоким стариком,
бежал, уступив почти законной вооруженной силе; сначала он скрывался,
погрузившись всем своим старческим телом в болота, затем искал
убежища у сострадательных жалких, бедных жителей Минтурн, а оттуда бежал
на утлом судне, избегая всех гаваней и стран, и пристал 'к пустыннсйшему
берегу Африки. Но он спасался, дабы не остаться 'неотмщенным, пчтал
шаткие надежды и сохранил свою жизнь на 'погибель государству у5; что
касается меня, жизнь которого-'как многие в мое отсутствие говорили в
сенате - была залогом спасения государства, меня, который по этой причине
на основании решения сената консульскими 'посланиями был поручен
попечению чужеземных народов, то разве я, если бы расстался с жизнью,
не предал бы дела государства? Ведь теперь, после моего восстановления в
правах, вместе со мной жив пример верности гражданскому долгу. Если он
сохранит бессмертие, неужели кто-нибудь не поймет, что бессмертным будет
и 'наше государство?

(XXIII, 51) Ведь войны за рубежом, против царей, племен и народов
прекратились уже настолько давно96, что мы находимся в прекрасных отношениях
с тема, кого считаем замиренными; ведь победы на войне почти
ни на 'кого яе навлекали ненависти граждан. Напротив, внутренним смутам
и замыслам преступных граждан давать отпор приходится часто и против
этой опасности надо в государстве закреплять целебное средство, а оно было
бы полностью утрачено, если бы моя гибель лишила сенат и римский народ
возможности выражать свою скорбь по мне. Поэтому советую вам, юноши,
и по праву наставляю вас, стремящихся к высокому положению, к государственной
деятельности, к славе: если необходимость когда-либо призовет
вас к защите государства от бесчестных граждан, не будьте медлительны и,
памятуя о моей 'злосчастной судьбе, не бойтесь принять мужественное решение.
(52) Во-первых" никому яе грозит 'опасность 'когда-либо столкнуться
с такими консулами, особенно если они получат должное возмездие. Во-вторых,
ни одян бесчестный человек, надеюсь, никогда уже не скажет, что покушается
на государственный строй 'по указанию и с помощью честных людей
- причем сами эти люди молчлт.- и не станет запугивать граждан,
носящих тоги, вооруженной силой, а у императора, стоящего у городских
ворот, не будет законного основания допускать, чтобы в целях устрашения
лживо злоупотребляли его именем. Наконец, никогда не будет так угнетен
сенат, чтобы даже умолять и горевать не мог он; никогда не будет до такой
степени сковано всадническое сословие, чтобы римских всадников консул
мог высылать. Хотя все это, а также и другое, даже гораздо большее, о чем
я намеренно умалчиваю, и произошло, однако мое прежиее 'почетное положение,
как видите, после кратковременного несчастья мне возвращено голосом
государства.
18. В защиту Публия Сестия 121
(XXIV, 53) Итак (хочу вернуться к тому, что я себе наметил во всей
этой речи,- 'к происшедшему в тот год уничтожению государства вследствие
преступления консулов), прежде всего в тот самый день, роковой
для меня и горестный для всех честных людей,- после того как я
вырвался из объятий отчизны и скрылся от вас и, в страхе перед опасностью,
угрожавшей вам, а не мне, отступил перед бешенством Публия Клодия,
перед его преступностью, вероломством, оружием, угрозами и покинул
отчизну, которую любил больше всего, именно из любви к ней. когда мою
столь ужасную, столь тяжкую, столь неожиданную участь оплакивали не
только люди, но и дома и храмы Рима, когда никто из вас не хотел смотреть
на форум, на Курию, на дневной свет,-в тот самый, повторяю, день (я говорю-день,
нет, в тот же час, вернее, даже в то же мгновение) была совершена
рогация о гибели моей и государства и о провинциях для Габиния и
Писона. О, бессмертные боги, стражи и хранители нашего города и нашей
державы, каких только чудовищных поступков, каких только злодеяний
не видели вы в этом государстве! Был изгнан тот гражданин, который, на
основании суждения сената97, вместе со всеми честными людьми защитил
государство, был изгнан не за какое-либо другое, а именно за это преступление;
изгнан был он без суда, насильственно, камнями, мечом, наконец,
натравленными на него, рабами. Закон был проведен, когда форум был пуст,
покинут и отдан во власть убийцам и рабам, и это был тот закон, из-за которого
сенат, дабы воспрепятствовать его изданию, надел траурные одежды.
(54) При таком сильном смятении среди граждан консулы не стали ждать,
чтобы между моей гибелью и их обогащением прошла хотя бы одна ночь;
как только мне был нанесен удар, они тотчас же прилетели пить мою кровь
и, хотя государство еще дышало, совлекать с него доспехи. Умалчиваю
о ликовании, о пиршествах, о дележе эрария, о подачках, о надеждах, о посулах,
о добыче, о радости для немногих среди всеобщего горя. Мучили мою
жену, детей моих искали, чтобы убить их98; моего зятя,-зятя, носившего
имя Пнсона!-бросившегося с мольбой к ногам Писона-консула, оттолкнули;
имущество мое грабили и перетаскивали к консулам; мой дом на Палатине
горел; консулы пировали. Даже если мои несчастья их радовали, опасность,
угрожавшая Риму, все же должна была бы взволновать их.
(XXV, 55) Но дабы мне уже покончить со своим делом -вспомните об
остальных язвах того года (ибо так вам легче будет понять, сколь многих
лекарств ожидало государство от должностных лиц последующего года):
о множестве законов - как о тех, которые были пр&ведены, так особенно о
тех, которые были объявлены. Ведь в то время, когда эти консулы, сказать
ли мне - "молчали"? - нет, даже одобряли, были проведены законы о том.
чтобы цеи30?"406 замечание и важнейшее решение неприкосновенненшего
должностного лица были в государстве отменены"; чтобы, 'вопреки постановлению
сената, не только были восстановлены 'памятные нам прежние

Речи Цицерона
коллегии, но чтобы, по воле одного гладиатора, было основано бесчисленное
множество новых других коллегий; чтобы с уничтожением платы в шесть
ассов с третью была отменена 'почти пятая часть государственных доходов
100; чтобы Габинию вместо его Киликии, которую он выговорил себе,
если предаст государство" была отдана Сирия и чтобы этому одному кутиле
была предоставлена возможность дважды обсуждать одно и то же дело и
уже после того, как закон был предложен, обменять провинцию на основании
нового закона.
(XXVI, 56) Не насаюсь того закона, который уже одной рогацией уничтожил
все права религиозных запретов, авспиций, властей, все существующие
законы о праве и времени предложения законов 101; не касаюсь всего
внутреннего развала; мы "видели, 'что даже чужеземные народы пришли в
ужас от безумия, разразившегося в этот год. На основании закона, проведенного
трибуном 10Я, пессинунтский жрец Великой Матери был изгнан и
лишен жречества, а храм, 'где совершались священнейшие и древнейшие обряды,
был за большие деньги продан Брогитару los, человеку мерзкому и недостойному
этой святыни,- тем более, что он добивался ее не для почитания,
а для осквернения. Но 'народным собранием были объявлены царями
те, кто этого никогда не посмел бы потребовать даже от сената; были
возвращены в Византии104 изгнанники, осужденные по суду, а неосужденных
граждан тем временем изгоняли из государства. (57) Царь Птолемей,
хотя и не получивший еще от сената почетного имени союзника103, все же
приходился братом тому царю, который, находясь в таком же положении,
был удостоен сенатом этого почета; Птолемей этот был такого же происхождения,
имел тех же предков, причем союзнические отношения с ним были
столь же давними, словом, это был царь, если еще не союзник, то все же и
не враг; пользуясь миром, покоем, полагаясь на державу римского народа,
он в царственном спокойствии безраздельно владел отцовским и дедовским
царством. И вот, когда он ни о чем не помышлял, ничего не подозревал, насчет
него при голосовании тех же наймитов было предложено, чтобы он,
восседающий на престоле в пурпурной одежде, с жезлом и всеми знаками
царского достоинства, был передан государственному глашатаю и чтобы, по
повелению римского народа, который привык возвращать царства даже царям,
побежденным во дремя войны, дружественный царь, без упоминания о
каком-либо беззаконии с его стороны, 'без предъявления ему каких-либо требовании
т, был взят в казну вместе со всем своим имуществом.
(XXVII, 58) Много прискорбных, много позорных, много тревожных событий
принес нам этот год. Но наиболее сходным со злодеянием этих свирепых
людей, от которого я пострадал, пожалуй, можно по справедливости
назвать следующее: предки наши повелели Антиоху Великому !07, побежденному
ими в многотрудной войне на суше и на море, царствовать в пределах
хребта Тавра; Азию, которую они отняли у него, они передали
18. В защиту Публия Сестия 123
Атталу 108, дабы он царствовал в ней; сами мы недавно вели тяжелую и продолжительную
войну с армянским царем Тиграном 10Э, так как он, беззакониями
своими по отношению к нашим союзникам, можно сказать, пошел
войной на нас. Он и сам был нашим заклятым врагом и, кроме того, своими
силами и в своем царстве защитил Митридата, 'злейшего врага нашей державы,
вытесненного нами из Понта; будучи отброшен Луцием Лукуллом,
выдающимся мужем и императором, Тигран все же сохранил вместе с остатками
своих войск свою вражду к нам и свои прежние намерения. Гней
Помпеи, увидев его в своем лагере умолявшим и распростертым 'на земле,
поднял его и снова надел на него царскую диадему п0, которую царь снял с
головы; потребовав выполнения определенных условий, Помпеи повелел ему
царствовать, причем решил, что и для него самого и для нашей державы посадить
царя на престол 'будет не менее славным делом, чем заключить его в
оковы ш. (59) [Итак, армянский царь], который и сам был врагом римского
.народа и принял его злейшего врага в свое царство, с нами сразился, вступил
в бой, чуть ли не поспорил о владычестве, ныне царствует, причем своими
просьбами он добился того самого имени друга и союзника, которое
оскорбил оружием, а несчастный царь Кипра, всегда бывший нашим другом,
нашим союзником, о котором ни сенату, ни нашим императорам никогда не
было сообщено ни одного сколько-нибудь тяжкого подозрения, был, как говорится,
"-живым и зрячим" взят в казну вместе со всем своим достоянием.
Клк же могут быть уверены в своей судьбе другие цари, видя на пргимере
этого злосчастного года, что 'при посредстве любого трибуна и нескольких
сотен наймитов их возможно лишить их достояния и отнять у них царство?
(XXVIII, 60) Но даже славное имя Марка Катона пожелали запятнать
поручением люди, не ведавшие, сколь сильны стойкость, неподкупность и
величие духа, сколь сильна, наконец, доблесть, которая и в бурную непогоду
бывает спокойна и светит во мраке, а 'изгнанная остается нерушимой и хранится
в отечестве, сияет своим собственным блеском и не может быть затемнена
мерзкими поступками других людей. Не возвеличить Марка Катона,
а выслать его считали они нужным, не возложить, а взвалить на него
это поручение. Ибо они открыто говорили на народной сходке, что вырвали
язык у Марка Катона, всегда слишком свободно высказывавшегося против
чрезвычайных полномочий 112. Вскоре они, надеюсь, 'почувствуют, что
свобода эта сохраняется и что она - если только будет возможно - станет
даже большей, так как Марк Катон, даже отчаявшись в 'возможности принести
пользу своим личным авторитетом, все же сразился с этими консулами
самим голосом своим, выражавшим скорбь, а после моего отъезда,
оплакивая падение мое и государства, 'напал на Писона в таких выражениях,
что этот 'пропащий и бесстыдный человек чуть ли не начал сожалеть о том,
что добился наместничества. (61) Почему же Катон повиновался ротации?

Словно он уже и ранее не клялся соблюдать и некоторые другие законы 113,
Речи Цицерона
которые он считал тоже предложенными несправедливо! Он не вступил в
открытую борьбу с безрассудными действиями с тем, чтобы государство без
всякой для себя пользы не лишилось такого гражданина, как он п4. Когда
он, в мое консульство, был избран в народные трибуны, он подверг свою
жизнь опасности; 'внося 'предложение "5, вызвавшее сильное недовольство,
он предвидел, что может поплатиться за него своими гражданскими правами:
он выступил резко, действовал решительно; что чувствовал, то и высказал
открыто, был предводителем, вдохновителем, исполнителем во время тех
общеизвестных событий-не потому, что не видел опасности, угрожавшей
ему самому, но так как он во время такой сильной бури в государстве считал
нужны" не думать ни о чем другом, кроме опасностей, угрожавших государству.
(XXIX, 62) Затем он стал трибуном. К чему говорить мне о его исключительном
величии духа и необычайной доблести? Вы помните тот день,
когда он (в этот день храм был захвачен его коллегой, 'и все мы боялись за
жизнь такого мужа и гражданина) с необычайной твердостью духа пришел
в храм и услокоил кричавших людей своим авторитетом, а нападение бесчестных
отразил своей доблестью п6. Он тогда пошел навстречу опасности,
по сделал это по причине, о значительности которой 'мне теперь нет необходимости
говорить. Но если бы он не повиновался той преступнейшей рогации
о Кипре, государство было бы запятнано позором отнюдь не в меньшей
степени; ведь рогация о самом Катоне, с упоминанием его по имени, была совершена
уже после того, как царство было взято в казну. И вы сомневаетесь
в том, что к Катону, отвергни он это 'поручение, была бы применена
сила. так как показалось, что он один подрывает все, что было принято в
этот год? (63) При этом он понимал также и следующее: коль скоро наше
государство уже было запятнано взятием царства в казну, а этого пятна
никто смыть не мог, то было полезнее, чтобы добро, которое могло бы достаться
государству после всех зол, взял :под свою охрану oil сам. а не ктолибо
другой. И какая бы люоая другая сила ни изгнала его из нашего города,
он все равно перенес бы это спокойно. И в самом деле, как мог он,
годом ранее 117 отказывавшийся бывать в сенате, 'где он все же видел бы
меня участником своих государственных замыслов, спокойно оставаться
'в этом городе, после того как был изгнан я и в моем лице были осуждены
как весь сенат, так и его собственное предложение? Нет, он отступил перед
тем'и же обстоятельствами, что и я, перед бешенством того же человека,
перед теми же консулами, перед теми же угрозами, кознями и опасностями.
Бедствие я испытал большее, огорчение он - не меньшее.
(XXX, 64) На столь многочисленные и столь великие беззакония по
отношению к союзникам, царям, -независимым городским общинам Ils консулы
обязаны были заявить жалобу; ведь покровительству именно этих должностных
лиц всегда поручались цари и чужеземные народы. Но прозвучал
78. В защиту Публия Сестия

125

ли хоть раз голос консулов? Впрочем, кто стал бы их слушать, даже если бы
они захотели жаловаться в полный голос? Да и разве пожалели бы о судьбе
кипрского царя те люди, которые меня, гражданина, ни 'в чем не обвиненного,
страдавшего во имя отечества, 'не только не защитили, тгока я еще
твердо держался на ногах, но даже не заслонили, когда я уже был повергнут
наземь? Я 'отступил-если вы утверждаете, что плебс был мне вражвсеобщий
переворот-перед обстоятельствами; если подготовлялось насилие-перед
оружием; если в деле были замешаны должностные лицаперед
сговором; если существовала опасность для граждан-ради блага государства.
(65) Почему тогда, когда предлагали проскрипцию о правах
гражданина119 (уж не стану обсуждать, какого именно гражданина) и об
его имуществе (хотя священными законами и Двенадцатью таблицами установлено,
что предлагать привилегию 120 о ком бы то ни было и совершать
рогацию, касающуюся всей полноты гражданских прав, можно только в
центуриатских комициях 121), голоса консулов слышно не было, почему в тот
год-насколько это зависело от тех двух губителен нашей державы-было
постановлено, что в собрании\22, устроенном народным трибуном, возможно
при посредстве мятежных наймитов на законном основании назвать имя любого
гражданина и изгнать его из государства?
(66) Какие законы были объявлены в тот год, что многим сулили, что
записывали, на что надеялись, что замышляли - стоит ли мне обо всем этом
говорить? Какое место ни земле не было уже распределено и предназначено
тому или иному? Возможно ли было измыслить, пожелать, выдумать какоелибо
официальное поручение, которое бы не было уже 'предоставлено и расписано?

Какой только вид империя, вернее, какие только полномочия, какой
только способ бить монету и выколачивать деньги не был изобретен?
В какой области или в 'каком краю на земле, если только они были скольконибудь
обширны, не было устроено царства? Какой царь не считал нужным
в тот год либо купить то, чего у него не было, либо выкупить то, что у него
было? Кто только у сената не выпрашивал наместничества, денег 123, должности
легата? Для людей, осужденных за насильственные действия 124, подготовлялось
восстановление в правах, соискание консульства - для самого
"священнослужителя", знаменитого сторонника народа. Это удручало честных
людей, обнадеживало бесчестных; это все проводил народный трибун,
а консулы помогали.
(XXXI, 67) При таких обстоятельствах Гней Помпеи, наконец,- поззве,
чем он сам хотел, и к 'крайнему неудовольствию тех, кто своими советами и
внушенными ему ложными опасениями отвлек этого честнейшего и храбрейшего
мужа от борьбы за мое восстановление в правах,- разбудил свою если
еще и не усыпленную, то вследствие какого-то подозрения на время забытую
им привычку заботиться о благе государства. Знаменитый мух, который
Речи Цицерона
своей доблестью победил и покорил преступнейших граждан 125, злейших
врагов, многочисленные народы, царей, дикие ,и 'неведомые нам племена,
бесчисленные 'шайки морских разбойников 126, а также и рабов 127, который,
завершив все дойны на суше и на море, расширил державу римского
народа до пределов мира, этот муж не допустил, чтобы вследствие злодеяния
нескольких человек погибло государство, которое он не раз спасал не
только своими разумными решениями, но и 'проливая свою кровь. Он снова
приступил к государственной деятельности, авторитетом своим воспротивился
тому, что угрожало, выразил свое недовольство тем, что произошло. Казалось,
совершался какой-то поворот, 'позволявший надеяться на лучшее.
(68) В июньские календы собравшийся в полном составе сенат единогласно
принял постановление о моем возвращении из изгнания; докладывал Луций
Нинний, чьи честность и доблесть, проявленные им в моем деле, не поколебались
ни разу. Интерцессию совершил какой-то Лигур !28, прихвостень
моих недругов. Обстоятельства были уже таковы, а мое дело уже в таком
положении, что оно. казалось, поднимало глаза и оживало. Всякий, кто в
горестные для меня времена был сколько-нибудь 'причастен к злодейству
Клодия, подвергался осуждению, "уда бы он ни пришел, к 'какому бы суду
ни был привлечен. Уже не находилось человека, который бы признался в
том, что подал голос по моему делу. Брат мой выехал из Азии 129 в глубоком
трауре и в еще большей горе. Когда он подъезжал к Риму, все граждане со
слезами и стонами вышли навстречу ему; более независимо заговорил сенат;
спешно собирались римские всадники; зять мой Писон, которому не
пришлось получить от меня и от римского народа награду за свою преданность,
требовал от своего родича возвращения своего тестя; сенат отказывался
рассматривать" дела, пока консулы не доложат ему обо мне.
(XXXII, 69) Когда успех уже считался несомненным, когда консулы,
связав себя сговором о провинциях и тем самым утратив какую бы то ни
было независимость, в ответ на требования частных лиц внести в сенат
предложение обо мне, говорили, что боятся Клодиева закона 130, но уже н&
могли противиться этим требованиям, возник замысел убить Гнея Помпея.
Когда он был раскрыт и оружие было захвачено 131, Помпеи, запершись,
провел в своем доме все то время, пока мой недруг был трибуном. Промульгацию
закона о моем возвращении из изгнания совершило восемь трибунов
]э2. Из этого можно было заключить не то, что у меня в мое отсутствие
появились новые друзья (тем более в таком положении, когда даже из
тех, кого я считал друзьями, некоторые мне друзьями не были), а что у
моих друзей были всегда одни и те же стремления, но не всегда одна и та же
возможность свободцо проявлять их. Ибо из девяти трибунов, бывших ранее
на моей стороне, один покинул меня в мое отсутствие - тог, кто себе
присвоил прозвание самовольно, взяв его с изображений Элиев 133, так что
его имя, пожалуй, доказывает его принадлежность скорее к народу, чем к
/б. В защиту Публия Сестия 127
роду. (70) Итак, в тот же год, после избрания новых должностных лиц,
когда все честные люди, доверяя им, стали твердо надеяться на улучшение
общего положения, Публий Лентул первым взялся за мое дело и, опираясь
ч
О

на свои авторитет, подал за него свои голос , несмотря на противодействие
Писона и Габиния; на основании доклада восьмерых народных трибунов, он
внес предложение, исключительно благоприятное для меня. Хотя он и видел,
что для его славы и для высокой оценки его величайшего благодеяния
более важно, чтобы это дело было отложено до его консульства, он все же
предпочел, чтобы оно было завершено, хотя бы при посредстве других людей,
возможно раньше, а не им самим, но позже.
(XXXIII, 71) Между тем, судьи, Публий Сестий, в это время избранный
народный трибун, ради моего восстановления в правах ездил к Гаю
Цезарю. О чем он говорил с Цезарем, чего достиг, не имеет отношения к
делу'35, Я. правда, полагаю, что если Цезарь был настроен благожелательно,
как думаю я, то 'поездка Сестия не принесла никакой пользы; если же
Цезарь был несколько 'раздражен, то-небольшую; но вы все же видите
рвение и искреннюю преданность Сестня. Перехожу теперь к его трибунату.
Ведь эту первую 'поездку он как избранный трибун -взял на себя ради блага
государства; по его мнению, для согласия между гражданами и для возможности
завершить дело было важно" чтобы Цезарь не отнесся к нему неблагожелательно.
И вот, тот год истек. Казалось, люди 'вздохнули свободнее'
если государство еще и не было восстановлено, то можно было надеяться на
это. Выехали, при дурных знамениях и проклятиях, два коршуна в походных
плащах 136. О, если бы все те пожелания, которые люди слали им вслед, обрушились
на них! Мы не 'потеряли бы ни провинции Македонии, ни иашего
войска, ни конницы и лучших когорт в Сирии 137. (72) Приступают к своим
должностным обязанностям народные трибуны; все они заранее подтвердили,
что объявят закон обо мне; яервым из них мои недруги подкупают того,
кого в это печальное время люди в насмешку прозвали Гракхом; ибо таков
был рок, тяготевший над нашими гражданами: эта ничтожная полевая
мышь, вытащенная из терновника, пыталась подточить государство 138! Другой
же, Серран-.не тот знаменитый Серран, взятый от плуга, а Серран из
захолустной деревни Гавия Олела, пересаженный семейным советом Гавиев
к калатинским Атилиям,- вдруг, заприходовав в своей книге денежки, стер
свое имя с доски13Э. Наступают январские календы. Вам лучше знать все
это, я же говорю то, о чем слыхал,-как многолюден был тогда сенат, как
велико было стечение посланцев из всей Италии, каковы оыли доблесть.
стойкость и достоинство Публия Лентула, какова была также и уступчивость
его коллеги 140, проявленная им по отношению ко мне: сказав, что
между нами были нелады из-за наших разногласий насчет государственных
дел, он заявил, что откажется от своей непризни из внимания к атпамсенаторам
и положению государства.

128

Речи Цицерона
(XXXIV, 73) Тогда Луций Котта, которому было предложено внести
предложение первым 141, сказал то, что было наиболее достойным государства:
все, что было 'предпринято против меня, было сделано 'вопреки праву,
обычаю предков, законам; никто не 'может быть удален из среды граждан
без суда; о лишении гражданских прав возможно только в центуриатских комициях,
не говорю уже-выносить приговор, но даже предлагать закон142.
Но в ту пору господствовало насилие, потрясенное государство пылало, все
было в смятении; право и правосудие были уничтожены; когда нам угрожал
великий переворот, я несколько отступил и в надежде на будущее спокойствие
бежал от тогдашних волнений и бурь; поэтому, так как я, отсутствуя,
избавил государство от опасностей, не менее страшных, чем те, от
которых я некогда избавил его, присутствуя, то сенат должен не только восстановить
меня в правах, но и оказать мне почести. Далее Котта основательно
обсудил и многое другое, указав, что этот обезумевший я преступный
враг чести и стыдливости все записанное им относительно меня записал так
(это касается выражений, содержания и выводов), что оно, даже будь оно
предложено в законном порядке, все же не может иметь силы; поэтому меня,
коль скоро я удален не на основании закона, 'следует не восстанавливать в
правах изданием закона, а призвать обратно решением сената. Не было человека,
который бы не сказал, что все сказанное Коттой - чистая правда.
(74) Но когда после Котты опросили Гнея Помпея о его мнении, то он,
одобрив и похвалив предложение Котты, сказал, что ради моего спокойствия
- дабы избежать какого бы то ни было волнения в народе - он 'находит
нужным, чтобы к суждению сената была присоединена также и милость
римского народа, которую тот мне окажет 143, После того (как все присутствовавшие,
состязаясь друг с другом, один убедительнее и изощреннее другого,
высказали свое мнение о моем восстановлении в 'правах и когда без какихлибо
разногласий уже происходило голосование 144, поднялся, как вы знаете,
Атвлий, этот вот-Гавиан; но он, хотя и был куплен, все же не осмелился
совершить интерцессию; он потребовал для себя ночи на размышление;

крик сенаторов, сетования, просьбы; его тесть 145 бросился ему в 'ноги; он
стал уверять, что на следующий день не будет затягивать дело. Ему 'поверили,
разошлись. Пока тянулась длинная ночь, ему, любителю подумать,
плата была удвоена. Оставалось всего несколько дней в январе месяце, в
которые сенату разрешается собираться 140; но не было рассмотрено ни одного
дела, кроме моего.
(XXXV, 75) Хотя решению 'сената и препятствовали всяческими проволочками,
издевательскими уловками и мошенничеством, наконец, наступил
день, когда мое дело должно было обсуждаться в собрании,-за семь дней
до февральских календ. Первое лицо. поддерживающее предложение, мой
ближайший друг Квинт Фабриций занял храм 147 еще до рассвета. Сестий -
тот, кого обвиняют в насильственных действиях, в этот день не предприни16.
В заш,иту иублия Осетия 129
мал ничего. Этот деятельный борец за мое дело не выступает, он хочет
узнать намерения моих недругов. А что же делают те люди, по чьему замыслу
Публиц Сестий привлекается к суду? Как ведут себя они? Захватив глубокой
ночью с помощью вооруженных людей и многочисленных рабов
форум, комиций и Курию 14а, они нападают на Фабриция, сражаются врукопашную,
'нескольких человек убивают, многих ранят. (76) Народного трибуна
Марка Циопия, честнейшего и непоколебимо и шего мужа, явившегося на
форум, выгоняют 'насильно, учиняют на форуме жесточайшую резню и все
с обнаженными окровавленными мечами в руках начинают искать по всему
форуму и громко звать 'моего брата, честнейшего мужа, храбрейшего и меня
горячо любящего. Горюя 'и сильно тоскуя по мне, он охотно встретил бы
грудью удар их оружия-не для того, чтобы его отразить, яо чтобы умереть,-
если бы не оберегал своей жизни, надеясь на мое возвращение. И все
же он 'подвергся без законнейшему насилию от руки преступников и разбойников
и, явившись ходатайствовать перед римским народом о восстановлении
брата в его правах, от, сброшенный с ростр, лежал на 'комиции под телами
рабов и вольноотпущенников; потом он спасся бегством под покровом
ночи, а не под защитой права и правосудия 148. (77) Вы помните, судьи, как
Тибр тогда был 'переполнен телами граждан, как ими были забиты сточные
канавы, как кровь с форума смывали губками, так что, по общему мнению,
все было поставлено так пышно, подготовлено так великолепно, что казалось
делом рук не частного лица и плебея, а патриция и притом претора 1Ь0.
(XXXVI) Ни до того времени, ни в этот тревожнейший день вы Сестия
не обвиняли ни в чем.-"Но все же на форуме были совершены насильственные
действия",-Несомненно; когда они были более устрашающими?
Избиение камнями мы видели очень часто; не так часто, но все же слишком
часто-обнаженные мечи. Но кто видел когда-либо на форуме такую жестокую
резню, такие груды тел? Пожалуй, только в памятный нам день
Цинны и Октавия 101. А что породило такую смуту? Ведь мятеж часто возникает
из-за упорства и непоколебимости лица, совершившего интерцессию,
или по вине и по бесчестности лица, предложившего закон, после того как
неискушенных людей соблазнят какими-либо выгодами, или же из-за подкуна.
Мятеж возникает в связи с борьбой между должностными лицами,
возникает постепенно, сначала из криков; затем начинается раскол на народной
сходке; только нескоро и редко дело доходит до схватки !&рукопа-шную.
Но кто слышал, чтобы мятеж вспыхнул ночью, когда не было произнесено
ни слова, народной сходки не созывали, никакого закона не сносили?
(78) Можно ли поверить тому, что ма форум, с целью помешать внесению
закона насчет меня, с мечом в руках спустился римский гражданин иле
вообще свободный человек, если не говорить о тех, кого этот несуший
погибель и пропащий гражданин уже давно вспаивает кровью государства
152? Здесь я спрашиваю уже самого обвинителя, заявляющего жалобу
9 U""Pi'"", т. II. Речи

130

Речи Цицерона
на то, что Публий Сестий во время своего трибуната был окружен множеством
людей и большой стражей: были ли они три нем в тот день? Несомненно,
нет. Следовательно, дело государства потерпело поражение л потерпело
его яе на основании авспиций, не вследствие интерцессии или голосования,
а из-за насильственных действий, рукопашной схватки, 'применения оружия.
Если бы по отношению к Фабрицию совершил обнунциацию тот претор,
который, как он говорил, производил наблюдения за небесными знамениями
153, то государству, правда, был бы нанесен удар, но такой, который оно
могло бы оплакивать; если бы интерцессию по отношению к Фабрицию
совершил его коллега, то 'последний, правда, причинил бы государству
ущерб, но причинил бы его согласно законам государства. Но чтобы ты 1М
еще до рассвета посылал новичков-гладиаторов, собранных тобой под предлогом
ожидаемого эдилитета, вместе с убийцами, выпущенными из тюрьмы,
чтобы ты сбрасывал должностных лиц с храма, учинял страшнейшую резню,
очищал форум и, совершив все это вооруженной силой, обвинял того, кто
себя обеспечил охраной не для того, чтобы напасть на тебя, но чтобы быть
в состоянии защитить свою жизнь105!

(XXXVII, 79) Но Сестий даже после этого не постарался обеспечить
себя охраной из своих сторонников, чтобы в безопасности выполнять свои
должностные обязанности на форуме и ведать делами государства. И вот,
будучи уверен в неприкосновенности трибуна, считая себя огражденным священными
законами не только от насилия и меча, по даже и от оскорбления
словами и от вмешательства во время произнесения речи, он пришел в храм
Кастора и заявил консулу 15е о неблагоприятных знамениях, как вдруг хорошо
знакомый 'нам сброд Кдодия, уже не раз выходивший победителем из
резни, гоаждан. поднял крик, разъярился и напал на него; на безоружного
и застигнутого врасплох трибуна одни набросились с мечами в руках, другие-с
Кольями из ограды 157 и с дубинами. Получив много ран, ослабевший
и исколотый Сестий упал бездыханный и спасся от смерти только благодаря
тому, что его сочли мертвым. Видя его лежащим и израненным, испускающим
дух, бледным и умирающим, они, наконец, перестали его колотьскорее
ввиду усталости и по ошибке, чем проявив сострадание и опомнившись.
(80) И Сестия привлекают к суду за насильственные действия? Почему
же? Потому, что он остался жив. Но это не его вина: недоставало последнего
удара; если бы добавили его, Сестий испустил бы дух. Обвиняй
Лентидия: он нанес удар неудачно. Ругай Тиция, сабинянина из Реаты, за
то, что он так необдуманно воскликнул: "Убит!" Но почему ты обвиняешь
самого Пубдня Сестия? Разве он отступил перед мечами, разве он отбивался,
разве оя. как это обычно велят гладиаторам, не принял удары мечом ЕБ&?
(XXXVIII) Или "насильственные действия" заключаются именно в
том, что он остался жив? Или же они в том, что народный трибун обагрил
своей кровью храм? Или - в том, что Сестий, после того как его унесли, не
'i8. и защиту Публин Осетия 131
велел отнести себя обратно, едва придя в себя? (81) В чем здесь преступление?
Что ставите вы ему в вину? Вот я и спрашиваю, судьи: если бы эти
отпрыски Клодиева рода завершили то, что хотели-совершить, еслибыПублий
Сестий, которого оставили в покое, приняв за убитого, действительно
был убит, были бы вы готовы взяться за оружие? Были бы вы готовы проявить
прославленное мужество отцов и доблесть предков? Были бы вы" наконец,
готовы вырвать государство из рук этого зловредного разбойника?
Или же вы бездействовали бы, медлили бы, боялись бы даже тогда, когда
видели бы, что государство уничтожено и растоптано преступнейшими убийцами
и рабами? Итак, коль скоро за смерть Публия Сестия вы бы отомстили,
то-если только вы действительно думаете быть свободными и сохранить
государство-можете ли вы сомневаться в том, что вы должны говорить,
чувствовать, думать, какой вынести приговор о его доблести, раз он
остался жив? (82) Или же те самые братоубийцы, чье разнузданное бешенг.тво
поддерживается продолжительной безнаказанностью, действительно
почувствовали такой страх перед последствиями своего собственного деяния,
что в случае, если 6oi уверенность в смерти Сестия продержалась немного
дольше, стали бы подумывать, не убить АН им пресловутого Гракха, чтобы
скалить это преступление на нас? Он, не лишенная осторожности деревенщина
(ведь негодяи молчать не могли), почувствовал, что его крови жаждут,
чтобы успокоить возмущение, вызванное злодеянием Клодия; он схватил
свой плащ погонщика мулов, в котором когда-то шриехал в Рим на
вьнюры, и прикрылся корзиной для сбора урожая. В то время как одни
искали Нумерия, а другие-Квинцня, он спасся благодаря недоразумению
из-за своего двойного имени 1Ь9. И вы все знаете, что ему грозила опасность,
пока не выяснилось, что Сестий жив. Есля бы это не обнаружилось
несколько ранее, чем мне хотелось бы, то они, у&ив своего наймита, правда,
не могли бы направить ненависть против тех, против кого хотели, но их
меньше стали бы осуждать за первое жесточайшее злодеяние, так как их
второе злодеяние, так сказать, было бы людям по-сердцу. (83) А если бы
Публий Сестий, судьи, тогда, в храме Кастора, испустил дух, который он
едва сохранил, то ему, не сомневаюсь,-во всяком случае, если бы в государстве
существовал сенат, если бы величество римского народа возродилось,--рано
иди поздно была бы воздвигнута статуя на форуме как человеку,
павшему за дело государства. И ни один из тех, кому после их смерти,
как видите, предки наши поставили статуи на этом месте, установив их на
рострах 160, ни по мучительности своей смерти, ни по своей верности государству
не заслуживал бы более высокой оценки, чем Публий Сестий, который
взялся за дело гражданина, сраженного несчастьем, за дело друга, человека
с большими заслугами перед государством, за дело сената, Италии,
государства; ведь он, совершая в соответствии с авспициями и релвгмозным
запретом обнунциацию о том, что наблюдал, мог быть убит при свете
9*

132

Речи Цицерона
дня, в присутствии всех, нечестивым губителем перед лицом богов и людей
в священнейшем храме, защищая священнейшее дело, будучи нсприкосновеннейшим
должностным лицом. Итак, скажет ли кто-нибудь, что Публия
Сестия следует лишить почета, когда он жив, коль скоро вы в случае его
смерти сочли бы нужным почтить его памятником на вечные времена?
(XXXIX, 84) "Ты,-говорит обвинитель, - подкупил, собрал, подготовил
людей". Для чего? Разве для того, чтобы осаждать сенат 161, изгонять
граждан, не осужденных судом, расхищать их имущество, поджигать
здания, разрушать дома, предавать пламени храмы бессмертных богов 162,
сбрасывать мечом народных трибунов с ростр, распродавать провинции, какие
вздумается н кому 'вздумается, провозглашать царей, при посредстве
наших легатов отправлять людей, осужденных за государственные преступления,
в независимые города, с мечом в руках держать в осаде нашего первого
гражданина 163? И чтобы иметь возможность это совершить,- а это было
бы осуществимо только 'после уничтожения государства 'вооруженной силой
- именно с этой целью Публий Сестий и подготовил для себя шайку
и сильные отряды? - "Но для этого 'время еще не наступило, сами обстоятельства
еще не заставили честных мужей прибегнуть к такой охране".-
Лично я был изгнан, правда, не одним твоим отрядом, но все же не без
его участия; вы горевали, храня молчание. (85) Два года назад форум был
захвачен, после того как храм Кастора, словно какую-то крепость, заняли
беглые рабы; вы-ни слова. Все совершалось под крики и при стечении
пропащих, нищих -и наглых людей, насилием и рукопашными схватками:
вы это терпели. Должностных лиц прогоняли из храмов, другим вообще
не позволяли даже 'войти на форум; отпора не давал никто. Гладиаторы
из свиты претора были схвачены и приведены в сенат; они сознались, Милон
наложил на них оковы, Серрап их выпустил 161; никто об этом даже
не упомянул.. После ночной резни форум был завален телами рим'ск;1Х
граждан; не только яе было назначено чрезвычайного суда 16&, но даже
был отменен разбор дел, принятых ранее 15в. Вы видели народного трибуна
лежащим при смерти более чем с двадцатью ранами; на дом другого народного
трибуна167 (скажу то, что вместе со мной чувствуют все), человека,
вдохновленного богами, наделенного замечательным, невиданным, необычайным
величием духа, строгостью взглядов, честностью, войско Клодия
начало с оружием в руках и с факелами.
, (XL, 86) Даже и ты сам 16S E связи с этим хвалишь Милоиа и притом
справедливо. И действительно, видели ли мы когда-либо мужа столь бессмертной
доблести? Мужа, который, не имея в виду никакой награды, кроме
награды, считающейся уже дешевой и презренной,-признания со стороны
честных людей-пошел на 'все опасности, на необычайные труды, на тяжелейшую
борьбу и вражду; который, как мне кажется, единственный из всех
граждан, сумел на деле, а не на словах показать, как подобает поступать вы18.
В защиту Публия Сестия 133
дающимся мужам в их государственной деятельности и как они вынуждены
поступать. Им 'подобает при помощи законов и правосудия давать отпор
злодеяниям 'наглых людей, разрушителен государства; но если законы бессильны
и правосудия не существует, если государство находится во власти
наглецов, стакнувшихся между собой, то выдающиеся мужи вынуждены защищать
свою жизнь и свободу военной силой. Так думать свойственно благоразумию,
так 'поступать-храбрости; так думать 'и так поступать свойственно
совершенной и законченной доблести, (87) Защиту дела государства
взял на себя Милон как народный трибун; о его заслугах я скажу подробнее
(не потому, что сам он предпочитает, чтобы это говорили вслух, а не
думали про себя, а также и не потому, что я в его присутствии воздаю ему
эту награду за заслуги особенно охотно, хотя и не могу для этого найти подходящих
слов), так как 'вы, я 'полагаю, поймете,-если я докажу, что сам
обвинитель расхвалил действия Милона,-что в отношении этого обвинения
положение Сестия ничем нс отличается от положения Милона; итак, Тит
Анний взял на себя защиту дела государства, желая возвратить отчизне
гражданина, отнятого у нее. Дело совершенно ясное, решение непоколебимое,
полное единомыслие между всеми, полное согласие. Коллеги были по"
мощниками ему; необычайное рвение одного консула, почти благожелательное
отношение другого 169, из числа преторов противником был один; необычайная
решимость сената; римские всадники, горящие желанием помочь
делу; поднявшаяся Италия. Только двоих подкупили, дабы они чинили препятствия
170. Милон 'понимал, что эти ничтож.ные и презренные люди не
смогут справиться с такой большой задачей и что он без всякого труда выполнит
дело, взятое им на себя. Он действовал своим авторитетом, действовал
разумно, действовал 'при посредстве высшего сословия, действовал по
примеру честных и храбрых граждан. Что соответствует достоинству государства,
что-его собственному достоинству, кто такой он сам, на что он
должен надеяться, к чему его обязывает его происхождение -все это он обдумывал
тщательнейшим образом.

(XLI, 88) А тот гладиатор понимал, что он, действуя подобающим
образом, померяться силами с таким достойным человеком не сможет.
Вместе со своим войском он стал учинять резню изо дня в день, поджоги,
грабежи; начал нападать на дом Милона, попадаться ему на дороге, тревожить
и устрашать его насилием. Это не оказало никакого действия на
человека, в высшей степени стойкого и непоколебимого; но, хотя негодование,
врожденное чувство свободы, явная для всех и выдающаяся доблесть
и побуждали храбрейшего мужа сломить и отразить силу силой, тем более
силу, которую направляли против него уже не раз, его самообладание, его
рассудительность были столь велики, что он сдерживал свое возмущение
и не мстил теми же средствами, какими 'на него нападали; того, кто уже
столько раз ликовал и 'плясал на похоронах государства, он пытался по

134

Речи Цицерона
возможности связать законами как путами. (89) Тит Анний опустился на
форум, чтобы обвинять 171. Кто когда-либо поступал так лишь ради блага
государства, без 'всякой личной вражды, без расчетов на награду172, без
требования окружающих и даже без ожидания, что он когда-либо так поступит?
Клодий пал духом: при обвинителе в лице Тита Анния он терял
надежду на то, что суд поведет себя так же постыдно, как когда-то 17а.
Но вот вдруг консул, претор, народный трибун 174 издают необычные
эдикты в необычном роде: чтобы обвиняемый не являлся, чтобы его не вызывали
в суд, не допрашивали, вообще чтобы никому не дозволялось даже
упоминать о судьях или о правосудии. Что было делать мужу, рожденному
для доблести, для высокого положения, для славы, когда силы преступных
людей 'получили поддержку, а законы и правосудие были уничтожены?
Должен ли был 'народный трибун 'подставить свое горло под удар частного
лица. самый выдающийся муж - под удар самого презренного человека,
или, может быть, ему следовало отказаться от дела, взятого им на себя,
запереться дома? Он решил, что позорно и 'потерпеть поражение, и поддаться
угрозам, и скрываться. Так 'как ему нельзя было применить к Клодню
законы, он 'постарался о том, чтобы ему не пришлось страшиться насилия
и подвергать опасности и себя и государство17;).
(XLII, 90) Как же ты предъявляешь Сестию обвинение в том, что он
обеспечил себя охрайой, когда ты за это же самое одобряешь Милона?
Или тот, кто защищает свой кров, кто отражает меч и пламя от алтарей
и очагов, кто хочет, не подвергаясь опасности, бывать на форуме, на храме,
в Курии, тот законно обеспечивает себя охраной, а тот, кому раны, которые
он каждый день видит на своем теле, напоминают о необходимости защищать
свою голову, шею, горло, грудь, по твоему мнению, должен быть
обвинен в насильственных дейст.вияк? (91) Кто из нас, судьи, не знает,
что, по велению природы, в течение какого-то времени, когда еще не было
установлено ни естественного, ни гражданского лрава 175, люди, рассеявшнсь,
кочевали, блуждая 'по земле, и 'владели лишь тем, что путем насилия
и борьбы, убивая и нанося раны, могли или захватить или удержать?
И вот те, которые первыми проявили выдающуюся доблесть и мудрость,
постигли, что человек обладает способностью к развитию и прирожденным
умом; они собрали разбредшихся людей в одно место, вывели их из состояния
дикости и направили по пути справедливости и миролюбия. Затем они,
установив право божественное и человеческое, огородили стенами общеполезное
имущество, которое мы называем государственным, далее-места
небольших совместных поселений, названные впоследствии общинами,
затем - объединенные места жительства, которые мы называем городами
177. (92) Между нашей жизнью, утонченной и облагороженной,
и прежней, дикой, главным различием является власть законов или господство
силы: прибегать к силе мы не хотим, законами же руководствоваться
/5. В защиту Публия Осетия 135
следует. Насилие мы хотим уничтожить; необходимо, чтобы действовали
законы, то есть правосудие, которым поддерживается всякое право. Если
нам неугодно правосудие или если его вообще нет, господство силы неминуемо.
Это понимают все. Милон понял это и постарался, чтобы праве"
возобладало, а насилие было устранено. Он обратился к законам, дабы доблестью
победить 'преступность; силой он воспользовался лишь по необходимости,
дабы доблесть не была побеждена преступностью. Таким же путем
пошел и Сестий: on, правда, не выступил как обвинитель (ведь не всем
надо делать одно и то же), но, ввиду необходимости защищать свою жизнь,
обеспечил себя охраной против 'насилия и нападений.
(XLIII, 93) О, бессмертные боги! Какой конец уготовали вы нам?

Какую надежду подаете вы государству? Много ли найдется столь доблестных
мужей, чтобы взяться за любое честнейшее государственное дело,
усердно послужить честным мужам, искать 'прочной и истинной славы?
Ведь всякий знает, что из тех двоих, можно сказать, губителей государства
- Габиния и Пнсона - первый изо дня в день черпает из сокровищниц
мирной и богатейшей страны, Сирии, неисчислимые запасы золота,
объявляет войну мирным народам, чтобы швырять их древние и неоскудевающие
богатства в бездонную пучину своего разврата, строить у всех
на виду такую большую усадьбу, что уже хижиной кажется та усадьба,
изображение которой он, -в бытность свою народным трибуном, когда-то
показывал на сходках (этим он-бескорыстный и ничуть не алчный человек!
- старался возбудить ненависть к храбрейшему и выдающемуся
гражданину 17&). (94) Всякий знает, что второй17Э сначала потребовал
огромные деньги от фракийцев и дарданцев за сохранение мира с ними,
а потом, чтобы они эти деньги могли собрать, отдал им Македонию на
разорение и разграбление: что он поделился с должниками-греками имуществом
их заимодавцев, римских граждан; что он взыскивает огромные
суммы с жителей Диррахия 180, обирает фессалийцев, потребовал от ахеян
ежегодного взноса определенной суммы денег, но при этом не оставил ни
в одном общественном, ни в одном священном месте 'ни статуи, ни картины,
ни украшения; что так нагло ведут себя люди, которые по всей
справедливости подлежат любой 'казни, любому наказанию, а вот эти двое,
которых вы видите 181, напротив, обвинены! Не говорю уже о Нумерии,
о-С&рране, об Элии, об этих подонках из Клодиевой шайки мятежников;
эти люди, как видите, и теперь храбрятся, и пока 'вы 'будете хоть скольконибудь
бояться за себя, им страшиться за себя 'не придется никогда.
(XLIV, 95) Далее, к чему мне говорить о самом эдиле т, который
даже назначил день явки в суд и обвинил Милона в насильственных действиях?
Никакой несправедливостью не удастся заставить Милона раскаяться
в проявленной им выдающейся доблести и столь большой преданности
государству. Но что станут думать юноши, видящие это? Тот, кто

136

Речи. Цицерона
подверг осаде, разрушил, поджег воздвигнутые государством памятники
1В3, священные храмы, дома своих недругов ]84, кто всегда был окружен
убийцами, находился под охраной вооруженных людей, под защитой
доносчиков, каковых теперь множество; тот, кто составил отряд из пре"
ступников-чужеземцев 18^ скупил рабов, способных на убийство, а во время
своего трибуната выпустил из тюрем на форум всех заключенных, появляется
всюду как эдил, обвиняет того человека, 'который в какой-то мере
сдержал его безудержное бешенство. А тому, кто оборонялся, защищая
в частном деле своих богов-пенатов, а в государственном - права трибуната
и авспиций18е, тому, используя авторитет сената, не позволили с
умеренностью обвинять того, кто его самого обвиняет беззаконно18'.
(96) Очевидно, в связи с этим ты именно меня и спросил в своей обвинительной
речи, что это за "порода людей - оптиматы", о которых я упомянул.
Ведь ты именно так и сказал. Ты задаешь вопрос, превосходный
для обучения молодежи; разъяснить его мне не трудно. Скажу об этом
вкратце, судьи, и речь моя, думается мне, не окажется ни бесполезной для
слушателей, ни несогласной с вашим долгом, ни неуместной в деле Публия
Сестия.
(XLV) Среди наших граждан было два рода людей, стремившихся
участвовать в государственной деятельности и играть в государстве выдающуюся
роль: одни из этих людей хотели и считаться и быть популярами,
другие-оптиматами. Те, кто хотел, чтобы их поступки и высказывания
были приятны толпе, считались популярами, а те, кто действовал
так, чтобы их решения находили одобрение у всех честнейших людей, считались
оптиматами 188. (97) "Кто же в таком случае все эти честнейшие
люди, как ты их называешь?" По численности своей они, если хочешь
знать, неисчислимы (ведь иначе мы не могли бы держаться); это-руководители
государственного совета; это-те, кто следует за ними; этолюди
из важнейших сословий 18Э, для которых открыт доступ в Курию;
это-жители римских муниципиев и сел; это-дельцы; есть даже вольноотпущенник
и-оптиматы, Как я уже сказал, число людей этого рода
велико, они встречаются повсюду и по сйоему составу не однородны; но
всех их в целом, дабы не возникало недоразумения, можно определить
кратко и точно. Оптиматы - все те, кто нс преступен, кто от природы не
склонен ни к бесчестности, ни 'к необузданности, кто не обременен расстроенным
состоянием. Следовательно, те, кого ты назвал "породой людей",-люди
неподкупные, здравомыслящие и живущие в достатке. Те,
которые лри управлении государством сообразуются с их волей, выгодами,
чадняями, считаются защитниками оптиматов и сами являются влиятельнейшими
оптиматамн, прославленными гражданами и первыми людьми в
государстве. (98) Итак, какую цель должны видеть перед собой эти кормчие
государства, на что смотреть, куда направлять свой путь? Самое

/8. В защиту Публия Сестия

137

важное и наиболее желательное для всех здравомыслящих, честных и благоденствующих-это
покой в сочетании с достоинством. Те, кто этого
хочет, все считаются оптиматами; те, кто это осуществляет,-выдающимися
мужами и охранителями 'государства. Ведь людям не подобает ни
настолько гордиться достоинством, достигнутым деятельностью, чтобы
не заботиться о своем покое, ни ценить высоко какой бы то ни было покой,
если он не совместим с достоинством190.
(XLVI) И вот, основами для этого достоинства, сочетающегося с покоем
и началами, оберегать и защищать которые должны все первые в государстве
люди даже с опасностью для своей жизни, являются религиозные
установления, авспиции, власть должностных лиц, авторитет сената,
законы, заветы предков, уголовный и гражданский суд, кредит, провинции,
союзники, слава нашей державы, военное дело, эрарий. (99) Чтобы быть
поборником и защитником всего этого строя, столь многостороннего и
столь важного, надо обладать величием духа, величием ума и великой
непоколебимостью. И действительно, при таком 'большом числе граждан
очень много таких, кто либо из страха перед наказанием, сознавая свои
проступки, стремится к новым смутам и переворотам в государстве, либо
вследствие, так сказать, врожденного безумия уливается раздорами среди
граждан и мятежами, лийо вследствие запутанности своих имущественных
дел 'предпочитает погибнуть в 'пламени всеобщего пожара, а не сгореть
в одиночку. Всякий раз, когда такие люди находят вдохновителей и руководителей
для своих порочных стремлений, в государстве начинаются
волнения, так что тем, кто твердо держит кормило отечества а своих
руках, приходится бодрствовать и применять все свое знание и рвение,
дабы, сохранив то, что я выше назвал основами и началами, держать правильный
путь и прийти в гавань покоя и достоинства. (100) Если бы я,
судьи, стал отрицать, что дорога эта сурова, трудна и полна опасностей
и козней, то я солгал бы - тем более, что я не только всегда это понимал,
но даже испытал это на себе сильнее, чем кто-либо другой.
(XLVII) Вооруженные силы н отряды, осаждающие государство, более
многочисленны, чем защищающие его, так как чуть кивнешь дерзким и
пропащим людям - и они уже пришли в движение, да они даже и по
своей охоте восстают против государства; а вот честные люди почему-то
мало деятельны, упускают из виду начало событий и только по необходимости,
когда дело уже идет к концу, начинают действовать. Таким образом,
они, желая сохранить покой даже без достоинства, иногда из-за своей
медлительности и нерешительности лишаются и того и другого по собственной
вине. (101) Что же касается людей, пожелавших быть защнтloi
"
никами государства ' , то менее стойкие покидают ряды, несколько трусливые
заранее уклоняются. Остаются непоколебимы и выносят все ради
государства только такие люди, каким был твой отец, Марк Скавр192,
138 Речи. Цицерона
дававший отпор всем мятежникам, начиная с Гая Гракха и вплоть до
Квинта Вария; ведь его ни разу не заставили поколебаться ни насилие,
ни угрозы, ни ненависть; 'или такие, каким был Квинт Метелл lw, дядя
твоей матери, который как цензор вынес порицание человеку, чрезвычайно
влиятельному среди народа,-Луцию Сатурнину, и, несмотря на насилие
возбужденной толпы, отказал в цензе самозванному Гракху 194, был единственным
человеком, не согласившимся поклясться в соблюдении того
закона, который он считал внесенным вопреки праву, и предпочел отказаться
от пребывания в 'государстве, но не от своего мнения; или-оставим
примеры из давнего прошлого, число которых достойно славы нашего
государства, и не станем называть никого из живущих - такие люди,
каким был недавно умерший Квинт Катул 195, которого ни опасные бури,
ни легкий ветерок почета никогда не могли сбить с пути, ни подавая надежду,
ни устрашая.
(XLVIII. 102) Этим примерим-во имя бессмертных богов!-.подражайте
вы, которые стремитесь к высокому положению, к хвале, к славе!
Вот высокое, вот божественное, вот бессмертное! Оно прославляется молвой,
передается памятниками летописей, увековечивается для потомков. Это -
труд, не отрицаю; опасности велики, признаю.
Много козней против честных.

Это сказано совершенно справедливо; но, 'как говорит поэт:
То, что зависть вызвать может, то, к чему толпа стремится.
Без усилий и заботы безрассудно н желать 1Э5.
О, если бы тот же поэт не сказал в другом месте слов, которые бесчестные
граждане готовы подхватить:
Пусть ненавидят, лить бы боялись 19'!
Ведь он. как мы видели, дал молодежи такие прекрасные наставления.
(103) Но все же этот путь и этот способ вести государственные дела lq8
уже давно был сопряжен со значительными опасностями, когда стремления
толпы и выгоды народа во многом шли вразрез с интересами государства.
Луций Кассий предложил закон о голосовании подачей табличек 1&5. Народ
думал, что дело идет о его свободе. Иного мнеяия были первые люди в государстве,
которые радели о благе оптиматов и страшились безрассудства
толпы и произвола при подаче табличек. Тиберий Гракх предлагал земельный
закон200; он был по-сердцу народу; благополучие бедняков он, казалось,
обеспечивал; оптиматы противились ему, так как видели, что это вызывает
раздоры, и полагали, что, коль скоро богатых удалят из их да-вних
владений, государство лишится защитников. Гай Гракх предлагал закон
18. В защиту Публия Сестия 139
о снабжении хлебом, бывший по душе плебсу, которому щедро предоставлялось
пропитание без затраты труда; этому противились честные мужи,
считая, что это отвлечет плебс от труда и склонит его к праздности, и
видя, что это истощит эрарий.
(XL.IX) Также и па нашей памяти из-за многого, о чем я сознательно
умалчиваю201, происходила борьба, так как желания народа расходились со
взглядами 'первых людей в государстве. (104) Но как раз теперь больше
нет оснований для разногласий между народом и избранными и первенствующими
людьми, и народ ничего не требует, не жаждет государственного
переворота и радуется мирной жизни, какую он ведет, высокому положению
всех честнейших людей и славе всего государства. Поэтому мятежные
и неопокойные люди уже не могут одной только щедростью возбудить
волнения в римском народе, так как плебс, переживший сильные мятежи
и раздоры, ценит спокойствие; они собирают на сходки людей, подкупленных
ими, и даже не стараются говорить и предлагать то, что этим людям
было бы действительно по-сердцу; но, платя им и награждая их, добиваются
того, что их слушатели делают вид, будто охотно слушают все, что бы им
ни говорили. (105) Неужели вы думаете, что Гракхи, или Сатурнин, или
кто-нибудь из тех древних, сч-итавшихся популярами, располагал когда-либо
на сходке хотя бы одним наймитом? Никто. Ведь сама щедрая раздача
и надежда на предстоящую выгоду возбуждали толпу и без какой-либо
платы. Поэтому в те времена популяры, правда, вызывали недовольство в
значительных и почтенных людях, но благодаря признанию и всяческим
знакам одобрения со стороны народа были в силе; им рукоплескали в театре;
при голосовании они достигали того, к чему стремились; людям были милы
их имена, их речи, выражение лица, осанка. Их противники считались
людьми с весом и значением, но, хотя в сенате они и пользовались большим
влиянием, а у честных мужей-величайшим, толпе они угодны не
были; при голосовании их намерения часто терпели поражение; а если когонибудь
из них когда-либо и 'встречали рукоплесканиями, то этот человек
начинал бояться, не совершил ли он какой-нибудь ошибки. Но все же в
более важных делах тот же самый народ внимательнейшим образом прислушивался
к их советам.
(L, 106) Но теперь, если не ошибаюсь, настроение таково, что все
граждане, если удалить шайки наймитов, видимо, будут одного и того же
мнения о положении государства. Ибо суждение римского иарода и его
воля могут проявляться более всего в трех местах: 'на народной сходке,
в комициях, при собраниях во время театральных представлений и боев
-гладиаторов 20Й. На какой народной сходке за последние годы - если только
это было не сборище наймитов, а настоящая сходка-не было возможности
усмотреть единодушие римского народа? Преступнейший гладиатор
созвал по моему делу много сходок, на которые приходили одни только
140 Речи Цицерона
подкупленные, одни только "корыстные люди; никто, оставаясь честным человеком,
не мог смотреть на его мерзкое лицо, не мог слышать голоса этой
фурии. Эти сходки пропащих людей неизбежно становились бурными.

(107) Созвал-опять-таки по моему делу-консул Публий Лентул народную
сходку; поспешно собрался римский народ; все сословия, вся Италия
присутствовали на этой сходке. Он убедительно и красноречиво изложил
дело при таком глубоком молчании, при таком одобрении со стороны всех.
что казалось, будто до ушей римского народа никогда не доходило ничего,
что было бы столь угодным народу. Он 'предоставил слово Гнею Помпею,
который выступил перед римским народом не только как вдохновитель дела
моего восстановления в правах, но и как проситель. Если его речь всегда
была доходчива и тю-сердцу народной сходке, то его предложения, настаиваю
я, никогда не были более убедительными, а его красноречие - более
приятным. (108) В какой тишине присутствовавшие выслушали и других
наших первых граждан, говоривших обо мне! Не называю их здесь, чтобы
не быть неблагодарным, сказав о ком-нибудь меньше, чем следует, и чтобы
речь моя не показалась бесконечной, если я достаточно скажу обо всех.
Перейдем теперь к речи моего недруга, произнесенной 'им на народной
сходке на Марсовом доле опять-таки обо мне и обращенной к подлинному
народу 203. Был ли кто-нибудь, кто не осудил ее, кто не признал позоряейшим
преступлением того, что Клодий, не говорю уже-выступает с речью,
но вообще жив и дышит? Нашелся ли человек, который не подумал, что
голос Публия КАОДИЯ позорит государство и что, слушая его, сам он участвует
в злодеянии?
(LI, 109) Перехожу к комициям; если хотите-к комициям по выбору
должностных лиц или к комициям по изданию законов. Мы часто видим,
что предлагают много законов. Умалчиваю о тех законах, которые предлагают
при таких условиях, что для голосования едва находится но пяти
человек из каждой и притом из чужой тр-ибы '°4. Этот самый губитрль
государства говорит, что обо мне, человеке, которого он называл тиранном
и похитителем свободы, он предложил закон. Найдется ли человек, который
бы сознался в том, что при проведении закона, направленного против меня,
он подал свой голос? И, напротив, кто откажется громогласно заявить, что
он присутствовал и подал свой голос за мое восстановление в правах, когда
на основании постановления сената в центуриатских комициях проводился
закон опять-таки обо мне? Итак, 'какое же из двух дел должно казаться
угодным народу: то ли, 'в котором 'все уважаемые люди в государстве, все
возрасты, все сословия проявляют полное единодушие, или же то. в котором
разъяренные фурии как бы слетаются на похороны государства?
(110) Или народу будет угодно любое дело, стоит только в нем участвовать
Гсллию, человеку, недостойному ни своего брата, прославленного мужа
и честнейшего консула 205, ни сословия всадников, паковое звание он сохра/8.
R защиту Публия Сестия 141
няет, утратив присвоенные ему отличия 206? - "Но ведь этот человек предан
римскому народу".- Да, пожалуй, более 'преданного человека я не
видел. Человек, который в юности мог блистать благодаря необычайно
высокому положению своего отчима, выдающегося мужа, Луния Филиппа
207, бьтл настолько далек от 'народа, что промотал свое имущество
один. Затем, после мерзко и развратно проведенной юности, он довел
состояние отца, достаточное для среднего человека, до имущества нищего
философа, захотел считаться "греком" и погруженным в науки человеком
и вдруг посвятил себя литературным занятиям. Прелести его чтеца21)8
не доставляли ему никакого удовольствия; зачастую он даже оставлял книги
в залог за вино: ненасытное брюхо оставалось, а средств не хватало.
Таким образом, он всегда жил надеждой яа переворот; при спокойствии
и тишине в государстве он увядал.
(LII) В каком мятеже не был он вожаком? Какому мятежнику ие был
он близким другом? Какая бурная народная сходка была устроена не им?
Какому честному человеку когда-либо сказал он доброе слово? Доброе
слово? Какого храброго и честного гражданина нс преследовал он самым
наглым образом? Ведь он - я в этом уверен- даже на вольноотпугденнице
женился вовсе 'не по влечению, а для того, чтобы казаться сторонником
плебса200. (111) И это он голосовал 'по моему делу, это он участвовал в пирушках
и празднествах братоубийц210. А впрочем, он отомстил за меня
моим недругам, расцеловав их своим поганым ртом. Можно подумать, что
свое состояние он потерял по моей вине и стал недругом мне потому, что
у него самого ничегз ндт. Но разве я отнял у тебя имущество, Геллий? Не
сам ли ты проел его? Как? Ты, пожиратель и расточитель отцовского
имущества, кутил 'в расчете на грозившую мне опасность, так что, раз я как
консул защитил государство от тебя и от твоей своры, ты 'не хотел, чтобы
я находился среди граждан? Ни один из твоих родичей не хочет тебя видеть;
:все избегают твоих посещений, беседы, встречи с тобой. Сын твоей
сестры, Постумий, строгий молодой человек с разумом старца, выразил
тебе недоверие: в число многих опекунов своих детей он тебя не включил.

Но, увлеченный ненавистью за себя во имя государства (кому из нас он
больший недруг, не знаю), я сказал больше, чем нужно было, против
взбесившегося и нищего гуляки. (112) Возвращаюсь к делу: когда, после
взятия и захвата Рима, принималось решение, направленное против меня,
то Геллий, Фирмидий и Тнций211-фурии в одном и том же роде-были
вожаками и руководителями шаек наймитов, а тот, кто вносил закон, не
уступал им ни в низости, нн в наглости, ни в подлости. Но, когда вносили
сослаться ни на нездоровье, 'ни на старость, чтобы оправдать свою неявку;
не было человека, который бы не думал, что, возвращая меня, он возвращает
и государство в его жилище.
142 Рти Цицерона
(LIII, 113) Рассмотрим теперь -комиции по выбору должностных лиц.
В одной недавно существовавшей коллегии трибунов троих отнюдь не считали
популярами, а двоих, напротив,-ревностными шопулярами 21Э. Из тех,
которые популярами не считались и которым не хватило сил устоять во
время народных сходок, составленных из наймитов, римский народ, как
я вижу, двоих избрал в преторы 214. И- насколько я мог понять из толков
толпы и из ее голосования- римский народ ясно показал, что непоколебимость
и выдающееся присутствие духа Гнея Дом.иция, честность и храбрость
Квинта Атгхария, проявленные ими .so время их трибуната, все же
были ему по-сердцу; хотя они и ничего не смогли сделать, все же их добрые
намерения говорили в их пользу. Далее, каково мнение народа о Гае
Фаннии, мы видим; в том, каково будет суждение римского народа при
его избрании, сомневаться нечего. (114) А что совершили те двое популяров?
Один из них, который был достаточно сдержан215, никакого предложения
не вносил; муж честный и неподкупный, всегда пользовавшийся
одобрением у честных мужей, он только высказал о положения государства
не такое мнение, какого от него ожидали; видимо, он, будучи народным
трибуном, плохо понял, что 'именно находит одобрение у подлинного народа,
а так KaiK полагал, что толпа на сходках и есть римский народ, то он и не
достиг положения, какое он, те пожелай быть популяром, занял бы с величайшей
легкостью. Другой, который настолько кичился своей принадлежностью
к лопулярам, что ничуть не уважал ни авспиций, ни Элиева закона
216, ни авторитета сената 217, н'и консула 218, ни своих коллег, ни суждения
честных людей, добивался эдилитета вместе с честными людьми
и видными мужами, однако не с самыми богатыми и не с самыми влиятельными;
голосов своей трибы 219 он не получил, потерял даже Палатинокую
трибу, которая, как говорят, помогала губить и разорять государство, и во
время этих выборов не добился ничего, кроме полной неудачи, а этого
честные мужи и хотели. Итак, вы видите, что сам народ, так сказ-ать, уже
не является популярам, если о-н так решительно отвергает людей, считающихся
популярами, а тех людей, которые являются их противниками,
признает вполне достойными 'почета.
(LIV, 115) Перейдем к театральным представлениям. Ибо ваше внимание,
судьи, и ваши взоры, обращенные на меня, заставляют меня думать,
что мне уже можно говорить более 'вольно. Проявление чувств в комициях
и на народных сходках бывает иногда искренним, а порой лживым и продажным;
собрания же в театре и во время боев гладиаторов, вследствие
легкомыслия некоторых людей, говорят, iBoo6me сопровождаются купленными
рукоплесканиями, скудными и редкими, причем, как это бывает, все
же легко понять, чьих рук это дело и каково мнение неподкуттленмого большинства.
Стоит ли мне теперь говорить, каким мужам и каким гражданам
рукоплещут более всего? Ни один из вас не заблуждается на этот счет.
?8. В защиту Публия Сестия

143

Пусть эти рукоплескания-сущие пустяки (впрочем, это не так, коль скоро
ими награждают всех честнейших людей); так вот, даже если это и пустяки,
то это пустяки для человека достойного, но для того, кто придает значение
ничтожнейшим вещам, кто считается с молвой и, как они сами говорят,
зависит от благоволения народа и руководствуется им, рукоплескания,
разумеется, означают бессмертие, а свист-смерть. (116) Итак, я спрашиваю
именно тебя, Скавр 220, т.ак как ты устраивал роскошнейшие и великолепнейшие
представления: присутствовал ли кто-нибудь из этих пресловутых
популяров на 'представлениях, устроенных тобой, решился ли ктонибудь
появиться в театре и среди римского народа? Даже этот лицедей
от природы221, не только зритель, но и актер и исполнитель, который знает
все пантомимы своей сестры, которого лриводят в собрание женщин вместо
кифаристки, во время своего жаркого трибуната не присутствовал ни на
устроенных тобой, ни на каких-либо других представлениях, кроме тех,
с которых он едва спасся живым. Всего однажды, повторяю, популяр этот
решился появиться во время представлений - в тот день, когда в храме
Доблести воздавались 'почести доблести и когда этот памятник Гая Мария
222, спасителя нашей державы, предоставил место для 'восстановления
в правах его земляку и защитнику государства.

(LV, 117) Именно в это время стало ясным, каким образом римский
народ умеет выразить спое настроение; это проявилось двояким образом:
во-первых, когда вес, выслушав постановление сената, стали рукоплескать
и самому делу и отсутствовавшему сенату; -во-вторых, когда рукоплескали
отдельным сенаторам, выходившим из сената взглянуть на представления.
А когда сам 'консул, устраивавший представленияs23, сел 'на свое место.
то люди, стоя выражая ему благодарность, простирая руки 'и плача от радости,
проявили свое расположение ко мне и сострадание. Но когда
в бешенстве явился Клодий, раздраженный и обезумевший, то римский
народ едва сдержался, люди с трудом подавили в себе ненависть, чтобы
не 'избить этого нечестивца и мерзавца; 'все испустили вопль, протягивая
руки и выкрикивая проклятия. (118) Но к чему упоминать мне о силе
духа и о доблести римского народа, уже узревшего свободу после долгого
рабства, раз дело шло об отношении к человеку, которого даже актеры
не пощадили в его присутствии в ту пору, когда тот добивался эдилитета?
Ибо/когда представляли комедию тоги,-"Притворщика"224, если не ошибаюсь,-
все актеры согласно и звонко запели хором, бросая угрозы
мерзавцу в лицо:
Вот, он, конец --исход твоей порочной жизни, Тит 2а&!
Он сидел помертвевший, а того, кто раньше оживлял созываемые им сходки
перебранкой певцов, теперь сами певцы изгоняли своими возгласами.
144 Речи Цицерона
А так как было упомянуто о театральных представлениях, то я не обойду
молчанием еще одного обстоятельства: как ни разнообразны были выступления,
'ни разу не было случая, когда бы какое-нибудь слово поэта,
напоминавшее о моем положении, осталось незамеченным присутствующими
или же не было подчеркнуто самим исполнителем. (119) Но не подумайте,
пожалуйста, судьи, что я по легкомыслию унизился до какого-то необычного
рода красноречия, раз я говорю йа суде о поэтах, об актерах и о представлениях
226.
(LVI) Я не столь несведущ, суд&и, в ведении дел в суде, не столь
неопытен в ораторском искусстве, чтобы хвататься за различные выражения
и отовсюду срывать и подбирать всяческие цветочки. Знаю я, чего требует
ваше достоинство, эти вот заступники, чего требуют вон те собравшиеся
люди, достоинство Публия Сестия, степень угрожающей ему опасности,
мой возраст, мое высокое положение. Но ,в этом случае я взял на себя, так
сказать, задачу объяснить молодежи, кто такие оптиматы; при разъяснении
этого вопроса следует показать, что популярами являются не все те, которые
ими считаются. Мне будет очень легко этого достигнуть, если я выражу
истинное я неподдельное суждение всего народа и сокровенные чувства.
граждан. (120) Представьте себе - после того как во время представлений
было получено на сцене свежее известие о постановлении сената, принятом
Б храме Доблести, величайший актер227, клянусь Геркулесом, игравший
и на сцене и в государстве честнейшие роли, этот актер, при необычайном
скоплении зрителей, плача и с внезапной радостью, смешанной со скорбью
и с тоской по мне, выступил по моему делу перед римским 'народом со
словами, много более убедительными, чем те, с какими мог бы выступить
я сам. Ведь он выразил мысль величайшего поэта228 не только своим искусством,
но и своей скорбью. С какой силой произнес он:
Смело он пришел на помощь государству,
Укрепил его, с ахеянами рядом встал.
С вами вместе стоял я, по его словам; на ваши ряды он указывал. Все
заставляли его повторять:
...в час опасный
Жизнь отдал бы без сомнений, голову сложил бы он.
(121) Какие восторженные возгласы сопровождали его выступление!
Зрители, уже не обращая внимания на его игру, рукоплескали, надеясь на
мое возвращение, словам поэта 'и вдохновению актера.
ЛУЧШИЙ друг в годину мятежа!
!8. В защиту Публия Сестия 145
Ведь сам актер прибавил эти слова из дружбы, а люди, быть может, в тоске
по мне, одобряли:

Ум и дух высокий?
(LVII) Далее, при каких тяжких стонах римского народа он, играя
в той же трагедии, немного позже произнес:
О, (пец 22в!
Это меня, меня, отсутствовавшего, считал он нужным оплакивать как отпа,
меня, которого Квинт Катул, лак и многие другие, не раз называл 'в сенат?
отцом отчизны 230. С какими рыданиями он, говоря о поджогах и о разо/
репин моего имущества, оплакивая нзгыаяие отца, удар, нанесенный отечеству,
мой горящий и разрушенный дом, поведал о 'моем былом благосостоянии,
повернулся к зрителям и со словами:
И видел я, как все ато пылало! -
заставил заплакать даже недругов и ненавистников! (122) О, бессмертные
боги! А как произнес он другие стихи! Мне, по крайней мере, это
кажется сыгранным и написанным так, что сам Квинт Катул, если бы ожил,
мог бы это произнести. Ведь он иногда, не стесняясь, порицал и осуждал
опрометчивость народа, вернее, ошибку сената:
Неблагодарные аргосцы, греки,
Забывшие о долге и добре!
Однако упрек этот был несправедлив: они не были неблагодарны, а были
несчастны, так как уплатить долг благодарности и спасти того, кто спас их,
им не было дозволено; ди один из них никому никогда не был более благодарен,
чем все они-мне. Но вот что написал в 'мою защиту искуснейший
поэт и сказал обо мне храбрейший-не только наилучший-актер, указывая
на все ряды в театре, обвиняя сенат, римских всадников и весь
римский народ:
Вьг позволяете его сослать,
Изгнание его вы допустили.
Уж изгнан он-молчите вы!
О том, 'как все тогда выражали свои чувства, какую благожелательность
проявил весь римский народ в деле человека, который будто бы не был
другом 'народу, сам я только слыхал; судить об этом легче тем, кто при
этом был.
[ v Цицерон, т. II. Речи
146 Речи Цицерона
(LVIII, 123) А ;коль скоро я в своей речи уже заговорил об этом, то
скажу и о том, что актер этот много раз оплакивал мое несчастье, говоря
о моем деле с такой скорбью, что его столь звучный голос дрожал от слез;
да и поэты, чьим дарованием я всегда восхищался, не оставили м&ия без
поддердаки, а римский народ одобрил это не только своими рукоплесканиями,
но и своими стонами. Но если бы римский народ был свободным,
то кто должен был бы выступить ,в мою защиту? Эзоп и Акций или первые
люди среди наших граждан? Мое имя было прямо названо в "Бруте"231:
Тот, свободу утвердивший для своих сограждан,- Туллий,
Это повторялось тысячу раз. Разве не было ясно, что, по мнению римского
народа, я и сенат утвердили 'именно то, в уничтожении чего нас обвиняли
пропащие граждане? (124) Но поистине, важнейшее суждение всего римского
народа в целом проявилось, когда он весь собрался 'вместе 'во время
боев гладиаторов. Это был дар Сципиона, достойный его самого н Квинта
Метелла232, в чью честь они устраивались. Это зрелище посещали очень
охотьо и притом люди самого разного рода, зрелище, доставляющее толпе
огромное удовольствие- Народный трибун Публий Сестий, д течение своего
трибуната не упускавший случая содействовать решению моего дела,
прииьгл на это собрание и показался народу - не ,из жажды рукоплесканий,
но для того, чтобы даже недруги наши увидели наглядно, чего хочет весь
народ. Подошел он. как вы знаете, со стороны Мениевой колонны. Рукоплескания
'всех зрителей, заполнявших места от самого Капитолия, рукоплескания
со стороны ограды форума23А были таковы, что, по словам
присутствовавших, никогда еще римский народ не выражал своего миения
так единодушно и открыто. (125) Где же были тогда знаменитые руководители
'народных сходок, владьгки над законами, мастера изгонять граждан?

Или для бесчестных граждан существует 'какой-то другой, особенный
народ, которому я был противен и ненавистен?
(LIX) Я лично думаю, что большего стечения парода, чем то, какое
было во время этих боев гладиаторов, не бывает никогда: ни при сходке,
ни, во всяком случае, во время каких бы то ни было 'комиций. Итак, о чем
же свидетеле-"тв овал о присутствие этого неисчислимого множества людей,
это могучее, без малейших 'разногласий, проявление чувств всем римским
народом 'именно в те дни, 'когда, 'как все думали, должно было быть решено
мое дело, как не о том, что неприкосновенность и достоинство честнейших
граждан дороги всему римскому народу? (126) А тот претор, который
имел обыкновение-не дю обычаю отца, деда, прадеда, словом, всех своих
предков, а по обычаю жалких греков-обращаться 'по моему делу к сходке
и спрашивать, согласна ли о.на на мое возвращение из изгнания, который.
когда яаймиты едва слышно заявляли о своем несогласии, говорил, что
/5. 5 ащйыг;/ Публия Сестия 14Т
отказывает римский народ, так вот, этот претор, хотя и присутствовал
постоянно на боях гладиаторов, но ни разу не вошел открыто. Он появлялся
внезапно, прокравшись под настилом, казалось, готовый сказать:
О, мать, тебя я призываю йа4!
Поэтому тот скрытый 'во тьме путь, которым он приходил на зрелища, уже
стали называть Аплиевой дорогой. Когда бы его ни заметили, немедленно
" м1"
раздавался такой свист, что не только гладиаторы, но даже их кони
пугались. (127) Итак, не ясно ли вам, как велико различие между римским
народом и сходкой? Не ясно ли вам, что повелителей сходок народ клеймит
всей ненавистью, на какую он только способен, а тех, кому на сходках
наймитов и показаться нельзя, римский народ возвеличивает, всячески
выражая им свою приязнь?
Ты мне напоминаешь также и о Марке Атилии Регуле, который, то твоим
словам, сам предпочел добровольно возвратиться в Карфаген на казнь,-
только бы не оставаться в Риме без тех пленников, которыми он был послагг
к сенату236, и утверждаешь, что мне не следовало желать возвращения, если
для этого нужны были отряды рабов и вооруженных людей?
(LX) Следовательно, это я хотел прибегнуть к насилию, я, который
ничего не предпринимал, пока господствовало насилие, я, положения которого-если
бы насильственных действий не было-ничто не могло бы пошатнуть.
(128) И от этого возвращения надо было мне отказаться? Ведь
оно было столь блистательным, что кто-нибудь, пожалуй, подумает, будто
я из жажды славы для того и уезжал, чтобы возвратиться таким образом.
В самом деле, какого гражданина, кроме меня, сенат когда-либо поручал
чужеземным народам? За'*чью неприкосновенность, кроме моей, сенат официально
выражал благодарность союзникам римского народа? Насчет меня
одного отцы-сенаторы постановили, чтобы те лица, которые управляют провинциями,
обладая империем, чтобы те, которые являются квесторами и
легатами, охраняли мою неприкосновенность и жизнь. По поводу меня одного,
с самого основания Рима, письмами консулов созывались в силу постановления
сената из всей Италии все те, кто хотел благополучия государстпа.
То, чего сенат никогда не постановлял при наличии опасности для всего
государства, он признал нужным постановить ради сохранения моей личной
неприкосновенности. Чье отсутствие более остро чувствовала Курия, кого
оплакивал форум, кого не хватало и трибуналам? С моим отъездом все стало
заброшенным, диким, безмолвным, преисполнилось горя и печали. Какое
найдется в Италии место, где бы не были увековечены официальными записями
преданность делу моего спасения и признание моего достоинства?
(LXI, 129) К чему упоминать мне о тех внушенных богами поставо-екиях
сената, принятых обо мне2Э7? О том ли, которое было вынеси" в
храме Юпитера Всеблагого Величайшего, когда муж, тремя триумфа-и
10*
148 Речи Цицерона
отметивший присоединение iK 'нашей державе трех стран 'света, с. их внутренними
областями и побережьями 23S, внося предложение и читая запись, засоидстельствовал,
что отечество было спасено мной одним, а собравшийся в
полном составе сенат принял его предложение, причем не согласился лишь
один человек-враг239, и это было внесено в официальные записи для потомков
на вечные времена240? Или о том постановлении, какое было принято
на другой день в Курии по предложению самого римского народа и тех, кто
съехался в Рим из муниципиев,- чтобы никто не наблюдал за небесными
знамениями241, чтобы никто не требовал отсрочки (если кто-либо поступит
иначе, то он будет настоящим разрушителем государства, а сенат будет
этим крайне удручен), чтобы о таком поступке тотчас же было доложено?

Хотя сенат этим своим твердым решением и пресек преступную дерзость
некоторых люден, oil все же добавил, чтобы в случае, если в течение пяти
дней 242, пока будет возможно внести предложение обо мне, оно внесено не
будет, я возвратился в отечество и мое высокое положение было полностью
восстановлено.
(LXII) В то же самое время сенат постановил, чтобы тем людям, которые
съехались из всей Италии ради моего восстановления в правах, была
выражена благодарность и чтобы им было предложено приехать, когда рассмотрение
дела будет возобновлено343. (130) При моем восстановлении в
правах состязание в усердии дошло до того, что те люди, которых сенат
просил за меня, сами умоляли за меня сенат. Но при этих обстоятельствах
человек, открыто не соглашавшийся с таким настойчивым изъявлением воли
честнейших людей, оказался в таком одиночестве, что даже консул Квинт
Метелл, который когда-то был моим злейшим недругом ввиду сильных споров
между нами по поводу государственных дел '^'4, доложил о моем восстановлении
в правах. На него оказали влияние высокий авторитет сената и
исключительная сила речи Публия Сервилия245, который, вызвав из подземного
царства тени чуть ли не всех Метеллов, отвлек мысли своего родича
от разбойничьих поступков Клодия и напомнил ему о достоинстве общего
их рода 2!6 и о памятной судьбе - быть может, славной, быть может, тяжкой
- знаменитого Метелла Нумидийского; тогда этот выдающийся муж
прослезился и, как истинный Метелл, уже во время речи Публия Сервилия
всецело предоставил себя в его распоряжение; будучи человеком той же крови,
он не мог ire уступить внушенной богами убедительности слов Публия
Сервилия, дышавших древней строгостью, и своим благородным поступком
в мое отсутствие примирился со мной. (131) Если у прославленных мужей
сохраняется какое-то сознание после их смерти, то его поступок, несомненно,
заслужил бы одобрение как всех Метеллов, так и особенно храбрейшего
мужа и выдающегося гражданина, его брата, разделявшего мои труды, опасности
и замыслы 247. (LXIII) А мое возвращение? Кто не знает, каково оно
-было, когда жители Брундисия, при моем приезде, протянули мне как бы
18. В защиту Публия Сестия 149
руку всей Италии и самого отечества, когда одни и те же секстильские ноны
были днем моего приезда, первым днем моего пребывания и днем рождения
моей горячо любимой дочери, которую я тогда впервые увидел после горестной
и печальной разлуки? Этот же день был днем основания самой Брундисийской
колонии и, как вы знаете, днем дедикации храма Благоденствия
218. При этом меня с величайшей радостью принял тот же дом честнейших
и ученейших мужей, Марка Ления Флакка, его отца и брата; этот дом
годом ранее в печали принимал и защищал меня, предоставив мне охрану
с опасностью для себя 240. На всем моем пути все города Италии, казалось,
справляли праздник в честь моего приезда, на всех дорогах толпились посланцы,
отправленные отовсюду; при моем приближении к Риму огромные
толпы людей приветствовали меня. Путь от городских ворот200, подъем нз
Капитолий, возвращение домой251 были таковы, что я, при всей своей радости,
скорбел о том, что столь благодарные граждане были ранее так несчастны
и так угнетены.
(132) Итак, вот тебе ответ на твой вопрос, кто такие оптиматы. Это не
"порода люден", как сказал ты; я вспомнил это выражение; оно принадлежит
тому человеку, который, по мнению Публия Сестия, на него больше
всего и нападает,- тому, кто пожелал уничтожить и истребить эту "породу
людей", тому, кто часто упрекал, часто осуждал Г&я Цезаря, человека мягкого
и далекого от какого-либо насилия, утверждая, что Цезарь никогда не
будет свободен от забот, пока эта "порода людей" будет жива. Выступая
против всех этих людей, он успеха не имел; против меня же он выступал
непрестанно; прежде всего он напал на меня при посредстве доносчика Вегтия,
которого он на народной сходке допросил обо мне и о многих прославленных
мужах. Но при этом он подверг их и меня одинаковой опасности и
предъявил такое же обвинение, как и мне, таким гражданам, что заслужил
мою благодарность, отнеся меня к числу знаменитейших и храбрейших мужей
2й'2.
(LXIV, 133) Но впоследствии, без какого-либо проступка с моей стороны,
если не говорить о моем желании пользоваться расположением честных
людей, Ватиний стал строить мне самым подлым образом всяческие
козни. Изо дня в день он сообщал людям, которые были готовы его слушать,
тот или иной вымысел обо мне; он советовал человеку, относящемуся
ко мне с величайшей приязнью,-Гнею Помпею-опасаться моего дома и
остерегаться меня самого; он так тесно объединился с моим недругом, что
Секст Клодий253, человек, вполне достойный тех, с кем общается, называл
себя составителем моей проскрипции 2J4, которой он сам способствовал, а Ватиния
- доской для записи ее. Ватиний, единственный из нашего сословия,
открыто ликовал по поводу моего отъезда и радовался вашему горю. Хотя
он изо дня в день рвал и метал, я ни разу не сказал о нем ни слова, судьи,
и, подвергаясь осаде с применением разных орудий и метательных машин150
Речи Цицерона

насилия, войска, отрядов, считал неприличным жаловаться на нападки одного
лучника. По словам Ватиния, ему не нравятся мои действия255. Кто
этого не знает? Ведь Ватиний не считается с моим законом, строго запрещающим
устраивать бои гладиаторов на протяжении двух лет, в течение
которых человек добивался или собирается добиваться государственной
должности. (134) В этом отношении, судьи, я не могу в достаточной степени
выразить свое удивление по поводу его наглости. Вполне открыто действует
он наперекор закону, действует тот человек, который не может ни
избавиться от суда25G благодаря своей приятной внешности, ни выпутаться
благодаря влиянию, ни своим богатством и могуществом сломить законы
и правосудие. Что же побуждает его быть таким несдержанным? [Его
обуревает жажда славы.] Ему, как видно, достался великолепный, пользующийся
известностью, прославленный отряд гладиаторов. Он знал пристрастие
народа к их боям; предвидел, каковы будут восклицания и стечение
людей. Окрыленный такой надеждой, он, горя жаждой славы, не мог
удержаться, чтобы не показать этих гладиаторов, самым красивым из
которых был он сам257. Если бы он погрешил даже только по этой одной
причине, ввиду недавнего расположения римского народа к нему258, увлеченный
стремлением угодить народу, то все же этого никто не простил бы
ему; но так как гладиаторами он назвал даже не людей, которые были отобраны
им из числа рабов, выставленных на продажу, а людей, купленных
им в эргастулах 259, и по жребию сделал одних из них самнитами, а других
провокаторами260, то неужели он не страшится последствий такого своеволия,
такого пренебрежения к законам? (135) Но у него есть два оправдания:
во-первых, "я,- говорит о,н,-выставляю бестиарнев, а в за'коне говорится
о гладиаторах". Ловко сказано! А вот вам нечто еще более остроумное.
Он скажет, что выставляет не многих гладиаторов, а только одного
гладиатора и что этим даром он ознаменовал весь свой эдилитет. Прекрасный
эдилитет: один лев, две сотни бестиариев261. Но пусть он прибегает
к этому оправданию; я даже хотел бы, чтобы он был уверен в том, что
выиграет дело; ведь он, когда не уверен в этом, бывает склонен призывать
народных трибуновse'2 и нарушать судебное разбирательство насильственными
действиями 2е3. Удивляюсь не столько тому, что он пренебрегает моим
законом, законом своего недруга, сколько тому, что ои решил вообще не
признавать ни одного ид законов, проведенных консулами. Он пренебрег
законами Цецилиевым-Дидиевмм и Лициниевым" Юлиев ьгм 264. Не отказывается
ли он считать законом также и закон Гая Цезаря о вымогательстве?
Ведь он не прочь похвастать, что своим законом 265 и своей услугой он возвеличил,
защитил я вооружил Цезаря. Говорят, есть и другие люди, готовые
отменить меры Цезаря, тем более, что этим превосходным законом пренебрегают
и его тесть266 и этот вот его прихвостень. (LXV) И обвинитель
еще осмелился посоветовать вам, судьи, наконец, проявить в этом деле су"
/5. В защиту Публия Осетия 151
ровость и, наконец, подвергнуть государство лечению. Но это не лечение,
когда нож приставляют к здоровой и не пораженной болезнью части тела;
Это калечение и жестокость. Государство лечат те люди, которые иссекают
какую-либо язву, какой-либо нарост на теле государства 2R7.
(136) Наконец, чтобы моя речь закончилась, чтобы я перестал говорить
раньше, чем вы перестанете столь внимательно меня слушать, я закончу
свою мысль об оптиматах и их руководителях, а также и о защитниках государства;
тех из вас, юноши, которые принадлежат к знати, я призову
подражать вашим предкам, а тем из вас, которые своим дарованием и доблестью
могут достигнуть знатности, посоветую избрать деятельность, при
которой многие новые люди268 снискали высшие почести и славу. (137) Поверьте
мне, GOT единственный путь славы, достоинства и почета-быть прославляемым
и почитаемым честными и мудрыми мужами, хорошо одаренными
от природы, знать государственное устройство, мудрейшим образом
установленное нашими предками, которые, не стерпев власти царей, избрали
должностных лиц с годичными полномочиями-с тем, чтобы навсегда
поставить во главе государства совет в лице сената, но чтобы члены этого
совета избирались всем народом269 н чтобы доступ в это высшее сословие
был открыт для всех деятельных и доблестных граждан. Сенат они поставили
стражем, хранителем, защитником государства; должностным лицам
они повелели руководствоваться авторитетом этого сословия и быть как
бы слугами этого высшего совета; более того, они повелели, чтобы сам
сенат укреплял высокое положение ближайших к нему сословий, оберегал
свободу и благоденствие плебса и способствовал и тому и другому.
(LXVI, 138) Люди, защищающие это по мере своих сил,-оптиматы,
к какому бы сословию они ни принадлежали, а те, которые более всего выносят
на своих плечах бремя таких больших обязанностей и государственных
дел, всегда считались первыми среди оптнматов, руководителями и
охранителями государства. Как я уже говорил, я признаю, что у таких людей
есть много противников, недругов, завистников, на их пути много опасностей,
они терпят много несправедливостей и им приходится выносить и
брать на себя много трудов. Но вся речь моя посвящена доблести, а не
праздности, достоинству, а не наслаждению и обращена к тем, кто считает
себя рожденным для отечества, для сограждан, для заслуг и славы, а не для
дремоты, пиров и развлечений; ибо если кто-нибудь стремится к наслаждениям
и поддался приманкам пороков и соблазнам страстей, то пусть он откажется
от почестей, пусть не приступает к государственной деятельности,
пусть удовлетворится тем, что ему можно наслаждаться покоем благодаря
трудам храбрых мужей. (139) Но тот, кто добивается признания у честных
людей, которое одно и может по справедливости называться сламш,
должен добиваться покоя и наслаждений для других, а не для себя. Такому
человеку приходится упорно трудиться ради общего блага, навлекать

152 Речи Цицерона
на себя вражду, ради государства не раз испытывать бури, сражаться с
множеством преступных, бесчестных людей, иногда даже н с людьми
могущественными. Об этом мы слыхали из рассказов о замыслах и поступках
прославленных мужей, это мы усвоили, об этом мы читали. Но мы не
пидим, чтобы были прославлены люди, когда-либо поднявшие народ на мятеж,
или люди, ослепившие умы неискушенных граждан посредством подкупа,
или люди, возбудившие ненависть к мужам храбрым и славным,
с большими заслугами перед государством. Ничтожными людьми всегда
считали их наши соотечественники, дерзкими, дурными и зловредными
гражданами. Но те, кто подавлял их натиск и попытки, те, кто своим авторитетом,
честностью, непоколебимостью, величием духа противился замыслам
наглецов,-они-то всегда и считались людьми строгих правил, первенствующими,
руководителями, создателями всего этого великолепия и нашей
державы.
(LXVII, 140) А для того, чтобы никто не боялся вступить на этот жизненный
путь, опасаясь несчастья, постигшего меня, а также и некоторых
других людей, я скажу, что из наших граждан только один муж с огромными
заслугами перед государством, 'которого я, 'впрочем, могу назвать,- Луций
Опимий, умер недостойной его см&ртьго; памятник его, известный
каждому, находится на форуме, его всеми забытая гробница - на побережье
близ Диррахия. Хотя он из-за гибели Гая Гракха и навлек на себя жгучую
ненависть, подлинный римский народ оправдал даже его; этого выдающегося
гражданина погубил, так сказать, иной вихрь-вихрь пристрастного
суда27". Другие же, после того как на них обрушилась с внезапной
силой буря народного гнева, все же либо были, волею самого народа27',
восстановлены в правах и возвращены из изгнания, либо прожили свою
жизнь вполне благополучно, не подвергаясь нападкам. Но тех, кто пренебрег
мудростью сената, авторитетом честных людей, установлениями
предков, кто захотел быть угодным неискушенной или возбужденной толпе,
государство почти всех покарало либо быстрой смертью, либо позорным
изгнанием. (141) И если даже у афинян, греков, уступающих нашим соотечественникам
в силе духа, не было недостатка в людях, готовых защищать
дело государства от безрассудства народа,-хотя всех, кто так поступал,
постигало изгнание из государства; если Фемистокла, спасителя отечества,
не отпугнуло от защиты государства ни несчастье, постигшее Мильтиада,
незадолго до того спасшего государство, ни изгнание Аристида, по преданию,
справедливейшего из всех людей; если впоследствии самые выдающиеся
мужи того же государства -называть их по именам нет необходимости,-
имея перед глазами столько примеров, когда народ проявлял гнев или
легкомыслие, все же государство свое защищали, то что же должны делать
мы, родившиеся в государстве, где, кажется мне, и зародились сила и величие
духа, мы, шествующие по пути такой великой славы, что все человече?8.
В заш.итц Публия Сестия 15?
ское должно казаться нам незначительным, мы. взявшие на себя защиту
государства, столь великого, что, защищая его, погибнуть-более желанный
удел, чем, на него нападая, захватить власть 2'^?
(LXVIII, 142) Имена ранее названных мной греков, несправедливо осужденных
и изгнанных их согражданами, ныне все же-так как у них были
большие заслуги перед их городскими общинами-высоко прославлены
не только в Греции, но и у нас и в других странах. Между тем как
имена тех, кто их унизил, остались бесславны; несчастье, постигшее первых,
все ставят выше владычества вторых. Кто из карфагенян превзошел Ганнибала
мудростью, доблестью и подвигами? Ведь он один не на жизнь, а на
смерть боролся за владычество и славу со столькими нашими императорами
в течение стольких лет. И сограждане изгнали его из государства2'3,
а у нас, мы видим, он, враг наш, прославлен в писаниях и в памяти. (143)
Поэтому будем подражать нашим Брутам, Камиллам, Агалам, Дециям, Куриям,
Фабрициям, Максимам, Сципионам, Лентулам, Эмилиям, бесчисленному
множеству других людей, укрепивших наше государство; их я по
праву отношу к сонму и числу бессмертных богов274. Будем любить отчизну,
повиноваться сенату, радеть о честных людях; выгодами нынешнего
дня пренебрежем, грядущей славе послужим; наилучшим для нас пусть
будет то, что будет справедливейшим; будем надеяться на то, чего мы хотим,
но то, что случится, перенесем; наконец, будем помнить, что тело храбрых
мужей и великих людей смертно, а их побуждения и слава их доблести
вечны, и - видя, что вера в это освящена примером божественного Геркулеса,
чья доблестная жизнь удостоилась бессмертия, после того как его телопогибло
в пламени275,-будем верить, что те, кто своими решениями или
трудами либо возвеличил, либо защитил, либо спас это столь обширное государство,
не менее достойны бессмертной славы.

(LXIX, 144) Но когда я говорил о достоинстве и славе храбрейших
и виднейших граждан, судьи, и намеревался сказать еще больше, я внезапно,
во время своей речи, взглянул на этих вот людей276 и остановился.
Публия Сестия, защитника, бойца, охранителя моих гражданских прав, вашего
авторитета и блага государства, я вижу обвиняемым; вижу, как его'
сын, еще носящий претексту, смотрит на меня глазами, полными слез: Тита
Милона, борца за вашу свободу, стража моих гражданских прав, опору
поверженного государства, усмирителя внутреннего разбоя, карателя за ежедневные
убийства, защитника храмов и жилищ, оплот Курии, я вижу обвиняемым
и в траурной одежде; Публия Лентула, чьего отца я считаю богом
и покровителем нашей судьбы и нашего имени,-моего, брата моего и наших
детей-я вижу в этом жалком траурном одеянии; человека, которому
один и тот же минувший год принес тогу мужа по решению отца. тогупретексту
по решению народа, я вижу в нынешнем году одетым в эту темную
тогу и умоляющим об избавлении своего храбрейшего отца и прослав154
Речи Цицерона
ленного гражданина от последствий неожиданной, жестокой и несправедливейшей
рогации277. (145) И я один виной, что столь многочисленные и
столь выдающиеся граждане надели эти траурные одежды и предались
этой печали, этому горю, так как меня они защищали, так как о моем
несчастье ч бедствии они скорбели, так как меня возвратили они плакавшему
по мне отечеству, уступив требованиям сената, просьбам Италии, вашим
общим ^мрАьбам^ В чем "ж^мп^ ^nль"^жкo^^o^т^"^"""яo.?.i^
признания, касавшиеся всеобщей гибели278, когда я повиновался вам27^?
Но если любовь к отечеству преступна, то я уже перенес достаточно наказаний:
был разрушен мой дом, имущество разорено: со мной разлучили
моих детей, была схвачена моя жена; лучший из братьев, человек необычайно
преданный, полный исключительной любви ко мне, в глубоком трауре
бросался к ногам моих злейших недругов; сам я, прогнанный от алтарей,
очагов, богов-пенатов, разлученный с родными, был вдали от отечества, которое
- скажу очень осторожно - я, во всяком случае, любил. Я испытал
жестокость недругов, предательство ненадежных людей, был обманут завистниками.
(146) Если этого недостаточно-так как все это как будто
искуплено моим возвращением из изгнания,- то для меня, судьи, гораздо
лучши, да, гораздо лучше снова испытать ту же печальную участь, чем
навлечь столь тяжкое несчастье на своих защитников и спасителей- Смогу
ли я находиться в этом городе после изгнания этих вот людей, которые вернули
меня в этот город? Нет, я не останусь здесь, не смогу остаться, судьи!
И этому вот мальчику, чьи слезы свидетельствуют о его сыновней любви,
никогда не придется увидеть меня самого невредимым, если он из-за меня
лишится отца; ведь всякий раз как он увидит меня, он вздохнет и скажет,
что перед ним человек, погубивший его самого и его отца. Нет, я разделю
с ним любую участь, какова бы она ни оказалась, и никакая судьба никогда
не разлучит меня с теми людьми, которых вы видите носящими траур
из-за меня, а те народы, которым сенат меня поручил, которым ои за меня
выразил благодарность, не увидят Публид Сестия изгнанным из-за меня
и без меня.
(147) Но бессмертные боги, которые, при моем приезде, приняли в своих
храмах меня, сопровождаемого этими вот мужами и консулом Публием
Лентулон, а также и само государство, священнее которого ничего быть не
может, доверили все это вашей власти, судьи! Это вы 'приговором своим
можете укрепить дух всех честных людей и лишить 'мужества бесчестных.
Вы можете привлечь к себе этих лучших граждан, вы можете возвратить
мне мужество и обновить государство. Я умоляю и заклинаю вас: коль скоро
вы захотели видеть меня целым и невредимым, сохраните тех, с чьей
помощью вы себе вернули меня.
---"-УУУУУ^

19

РЕЧЬ В ЗАЩИТУ МАРКА ЦЕЛИЯ РУФА
[В суде, 4 апреля 56 г.]
(I, 1) Если бы здесь, судьи, случайно присутствовал человек, незнакомый
с нашими законами, судоустройством и обычаями, то он, конечно,
с удивлением спросил бы, какое же столь ужасное преступление разбирается
в этом суде, раз в торжественные дни, во время общественных игр ', когда
все судебные дела приостановлены, происходит один только этот суд;
у него не было бы сомнения, что подсудимый обвиняется в столь тяжком
деянии, что государство-если только преступлением этим пренебрегутсуществовать
не сможет; а когда этот же человек услышит, что есть закон
2, повелевающий привлекать к суду в любой день мятежных и преступных
граждан, которые с оружием в руках подвергнут сенат осаде, учинят насилие
над должностными лицами, пойдут на государство войной, то порицать
этот закон он не станет, но узнать, какое же обвинение возбуждено
в суде, захочет; если же он услышит, что к суду привлекают не за злодеяние,
не за дерзкие поступки, не за насилие, но что юношу блестящего ума,
деятельного, влиятельного обвиняет сын того человека, которого сам этот
юноша в настоящее время привлекает и уже привлекал к суду, и что при
этом его обвинителей снабжает денежными средствами распутная женщина
'''', то сыновнюю преданность самого Атратина он осуждать не станет, но
женскую похоть сочтет нужным укротить, а вас признает чрезвычайно трудолюбивыми,
коль скоро вам, даже когда отдыхают все, передохнуть нельзя.

(2) Право, если вы захотите тщательно вникнуть в это судебное дело
и справедливо его оценить, то вм, судьи, придете к такому заключению:
с одной стороны, обвинение это не согласился бы взять на себя ни один
человек, вольный в своих поступках; с другой стороны, никто, унизившись
до такого обвинения, не питал бы надежды на успех, если бы его не поддерживало
чье-то нестерпимое своеволие и безмерная, жгучая ненависть. Но
Атратину, юноше образованному и честному, моему близкому приятелю,
я это прощаю, так как извинением ему может служить либо чувство сыжжнего
долга, либо принуждение, либо его возраст. Если он добровольно взял
на себя обязанность обвинителя, то я приписываю это его чувству долга
по отношению к отцу; если это ему было приказано, то он сделал это оо
156 Речи Цицерона
принуждению; если же он надеялся на успех, то это потому, что он очень молод
4. Но другие люди прощения не заслуживают ни в каком случае; напротив,
им надо дать решительный отпор.
(II, 3) Что касается меня, судьи, то вот какое начало защитительной
речи кажется мне, ввиду молодости Марка Целил, наиболее подходящим:
прежде всего я отвечу на слова обвинителей, сказанные ими с целью очернить
Марка Целия, умалить и принизить его достоинство. Его неоднократно
попрекали его отцом: говорилось, что и сам он не был достаточно блистателен3,
да и сыну не внушил уважения к себе. Что касается высокого положения,
то Марк Целий отец, даже без моей речи, мог бы легко своим
молчанием ответить тем, кто его знает, и вообще людям пожилым. Тем же,-
с кем он, ввиду своего преклонного возраста (ведь он уже давно не бывает
на форуме и среди нас), так близко не знаком, следует запомнить, что те
достоинства, какими может обладать римский всадник,-а достоинства эти
могут быть весьма велики-были всегда в высшей степени свойственны
Марку Целию; это знают в настоящее время не только его родные, но также
и все те, с кем по какой-либо причине он мог быть знаком. (4) Л ставить
Марку Целию в вину, что он-сын римского всадника, обвинителям не подобает
ни перед лицом этих судей, ни при мне, как его защитнике6. Относительно
того, что вы сказали об уважении Марка Целия к отцу, у нас
есть свое мнение, но окончательное суждение, во всяком случае, есть дело
отца; о нашем мнении вы узнаете от людей, давших клятву7; что чувствуют
родители, показывают слезы и несказанное горе его матери, траурные одежды
его отца и его печаль, которую вы видите, и его слезы. (5) Что же касается
упрека, будто Марк Целий в молодости не пользовался расположением
у членов своего муниципия, то я скажу, что жители Претуттия 8 никогда
никому не оказывали-даже если данное лицо находилось в их муниципии-больших
почестей, чем те, какие они оказали Марку Целию, хотя'
его и не было на месте; ведь они в его отсутствие приняли его в именитейшее
сословие9 и ему, не искавшему почестей, предоставили то, в чем многим
искателям отказали. Они же прислали теперь-с полномочиями участвовать
в этом суде - самых избранных мужей (и из нашего сословия, и римских
всадников) с убедительнейшим и почетнейшим хвалебным отзывом ю.
Мне кажется, я уже заложил основания для своей защитительной речи, которые
весьма прочны, если зиждутся на суждении людей, близких ему;
ведь Марк Целнй, ввиду своего возраста, не встретил бы достаточно благосклонного
отношения с вашей стороны, если бы его порицал, не говорю
уже - его отец, такой достойный муж, но и его муниципий, столь известный
и столь уважаемый. (III, 6) Что касается меня лично, то это послужило
источником 'моей известности, и этот труд мой на форуме и мой образ
жизни ' доставили мне всеобщее признание в довольно широких пределах
как раз благодаря высокой оценке их моими близкими.
19. В защиту Марка Целия Руфа 15Т
Что касается упреков в безнравственности,.которые Марку Целию бросали
в лицо его обвинители, не столько обвинявшие, сколько во всеуслышание
поносившие его, то он никогда не будет расстроен этим в такой степени,
чтобы пожалеть о том, что не -родился безобразным 1 . Ибо это самая обычная
хула на тех, чья внешность и облик были в молодости привлекательны.
Но одно дело-хулить, другое-обвинять. Обвинение предполагает наличие
преступления, чтобы можно было изложить обстоятельства дела, дать
им название, привести доказательства, подтвердить показаниями свидетелей
12; хула же ставит себе только одну цель-поношение; если ее пускают ;/-
в ход более нагло, она называется бранью; если более тонко, то-остроумием.
(7) Но именно эта сторона обвинения-что меня удивило и огорчили-была
предоставлена как раз Атратину; ведь этого не допускали ни
правила приличия, ни его возраст, да к тому же - вы могли это заметить —
этому порядочному юноше было стыдно касаться в своей речи подобного
предмета. Я жалел, что этой задачи не взял на себя ни один из вас, людей
более зрелых; тогда я несколько свободнее и решительнее и более обычным
для себя способом пресек бы вашу злоречивость. Но с тобой, Атратин,
я обойдусь более мягко, так как и твоя скромность требует от меня сдержанности
во время моей речи, и сам я должен по-мнить об услуге, оказанной
мной тебе и твоему отцу. (8) Но я хочу дать тебе такой совет: прежде
всего, пусть все люди считают тебя таким, каков ты в действительности,
и в такой же степени, в какой ты далек от позорных поступков, откажись
от вольности в выражениях; затем, не говори во вред другому того, что
вогнало бы тебя в краску, если бы тебе ответили тем же, хогя бы и без оснований.

И в самом деле, кому не открыт этот путь? Кто нс мог бы невозбранно,
даже нс имея никаких оснований для подозрения, но все же приводя
какие-то доводы, хулить этот возраст? Но в том, что ты взял на себя эту
задачу, виноваты те люди, которые заставили тебя выступить с речью, причем
надо отдать честь твоей скромности (ты, как мы видели, говорил это
-нехотя) и должное твоему дарованию-ты произнес речь цветистую и обработанную.
(IV, 9) Но на всю эту твою речь защитник ответит очень
кратко. Ведь насколько юный возраст Марка Целия мог дать повод для подобных
подозрений, настолько же он был огражден и его собственным чувством
чести и заботливым отцовским воспитанием. Как только отец облек
его в тогу взрослого (о себе я здесь ничего говорить не стану; думайте, что
хотите; скажу только одно-отец немедленно поручил его мне), все видели
Марка Целия в расцвете его молодости только с его отцом или со мной,
или в высоконравственном доме Марка Красса, когда он обучался наукам,
приносящим наивысший почет 13.
(10) Что же касается брошенного Целию упрека в дружеских отвошениях
'с Катилиной, то это подозрение менее всего должно на него падать;
ибо Катилина, как вы знаете, вместе со мной добивался консульства, когда
158 Речи Цицерона
Целий был еще юношей. Если кто-либо докажет, что Цедий тогда присоединился
к Катилине или что он отошел от меня, то-хотя немало порядочных
юношей было на стороне этого негодяя и бесчестного человека - пуст&
будет признано, что Целий общался с Катилиной чересчур близко..Но, возразят
мне, ведь впоследствии он-это мы знали и видели-был даже в
числе его друзей. Кто же станет это отрицать? Но я пока защищаю ту пору
его молодости, которая сама по себе является нестойкой, а ввиду похотливости
других людей легко поддается соблазнам. В бытность мою претором
он неизменно находился при мне; с Катилиной, который тогда управлял
Африкой как претор 14, он знаком не был. Годом позже Катилина предстал
перед судом, обвиненный в вымогательстве. Целий был при мне; к Катилине
он ни разу не пришел даже как заступник 10. Затем наступил год, когда я
добивался консульства; Катилина добивался его вместе со мной. Целий к
нему никогда не ходил, от меня никогда не отходил. (V, 11) Но вот, после
того как Целий уже в течение стольких лет, не навлекая на себя ни подозрения,
ни осуждения, посещал форум, он оказал поддержку Катилине, вторично
добивавшемуся избрания ]6. До какого предела, по твоему мнению, надо
было оберегать юношей? По крайней мере, в мое время был установлен
только одногодичный срок, когда мы должны были прятать руку под тогу \г
и упражняться в школе на поле, одетые в туники 18, и такой же порядок был
в лагере и на военной службе, если мы немедленно начинали получать жалование.
И кто уже в этом возрасте не умел защитить себя сам своим строгим
поведением, нравственной чистотой, воспитанием, полученным дома,
и своими природными добрыми задатками, тот - как бы его ни оберегали
его близкие-не мог избежать дурной славы и притом не лишенной основания.
Но кто сохранил свою раннюю молодость чистой и незапятнанной,
о добром имени и целомудрии того - тогда, когда он уже созрел и был мужем
среди мужей,- не злословил никто. (12) Однако - скажут мне - Целим,
после того как уже в течение нескольких лет выступал на форуме, оказал
поддержку Катилине. И это же самое сделали многие люди из всех
сословий и всякого возраста. Ведь Катилина, как вы, мне думается, помните,
обладал очень многими если и не ярко выраженными, то заметными
задатками величайших доблестей. С многими бесчестными людьми он общался,
но притворялся, что предан честнейшим мужам. Его манил к себе
разврат, но подчас увлекали настойчивость и труд. Его обуревали пороки
сладострастия; у него также были сильные стремления к военным подвигам.
И я думаю, на земле никогда не было такого чудовища, сочетавшего
в себе столь противоположные и разнородные и борющиеся друг с другом
прирожденные стремления и страсти19. (VI, 13) Кто когда-либо был более
по душе прославленным мужам20, кто был теснее связан 'с опозоренными?
Кто как гражданин был когда-либо ближе честным людям, кто был более
жестоким врагом нашим гражданам? Кто был более запятнан распутными
/9. В защиту Марка Целия Руфа 159
наслаждениями и кто более вынослив в лишениях? Кто был более алчным
в грабежах и более щедрым в раздачах? Вот какие качества, судьи, были
в этом человеке поистине изумительны: он умел привлекать к себе многих
людей дружеским отношением, осыпать их услугами, делиться с любым
человеком своим имуществом, в беде 'помогать всем своим сторонникам деньгами,
влиянием, ценой собственных лишений, а если нужно - даже преступлением
и дерзкой отвагой; он умел изменять свой природный характер и
владеть собой при любых обстоятельствах, был гибок и изворотлив, умел
с суровыми людьми держать себя строго, с веселыми приветливо, со старцами
с достоинством, с молодежью ласково; среди преступников он был
дерзок, среди развратников расточителен. (14) Обладая этим столь переменчивым
и многообразным характером, он собрал вокруг себя всех дерзсебе
даже многих храбрых и честных мужей, так сказать, видимостью своей
притворной доблести. И у него никогда не возникло бы столь преступного
стремления погубить нашу державу, если бы такое безмерное множество
чудовищных пороков не сопровождалось у него обходительностью и выдержкой.

Поэтому эту статью обвинения надо отвергнуть, судьи, и дружеские
связи с Катилиной нельзя ставить Целию в вину; ведь она касается многих,
притом и некоторых честных людей. Даже меня. повторяю, меня Катилина
когда-то едва не ввел в заблуждение21, когда мне казалось, что он добрый
гражданин, стремящийся сблизиться с лучшими людьми, стойкий и верный
друг. Преступления его я увидел воочию раньше, чем понял их; схватил их
руками раньше, чем заподозрил. Даже если Целий и был среди многочис"
лекной толпы друзей Катилины, ему скорее следует 'пожалеть о своем заблуждении,-
как и мне иногда досадно, что я так ошибся в том же самом
человеке,- чем страшиться обвинения в дружбе с ним.
(VII, 13) Итак, вы в своей речи, вместо осуждения Целия за безнравственность,
сбились на обвинение в причастности к заговору. Ведь вы
утверждали,-впрочем, нерешительно и мимоходом-что Целий из-за своей
дружбы с Катилиной участвовал в заговоре. Не говорю уже о том, что для
этого никаких оснований не было, да и сама речь красноречивого юноши 22
была совсем не основательна. И в самом деле, разве Целию было свойственно
такое безумие, разве его прирожденный характер и его нравы столь порочны,
разве так тяжко его имущественное положение? Да, наконец, разве
- мы слышали имя Целия, когда возникли подозрения о заговоре? Слишком
много говорю я о деле, менее всего вызывающем сомнения, но все-таки скажу
вот что: будь Целий участником заговора или даже не будь он решительным
противником этого преступного дела, никогда не стал бы он в молодые
годы добиваться успеха, обвиняя другого в заговоре23. (16) Пожалуй,
такой же ответ-коль скоро я этого коснулся-следует дать насчет
"160 Речи Цицерона
незаконного домогательства и обвинения в подкупе избирателей его сотоварищами
и посредниками 24. Ведь Целий никогда не мог быть столь безумен,
чтобы, запятнав себя этим безудержным домогательством, обвинить
другого человека в домогательстве, никогда не стал бы подозревать другого
в том, что сам хотел бы всегда делать безнаказанно; думая, что ему хоть
раз может грозить обвинение в незаконном домогательстве25, он не стал
бы повторно обвинять другого человека в этом преступлении. Хотя Целий
делает это неразумно и наперекор мне, все же его рвение настолько велико,
что он кажется мне человеком, скорее преследующим невиновного, нежели
поддавшимся страху за себя самого.
(17) Далее, Целия попрекают долгами, порицают за расходы, требуют
представитдгприходо-расходные книги; вот вам мой краткий ответ. Кто находится
под властью отца 2fi, тот не ведет приходо-расходнмх книг. Займа
для покрытия долгов Целий вообще никогда не делал. Его упрекнули в одних
расходах-на 'наем квартиры; вы сказали, что он снимает ее за тридцать
тысяч сестерциев. Только теперь я понял, 'что дело идет о доходном
доме Публия Клодия, в крыле которого Целий и снимает квартиру, если не
ошибаюсь, за десять тысяч. Вы же солгали, стремясь угодить Публию Клодню.
(18) Вы порицаете Целия за то, что он выехал из дома отца. Именно
это в его возрасте менее всего заслуживает порицания. Уже одержав победу
в возбужденном- им уголовном деле, для меня, правда, огорчительную, но
для него славную, и, по возрасту своему, имея возможность добиваться государственных
должностей 27, Целий выехал из дома отца не только с его
позволения, но даже по его совету; а так как от дома его отца далеко до
форума, то он, дабы ему было легче посещать наши дома 23, а его близким -
оказывать ему внимание, нанял дом на Палатине за умеренную плату.
(VIII) По этому поводу могу сказать то, что недавно говорил просланленный
муж Марк Красе, сетуя на приезд царя Птолемея:
О, если бы на Пелионс в роще...
И мне, пожалуй, можно было бы продолжить эти стихи 2Э:
Ведь госпожаг в смятенье, никогда
не причинила бы нам этих неприятностей -
С больной душой, любовью дикой ранена Медея.
Именно к такому заключению вы, судьи, и придете, когда я, дойдя в
'своей речи до этого места, докажу, что эта вот палатинская Медея и переезд
этот явились для гоноши причиной всех бед, вернее, всех пересудов.

(19) Поэтому всего того, что-как я понял из речей обвинителейони
тут нагородили и наплели, я, полагаясь на вашу проницательность,
19. В защиту Марка Целия Руфа 161
судьи, ничуть не страшусь. Ведь говорили, что в качестве свидетеля явится
сенатор30, который скажет, что во время комиций по выбору понтификов
он был избит Целием. Я спрошу его, если он выступит, во-первых, почему
он не дал хода делу тогда же32; во-вторых, если он предпочел сетовать,
а не дать ход делу, то почему он предпочел сетовать, будучи вызван вами,
а не по собственному почину, почему так много времени спустя, а не немедленно.
Если этот сенатор ответит мне на это метко и хитроумно, тогда я,
в конце концов, спрошу, из какого родника притек он к нам. Если он появится
и предстанет перед нами сам собой, то я, пожалуй (как со мной бывает
обычно), буду смущен. Если же это маленький ручеек, искусственно отведенный
из самих истоков вашего обвинения, то я 'буду очень рад тому,
что-хотя ваше обвинение и опирается на такое большое влияние и на
такие большие силы-все же вам удалось раздобыть всего лишь одного
сенатора, который согласился вам услужить. [О свидетеле Фуфии.]
(20) Не страшат меня и свидетели другого рода-"ночные". Ведь обвинители
заявили, что явятся свидетели, которые покажут, что Целий приставал
к их женам, возвращавшимся с пира. Это будут люди строгих правил,
раз они под присягой осмелятся это заявить; ведь им придется сознаться
в том, что они, будучи тяжко оскорблены, никогда не пытались добиться
удовлетворения путем встречи и по обычаю 33. (IX) Но все нападки подобного
рода вы, судьи, уже предвидите и в свое время должны будете отбить.
Ведь обвиняют Целия вовсе не те люди, которые ведут с ним воину. Мечут
копья в него открыто, а подносят их тайком. (21) И говорю я это не для
того, чтобы возбудить в вас ненависть к тем, кто этим может даже стяжать
славу: они выполняют свой долг, они защищают своих близких, они поступают
так, как обычно поступают храбрейшие мужи - оскорбленные, они
страдают; разгневанные, негодуют; задетые за живое, дерутся. Но даже
если у этих храбрых мужей и есть справедливое основание нападать на
Марка Целия, то долг вашей мудрости, судьи, не считать, что и у вас поэтому
есть справедливое основание придавать чужой обиде большее значение,
чем своей клятое. Какая толпа заполняет форум, каков ее состав, стремления,
сколь разнородны эти люди, вы видите. Как по-вашему, разве в этой
толпе мало таких, которые, видя, что людям могущественным, влиятельным
и красноречивым что-то требуется, склонны сами предлагать им свои услуги,
оказывать содействие, обещать свои свидетельские показания? (22) Если
кто-нибудь из них вдруг появится на этом суде, будьте разумны, судьи,
и отведите их пристрастные заявления, дабы было видно, что вы позаботились
о благополучии Целия, поступили согласно со своей совестью и, девствуя
против опасного могущества немногих, тем самым послужили б**гу
всех граждан. Я, со своей стороны, постараюсь, чтобы вы не дали веры этим
свидетелям, и не 'позволю, чтобы приговор этого суда, который должен
быть справедливым и непоколебимым, основывался на произюльныл
I I Цицерон, т. 11. Речк
162 Речи Цицерона
свидетельских показаниях, которые очень легко выдумать и ничуть не трудно
перетолковать и извратить. Я приведу доводы, опровергну о&винения доказательствами,
которые будут яснее солнечного света; факт будет сражаться
с фактом, дело 'С делом, сообоажение с соображением.
(X, 23) Поэтому я охотно'мирюсь с тем, что одну сторону дела-о беспорядках
в Неаполе, о побоях, нанесенных александрийцам в Путеолах, об
имуществе Паллы34-убедительно и цветисто обсудил Марк Красе. Мне
жаль, что он не упомянул и о Дионе. Какого высказывания о нем вы ждете?
Ведь тот, кто это сделал, либо не боится кары, либо даже все признает;
ведь он Царь35. А тот, кто был назван его пособником и сообщником,-
Публий Аснций - по суду оправдан. Так что же это за обвинение! Тот,
кто совершил преступление, не отрицает; тог, кто отрицал, оправдан,
а бояться должен тот, кто не был заподозрен, уже не говорю-в самом преступлении,
но даже в том, что он о нем знал? И если судебное дело послужило
Асицию на пользу более, чем повредила ему ненависть, то нанесет
ли твоя хула ущерб тому, кого не коснулось, не говорю уже - подозрение,
но даже злоречие? (24) Да ведь Асиций, скажут нам, оправдан благодаря
преварикации 37. Ответить на это очень легко, особенно мне, выступавшему
в качестве защитника в этом деле. Но Целий, полагая, что дело Асиция
вполне честное, думает, что оно, каково бы оно ни было, с собственным его
делом ничуть не связано. И не только Цслий, но и просвещеннейшие и ученейшие
юноши, посвятившие себя благородным занятиям и самым высоким
наукам,- Тит и Гай Колонии38, которые более, чем кто бы то ни было,
скорбели о смерти Диона, которых с Дионом связывала не только преданность
его учению и просвещенности, но и узы гостеприимства. Дион, как
вы слышали, жил у Тита, был с ним знаком в Александрии. Какого мнения
о Марке Целии он или его брат, человек весьма блистательный, вы услышите
от них самих, если им предоставят слово. (25) Итак, оставим это,
чтобы, наконец, обратиться к тому, на чем основано само наше дело.

(XI) Ведь я заметил, судьи, что моего близкого друга Луция Геренния
вы слушаете с величайшим вниманием. И вот, хотя увлекало вас главным
образом его дарование и, так сказать, тот род красноречия, который ему
свойствен, я все же порой опасался, что его обвинительная речь, очень тонко
построенная, постепенно и незаметно вас убедит. Ведь он много говорил о
распущенности, о разврате, о пороках молодости, о нравах и тот, кто вообще
в жизни был мягким человеком и обычно держал себя в высшей степени
любезно, обладая тою тонкостью в обращении, какая теперь заслуживает
почти всеобщего одобрения, в этом деле оказался старым брюзгой39, цензором,
наставником. Он выбранил Марка Целия так, как никого никогда не
бранил отец; говорил без конца о его невоздержности и неумеренности.
Чего вам еще, судьи? Я прощал вам внимание, с каким вы его слушали.
так как сам содрогался, слушая эту столь суровую и столь резкую речь.
19. В защиту Марка Целия Руфа 163
(26) Но первая часть ее меня меньше взволновала-будто Целий был в
дружеских отношениях с Бестией, человеком, близким 'мне, обедал у него,
хаживал к нему, способствовал его избранию в преторы. Не волнует меня
явная ложь; ведь Геренний сказал, что вместе обедали либо те, которых
здесь нет, либо те, кто вынужден сказ"ать то же самое. Не волнует меня
и заявление Геренния, назвавшего Целия своим товарищем среди луперков
40. Это товарищество-какое-то дикое, пастушеское и грубое "братство
луперков", сборища которых начали устраивать в лесах раньше, чем появились
просвещение и' законы; товарищи не только привлекают друг друга
к суду, но, внося обвинение, даже упоминают о своем товариществе, словно
боятся, что кто-нибудь случайно не знает этого. (27) Но я и это опущу:
отвечу на то, что меня взволновало сильнее.
За любовные похождення Целия бранили долго, но довольно мягко и
о них скорее рассуждали, чем сурово их осуждали; поэтому их и слушали
более внимательно. Ведь когда приятель мой, Публий Клодий41, выступал
необычайно убедительно и резко и, гэря гневом, говорил обо всем в самых
суровых выражениях и громовым голосом, то я, хотя и одобрял его красноречие
, все же не боялся. Ведь я уже видал, как безуспешно он выступал
в нескольких судебных делах. Но тебе, Бальб, я отвечаю, если дозволишь,
если разрешается, если допустимо именно для меня защищать такого человека,
который не отказывался ни от одной пирушки, посещал сады, умащался,
видал Байи 42. (XII, 28) Впрочем, я и видал и слыхал, что среди наших
граждан многие - и не только те, кто вкусил этой жизни лишь краями губ
и коснулся ее, как говорится, лишь кончиками пальцев 43, но и те, кто всю
свою молодость посвятил удовольствиям,- рано или поздно выбирались из
итого омута, возвращались, как говорится, на честный путь и становились
уважаемыми и известными людьми. Ведь этому возрасту с всеобщего согласия
позволяются кое-какие любовные забавы, и сама природа щедро наделяет
молодость страстями. Если они вырываются наружу, не губя ничьей
жизни, не разоряя чужого дома, их обычно считают допустимыми и терпимыми.
(29) Но ты, казалось мне, хотел, используя всеобщее дурное мнение
о молодежи, выавать в какой-то мере ненависть к Целию; поэтому то общее
молчание, каким была встречена твоя речь, объяснялось тем, что мы, видя
перед собой одного обвиняемого, думали о пороках, присущих многим. Обвинять
в распущенности легко. Дня не хватило бы мне, если бы я попытался
изложить все то, что можно сказать iio этому поводу; о совращения*,
о блудодеяниях, о наглости, о расточительности можно говорить без конца.
Коль скоро ты не имеешь в виду никакого определенного обвиняемого, а пороки
вообще, то этому самому предмету можно предъявлять обвинения юогословные
и беспощадные; но долг вашей мудрости, судьи,-не терять из
виду обвиняемого и тех острых жал, которые обвинитель направил ва предмет
вообще, на 'пороки, на нравы 'и 'на времена, жал вашей суровости и
Ц*
164 Речи Цицерона
строгости lie вонзать в самого обвиняемого, так как не его личное преступление,
а порочность многих людей навлекла на него какую iо неоправданную
ненависть. (30) Поэтому я и не решаюсь отвечать гебе на твои суровые
нападки так, как подобало бы; ведь "мне следовало бы сослаться на его молодость,
просить о снисхождении; но, повторяю, я на это не решаюсь; я не
ссылаюсь на его возраст, отказываюсь от прав, предоставленных всем;
'я только прошу.- если ныне асе испытывают ненависть к долгам, к наглости,
к развращенности молодежи (а ненависть эта, вижу я, велика)-чтобы
Целию не ставили в упрек чужих проступков, не ставили в упрек пороков,
свойственных его возрасту и нашему" времени. При этом сам я, обращаясь
к вам с та"ой просьбой, от подробнейшего ответа на обвинения, возводимые
на самого Марка Целия, не отказываюсь.

(XIII) Итак, предъявлено два обвинения-насчет золота и насчет яда;
к ним причастие одно и то же лицо. Золото взято у Клодии; яд искали,
как говорят, чтобы дать его Клодии. Все прочее не обвинения, а хула и
больше похоже на дерзкую брань, чем на уголовное обвинение. "Блудник,
бессовестный, посредник при подкупе избирателей" - все это ругань, а не
обвинение; ибо эти обвинения не имеют под собой никакого основания,
никакой почвы. Это оскорбительные слова, безответственно брошенные
раздраженным обвинителем. (31) Вижу я вдохновителя этих двух обвинений,
вижу их источник, вижу определенное лицо, ту, кто всему голова. Понадобилось
золото; Целий взял его у Клодии, взял без свидетеля, держал
у себя столько времени, сколько хотел. Я усматриваю в этом важнейший
признак каких-то исключительно близких отношений. Ее же он захотел
умертвить; приобрел яд, подговорил рабов, питье приготовил, место назначил,
тайно принес яд. Опять-таки я вижу, что между ними была жестокая
размолвка и страшная ненависть. В этом суде все дело нам придется иметь,
судьи, с Клодией, женщиной не только знатной, но и всем знакомой; о ней
я не стану говорить ничего, кроме самого необходимого, чтобы опровергнуть
обвинение. (32) Но ты, Гней Домиций44, при своей выдающейся проницательности,
понимаешь, что нам предстоит иметь дело с ней одной. Если она
не заявляет, что предоставила Целию золото, если она не утверждает, что
Целий для нее приготовил яд, то я поступаю необдуманно, называя мать семейства
не так, как того требует уважение к матроне. Но если, когда мы
отвлечемся от роли этой женщины, у противников не остается ли возможности
обвинять Марка Целия, ни средств для нападения на него, то что же
другое тогда должен сделать я как защитник, как не отразить выпады тех,
кто его преследует? Именно это я и сделал бы более решительно, если бы
мне не мешали враждебные отношения с мужем этой женщины; с братом ее,
хотел я сказать-постоянная моя обмолвка45. Теперь я буду говорить сдержанно
и постараюсь не заходить дальше, чем этого потребуют мой долг и
само дело. Ведь я никогда не находил нужным враждрвать с женщинами,
/9. В защиту Марка Целия Руфа 165
а особенно с такой, которую все всегда считали скорее всеобщей подругой,
чем чьим-либо недругом.
(XIV, 33) Но я все-таки сначала спрошу самое Клодию, что она предпочитает:
чтобы я говорил с ней сурово, строго и на старинный лад или
же сдержанно, мягко и изысканно? Ведь если мне придется говорить в
прежнем жестком духе и тоне, то надо будет вызвать из подземного царства
кого-нибудь из тех бородачей - не с такой бородкой, какими эта женщина
восхищается, но с той, косматой бородой, какую мы видим на древних
статуях и изображениях,- пусть бы он ее выбранил и вступился за
меня, а то она, чего доброго, на меня разгневается. Итак, пусть восстанет
перед ней кто-нибудь из этой же ветви рода, лучше всего-знаменитый
Слепой46; ведь меньше всех огорчится тот, кто ее не увидит. Если он восстанет,
то он, конечно, так поведет речь и произнесет вот что: "Женщина,
что у тебя за дело с Целием, с юнцом, с чужаком? Почему ты была либо
так близка с ним, что дала ему золото, либо столь враждебна ему, что боялась
яда? Разве ты не видела своего отца, разве не слышала, что твой дядя,
дед, прадед [прапрадед,] прапрапрадед были консулами47? (34) Наконец,
разве ты не знала, что ты еще недавно состояла в браке с Квинтом Метел"
лом, прославленным и храбрым мужем, глубоко любившим отечество48, который,
всякий раз как переступал порог дома, доблестью своей, славой и
достоинством превосходил, можно сказать, всех граждан? Почему, после
того как ты, происшедшая из известнейшего рода, вступив в брак, вошла
в прославленное семейство, Целий был с тобой так близок? Разве он был
родичем, свояком, близким другом твоего мужа? Ничего подобного. Что же
это в таком случае, как не безрассудство и разврат? Если на тебя не производили
впечатления изображения мужей из нашего рода, то почему тебя
не побудила к 'подражанию в женской доблести, свойственной 'нашему дому,
происшедшая от меня знаменитая Квинта Клавдия 4Э, или знаменитая девавесталка
Клавдия, которая, обняв своего отца во время его триумфа, не позволила
его недругу, народному трибуну, совлечь его с колесницы °0? Почему
тебя привлекали пороки твоего брата, а не добрые качества отцов и дедов,
неизменные как в мужчинах, так и в женщинах, начиная с Моего времени?
Для того ли расстроил я заключение мира с Пирром 51, чтобы ты изо
дня в день заключала союзы позорнейшей любви? Для того ли провел я
воду, чтобы ты пользовалась ею в своем разврате? Для того ли проложил
я дорогу, чтобы ты разъезжала по ней в сопровождении посторонних мужчин
? " J2.
(XV, 35) Но почему, судьи, я ввел такое важное лицо, как Аппий Клавдий?

Боюсь, как бы он вдруг не обратился к Целию и не начал его обвинять
со свойственной ему цензорской строгостью. Впрочем, я рассмотрю
это впоследствии, судьи, причем я уверен, что, выступая даже перед самыми
строгими н требовательными людьми, я сумею оправдать образ жизни Марка
166 Речи Цицерона
Целия. А ты, женщина,- это уже я сам говорю с тобой, не от другого
лица,-если думаешь заслужить одобрение за все то, что ты делаешь, что
говоришь, что взводишь на Целия, о чем хлопочешь, что утверждаешь, непременно
должна привести и изложить основания для такой большой близости,
для столь тесного общения, для столь прочного союза. Обвинители,
со своей стороны, твердят о разврате, о любовных связях, о блуде, о Байях,
о взморье, о пирах, о попойках, о пении, о хорах, о прогулках на лодках и
указывают, что не говорят ничего такого, что не угодно тебе. Так как ты,
по разнузданности и безрассудству, захотела перенести все это дело в суд
и на форум, то тебе надо либо опровергнуть все эти слухи как ложные, либо
признать, что ни твое обвинение, ни твои свидетельские показания не заслуживают
доверия.
(36) Но если ты предпочитаешь, чтобы я говорил с тобой более вежливо,
я так и заговорю: удалю этого сурового и даже, пожалуй, неотесанного
старика; итак, я выберу кого-нибудь из твоих родных и лучше всего
твоего младшего брата53, который в своем роде самый изящный; уж очень
он любит тебя; по какой-то странной робости и, может быть, из-за пустых
ночных страхов он всегда ложился спать с тобою вместе, как малыш со
старшей сестрой. Ты должна считать, что это он тебе говорит: "Что ты
шумишь, сестра, что безумствуешь?
Что безделицу ты с криком ветцью важною эовешй г"1?
Ты приметила юного соседа; белизна его кожи, его статность, его лицо
и глаза тебя поразили; ты захотела видеть его почаще; иногда бывала в тех
садах, где и он; знатная женщина, ты хочешь, чтобы сын хозяина этого
дома, человека скупого и скаредного, прельстился твоими чарами; тебе это
не удается; он брыкается, плюется, отвергает тебя, думает, что твои дары
не так уж дорого стоят. Обрати лучше внимание на кого-нибудь другого.
У тебя же есть сады на Тибре и они устроены тобой как раз в том месте,
куда вся молодежь приходит плавать; здесь ты можешь выбирать себе ровню
хоть каждый день. Почему ты пристаешь к этому юноше, который тобой
пренебрегает?"
(XVI, 37) Возвращаюсь снова к тебе, Целий, и беру на себя роль важного
и строгого отца. Но я в сомнении, какого именно отца сыграть мне:
в духе ли Цецилия 55, крутого и сурового -
Вот теперь горю я злостью, вот теперь весь в гневе я,
или же такого:
О, несчастный! О, злодей ты!
19. В защиту Марка Целия Руфа 167
Ведь у таких отцов сердца железные:
Что мне 'сказать, чего же пне хотеть? Ты сам
Простушсами отбил охоту у меня.
Они почти невыносимы. Такой отец, пожалуй, скажет: "Почему же ты рядом
с распутницей поселился? Почему ты соблазнов явных бежать не решился?"-
С Чужой женой ты почему стал близок?
Оставь м брось ее. По мне-изволь!
Придет нужда - тебе страдать, не мне.
Мне хватит, чем остаток дней мне скрасить.
(38) Этому суровому и прямому старику Целий ответил бы, что он,
правда, сбился с пути, но вовсе не был увлечен страстью. Как это доказать?
Ни больших трат, ни денежных потерь, ни займов для покрытия долгов.
Но, скажут мне, ходили всякие слухи. А кто из нас может их избежать,
особенно среди столь злоречивых сограждан? Ты удивляешься, что о соседе
этой женщины говорят дурно, когда ее родной брат не мог избежать
несправедливых людских пересудов? Но для мягкого и снисходительного
отца, лодобного такому:

Двера выломал?
Поправят. Платье -орвал? Починится5В.
- дело Целия не представляет решительно никаких затруднений. Ну в чем
бы не мог он с легкостью оправдаться? Во вред этой женщине я уже ничего
говорить не стану. Но, положим, существовала "какая-нибудь другая,-
на эту непохожая-которая всем отдавалась; ее всегда кто-нибудь открыто
сопровождал; в ее сады, дом, Бани с полным основанием стремились все
развратники, она даже содержала юношей и шла на расходы, помогая нм
переносить бережливость их отцов; как вдова она жила свободно, держала
себя бесстыдно и вызывающе; будучи богатой, была расточительна; будучи
развращенной, вела себя как продажная женщина. Неужели я мог бы
признать развратником человека, который при встрече приветствовал бы
ее несколько вольно?
(XVII, 39) Но кто-нибудь, пожалуй, скажет: "Так вот каковы твои
взгляды? Так ты наставляешь юношей? Для того ли отец поручил и передал
тебе этого мальчика, чтобы он проводил свою молодость, предаваясь
любви и наслаждениям, а ты этот образ жизни и эти увлечения защищал?"
Нет, судьи, если кто и обладал такой силой духа и такой врожденной лоблестью
и воздержанностью, что отвергал всяческие наслаждения и проводил
168 Речи Цицерона
всю свою жизнь, закаляя тело и упражняя ум, причем ему не доставляли
удовольствия ни покой, ни отдых, ни увлечения сверстников, ни игры,
ни пиры, и если он не считал нужным добиваться в жизни ничего иного,
кроме слаеы и достоинства, то такой человек, по моему мнению, наделен и
украшен, так сказать, дарами богов. Такими людьми, полагаю я, были знаменитые
Камиллы, Фабриции, Курии и все те, которые из самого малого
создали это вот, столь 'великое57. (40) Но подобные доблести исчезли не
только из наших нравов, но даже и в книгах их уже не найдешь. Даже свитки,
в которых содержались заветы той былой строгости, устарели и не только
у нас, следовавших этим правилам и образу жизни на деле более, чем
на словах; даже у греков, ученейших людей, которые, не имея возможности
действовать, все же могли искренне и пышно говорить и писать, после изменения
положения в Греции появились некоторые другие наставления. (41)
Поэтому одни58 сказали, что мудрые лгоди все делают ради наслажденияV.
ученые не отвергли этого позорного мнения; другие 5Э сочли нужным соединять
с наслаждением достоинство, чтобы эти веши, глубоко противоречащие
одна другой, связать своим изощренным красноречием; те, которые
избрали один прямой путь к славе, сопряженный с трудом, остались в школах
чуть ли не в одиночестве е0. Ведь много соблазнов породила для нас
сама природа; усыпленная ими доблесть иногда смежает глаза; много скользких
путей показала она молодости, на которые та едва ли может встать,
вернее, пойти по ним без того, чтобы не споткнуться и не упасть; она предоставила
нам много разнообразных привлекательных вещей, которые могут
увлечь не только это вот юное, но и уже возмужавшее поколение. (42)
Поэтому, если вы случайно найдете человека, с презрением смотрящего на
великолепие всего того, что нас окружает, которого не привлекают ни запах,
ни шрикосновение, ни вкус и который закрывает свои уши для всего приятного,
то, быть может, я и еще немногие будем считать, что боги к нему
милостивы, но большинство признает, что они на него разгневаны. (XVIII)
Итак, оставим этот безлюдный, заброшенный и уже прегражденный ветвями
и кустарниками путь; следует предоставить юному возрасту кое-какие
забавы; пусть молодость будет более свободна; нечего отказываться от всех
наслаждений; пусть не всегда берет верх разумный и прямой образ мыслей;
пусть страсть и наслаждение порой побеждают рассудок, только бы удержалось
одно, вот какое правило в соблюдении меры: пусть юношество бережет
свою стыдливость, не посягает на чужую, не расточает отцовского имущества,
не разоряется от уплаты процентов, не вторгается в чужой дом и
семью, не позорит целомудренных, не губит бескорыстных, не порочит
ничьего доброго имени; пусть юношество никому не угрожает насилием,
не участвует в кознях, от злодеяний бежит. Наконец, пусть оно, отдав дань
наслаждениям, уделив некоторое время любовным забавам, свойственным
его возрасту, и пустым страстям молодости, возвратится к заботе о своем
19. В защиту Марка Целия Руфа 169
доме, о правосудии и о благе государства, дабы было видно, что юношество,
пресытившись, отвергло и, испытав, презрело все то, что ранее разумом
своим не могло оценить по достоинству.
(43) На памяти нашей и отцов и предков наших, судьи, было многовыдающихся
людей и прославленных граждан, которые, после того как
перебродили страсти их молодости, уже в зрелом возрасте проявили исключительные
доблести. Мне не хочется никого из них называть; вы сами о них
помните. Ибо я не хочу воздавать хвалу какому-либо храброму и знаменитому
мужу и в то же время говорить хотя бы о малейшем его проступкеЕсли
бы я думал это сделать, я бы во всеуслышание назвал многих выдающихся
и виднейших мужей и упомянул отчасти об их чрезмерном своеволии
в молодости, отчасти об их расточительности и любви к роскоши, об их
огромных долгах, расходах, безнравственных поступках. После того как они
впоследствии загладили все это многими доблестями, тот, кто захочет, сможет
защищать и оправдывать их, ссылаясь на их молодость. (XIX, 44) Но &
жизни Марка Целия - я буду теперь говорить о его достойных уважения
занятиях с большей уверенностью, так как, полагаясь на вашу мудрости,
решаюсь кое-что открыто признать,-право, не отыщется ни любви к роскоши,
ни трат, ни долгов, ни увлечения пирушками и развратом. Правда,
порок чревоугодия с возрастом человека не только не уменьшается, но даж&
растет. А любовные дела и утехи, как их называют, которые людей, обладающих
большой стойкостью духа, обычно тревожат не слишком долго (ведь.

они в свое время и притом быстро теряют свою привлекательность), никогда
не захватывали и не опутывали Марка Целия. (45) Вы слушали его, когда
он говорил в свою защиту; вы слушали его и ранее, когда он выступал как
обвинитель (говорю это с целью защиты, а не ради того, чтобы похвастать61);
его красноречие, его одаренность, его богатый запас мыслей и слов
вы своим искушенным умом оценили. При этом вы видели, что у Целия
не только проявлялось дарование, которое часто, даже если оно не поддерживается
трудолюбием, все же обладает собственной силой воздействия:
у него-если только я случайно не заблуждался ввиду своего расположение
к нему - были основательные знания, приобретенные изучением наук и
закрепленные усердным трудом в бессонные ночи. Но знайте, судьи,
те страсти, какие Целию ставят в упрек, и то рвение, о котором я говорю,
едва ли могут быть присущи одному и тому же человеку. Ведь невозможно,
чтобы человек, преданный наслаждениям, которым владеют жела'ния и страсти,
то расточительный, то нуждающийся'в деньгах, мог не только иа деле,
H"i даже в своих мыслях перемести те трудности, какие мы, произнося
речи, переносим, каким бы образом мы это ни делали. (46). Или, по вашему
мнению., есть какая-то другая причина, почему при таких больших наградах
за красноречие, при таком большом наслаждении, получаемом от произнесения
речи, при такой большой славе, влиянии, почете находится в всегда
'170 Речи Цицерона
находилось так мало людей, занимающихся этой деятельностью? Надо отрешиться
от всех наслаждений, оставить развлечения, любовные игры,
шутки, пиры; чуть ли не от бесед с близкими надо отказаться. Поэтому
такая деятельность и неприятна людям и отпугивает их, но не потому, что у
них недостает способностей или образования, полученного ими в детстве.
(47) Разве Целий, избери он в жизни тог легкий путь, мог бы, будучи еще
совсем молодым человеком, привлечь консуляра к суду? Если бы он избегал
труда, если бы он попал в сети наслаждений, разве стал бы он выступать
изо дня в день на этом поприще, вызывать вражду к себе, привлекать других
к суду, сам подвергаться опасности поражения в гражданских правах4'2
и на глазах у римского народа уже в течение стольких месяцев биться либо
за гражданские права, либо за славу? (XX) Итак, ничем дурным не попахивает
это житье по соседству 63, ничего не значит людская молва, ни о чем
не говорят, наконец, сами Байи? Уверяю вас, Байи не только говорят, но
даже гремят о том, что одну женщину ее похоть довела до того, что она уже
не ищет уединенных мест и тьмы, обычно покрывающих всякие гнусности,
но, совершая позорнейшие поступки, с удовольствием выставляет себя напоказ
в наиболее посещаемых и многолюдных местах и при самом ярком свете.
(48) Но если кто-нибудь думает, что юношеству запрещены также и любовные
ласки продажных женщин, то он, конечно, человек очень строгих
нравов-яе могу этого отрицать-и при этом далек яе только от вольностей
нынешнего века, но даже от обычаев наших предков и от того, что было
дозволено в их время. И в самом деле, когда же этого не было? Когда это
осуждалось, когда не допускалось, когда, наконец, существовало положение,
чтобы не было разрешено то, что разрешено? Здесь я самое суть дела определю;
женщины ни одной не назову; весь вопрос оставлю открытым. (49)
Если какая-нибудь незамужняя женщина откроет свой дом для страстных
вожделений любого мужчины и у всех на глазах станет вести распутную
жизнь, если она привыкнет посещать пиры совершенно посторонних для нее
мужчин, если она так будет поступать в Риме, в загородных садах, среди
хорошо знакомой нам сутолоки Бай, если это, наконец, будет проявляться
не только в ее поведении, но и в ее наряде и в выборе ею спутников, не только
в блеске ее глаз °4 и в вольности се беседы, но также и в объятиях и поцелуях,
в пребывании на морском берегу, в участии в морских прогулках
и пирах, так что она будет казаться, не говорю уже - распутницей, но даже
распутницей наглой и бесстыдной, то что подумаешь ты, Луций Геренний.
о каком-нибудь молодом человеке, если он когда-нибудь проведет время
вместе с ней? Что он блудняк или любовник? Что он хотел посягнуть на
целомудрие или же удовлетворить свое желание? (50) Я уже забываю обиды,
нанесенные мне тобой, Клодия, отбрасываю воспоминания о своей скорби;
твоим жестоким обращением с моими родными в мое отсутствиеG5 пренебрегаю;
не считай, что именно против тебя направлено все сказанное
19. В защиту Марка Цели-я Руфа 171
мной. Но я спрашиваю тебя, Клодия, так как, по словам обвинителей,
судебное дело поступило к ним от тебя, и ты сама являешься их свидетельницей
в этом деле: если бы какая-нибудь женщина была такой, какую я
только что описал,-на тебя непохожей-с образом жизни и привычками
распутницы, то разве тебе показалось бы позорнейшим или постыднейшим
делом, что молодой человек был с ней в каких-то отношениях? Коль скоро
ты не такая (предпочитаю это думать), то какие у них основания упрекать
Целия? А если они утверждают, что ты именно такая, то какие у нас основания
страшиться этого обвинения, если им пренебрегаешь ты? Поэтому
.укажи нам путь и способ для защиты; ибо или твое чувство стыда подтвердит.

что в поведении Марка Целия не было никакой распущенности, или
твое бесстыдство даст ему и другим полную возможность защищаться.
(XXI, 51) Но так как моя речь как будто перебралась через мели,
а подводные камни миновала, то остающийся путь представляется мне очень
легким. Ведь от одной преступнейшсй женщины исходят два обвинения:
насчет золота, как говорят, взятого у Клодни, и насчет яда, в приобретении
которого, с целью умерщвления той же Клодии, обвиняют Целия. Золото он
взял, как вы утверждаете, для-передачи рабам Луция Лукцея66, чтобы они
убили александрийца Диона, жившего тогда у -Лукцея 67. Великое преступление-как
злоумышлять против послов, так и подстрекать рабов к убийству
гостя их господина. Это замысел злодейский, дерзкий! (52) Что касается
этого обвинения, то я прежде всего хочу знать одно: сказал ли он Клодии,
для чего берет золото, или не говорил? Если не сказал, почему она
дала его? Если сказал, то она сознательно стала его соучастницей в преступлении.
И ты осмелилась достать золото из своего шкафа, осмелилась,
отняв у нее украшения, ограбить свою Венеру Грабительницу68, зная, для
какого большого преступления это золото требовалось,-для убийства посла?
При этом вечный позор за это злодейство пал бы на Луция Лукцея
честнейшего и бескорыстнейшего человека! В этом столь тяжком преступлении
твое щедрое сердца не должно было быть соучастником, твой общедоступный
дом - пособником, наконец, твоя гостеприимная Венера - помощницей.
(53) Бальб понял это; он сказал, что цель была от Клодии скрыта,
что Целий внушил ей, что ищет золото для устройства пышных игр 6Э. Если
он был так близок с Клодией, как утверждаешь ты, говоря столь много о
его развращенности, то он, конечно, сказал ей, для чего ему нужно золото;
если он так близок с ней не был, то она ему золота не давала. Итак, если
Целий сказал тебе правду, о, необузданная женщина, то ты сознательно
дала золото на преступное деяние; если он не посмел сказать правду, то ты
золота ему не давала.
(XXII) К чему мне теперь противопоставлять этому обвинению доказательства,
которым нет числа? Я могу сказать, что столь жестокое злодеяние
противно характеру Марка Целия; что менее всего можно поверить,
172 Речи Цицерона
чтобы такому умному и рассудительному человеку не пришло в голову, что
идя на столь тяжкое злодеяние, незнакомым и притом чужим рабам доверять
нельзя. Могу также, по обыкновению других защитников, да и по своему
собственному, спросить обвинителя вот о чем: где встретился Целий с
рабами Лукцея, как обратился он к ним; если сам, то насколько опрометчивоон
поступил; если через кого-либо другого, то через кого же? В своей речи
я могу пробраться во все подозрительные закоулки; ни причины, ни места,
ни возможности, ни соучастника, ни надежды совершить злодеяние, ни надежды
скрыть его, ни какого-либо плана, ни следа тягчайшего деяния -
ничего не будет обнаружено. (54) Но все это, обычное для оратора, чтоблагодаря
не моему дарованию, а опыту и привычке говорить - могло бы
принести мне некоторую пользу (так как казалось бы, что все это я разработал
сам)" я ради краткости полностью опускаю. Ведь со мной рука об
руку стоит тот, кому вы, судьи, охотно позволите принять участие в выполнении
вами своих обязанностей, подтвержденных клятвой; это Луций Лукцен,
честнейший человек, важнейший свидетель, который не мог бы не знать.
о таком страшном покушении Марка Целия на его доброе имя и благополучие,
никак не пренебрег бы им и его не стерпел бы. Неужели знаменитый
муж, отличающийся известным всем благородством духа, рвением, познаниями
в искусствах и науках, мог бы пренебречь опасностью, угрожавшей"
человеку, которого он ценил именно за его ученость? Неужели он отнесся
равнодушно к злодейскому покушению на своего гостя? Ведь он, даже будь
оно направлено против чужого ему человека, жестоко осудил бы его. Разве
он оставил бы без внимания покушение своих рабов на такое деяние, весть
о котором опечалила бы его, будь оно делом рабов, ему незнакомых? Неужели
он спокойно перенес бы, если бы D Риме и притом у него в доме было
задумано преступление, которое он осудил бы, будь оно совершено в деревне
или в общественном месте? Неужели он, образованный человек, счел бы
нужным скрыть ко'варные козни против ученейшего человека, когда он не
оставил бы без внимания опасности, гроанйшей какому-нибудь невежде?
(55) Но почему я отнимаю у вас время, судьи? Выслушайте записанные
добросовестные показания самого свидетеля, давшего клятву, и вдумайтесьво
все его слова. Читай! [Свидетельские показания Луция Лукцея.] Чего еще
ждете вы? Или вы думаете, что само дело и истина могут подать голос в
свою защиту? Вот оправдание невиновного человека, вот что говорит само
дело, вот подлинный голос истины! Само обвинение не дает возможности
подозревать; обстоятельства дела не доказаны; деяние, говорят, было совершено,
но нет и следов договоренности, нет указаний ни на место, ни на время;
не называют имен ни свидетеля, ни соучастника; все обвинение исходит
из враждебного, из опозоренного, из жестокого, из преступного, из развратного
дома; напротив, тот дом, который, как говорят, запятнан нечестивым
злодеянием, на самом деле преисполнен неподкупности, достоинства,

19. В защиту Марка Целия Руфа 173
дознания долга, добросовестности; из этого дома в вашем присутствии и
оглашают записанные свидетельские показания, скрепленные клятвой, так
что вам предстоит решить вопрос, не вызывающий сомнений: кому веритьбезрассудной,
наглой, обозлившейся женщине, измыслившей обвинение, или
же достойному, мудрому, воздержному мужчине, добросовестно давшему
свидетельские показания?
.(XXIII, 56) Итак, осталось обвинение в попытке отравления. Тут я
не могу ни найти начало, ни конец распутать. И в самом деле, по какой же
причине Целий хотел дать этой женщине яд? Чтобы не возвращать ей золота?
А разве она его требовала? Чтобы ему не предъявили обвинения7"?
Но разве кто-нибудь бросил ему упрек? Наконец, разве кто-нибудь упомянул
бы о Целии, если бы он сам не возбудил судебного преследования?
Более того, как вы слышали, Луций Геренний говорил, что если бы после
оправдания близкого ему человека Целяй во второй раз не привлек этого
человека к суду по тому же делу, то он не сказал бы Целию ни единого
неприятного слова. Так вероятно ли, чтобы столь тяжкое преступление было
совершено без всякого основания? И вы не видите, что обвинение в величайшем
злодеянии измышляется для того, чтобы казалось, будто было
основание совершить другое злодеяние71? (57) Кому, наконец, Целий дал
такое поручение, кто был его пособником, кто-соучастником, кто знал
о нем? Кому доверил он столь тяжкое деяние, кому доверился сам, кому
доверил свое существование? Рабам этой женщины? Ведь именно в этом
его и обвиняют. И он, уму которого вы* во всяком случае, воздаете должное,
хотя "своей враждебной речью и отказываете ему в других качествах,
был настолько безрассуден, чтобы доверить все свое благополучие чужим
рабам? И каким рабам! Ведь именно это очень важно. Не таким ли, которые,
как он понимал, не находятся на обычном положении рабов, но живут
более вольно, более свободно, будучи в более близких отношениях со своей
госпожой? В самом деле, судьи, кто we донимает, вернее, кто не знает, что
в таком доме, где "мать семейства" ведет распутный образ жизни, откуда
нельзя выносить наружу ничего из того, что там происходит, где обитают
беспримерный разврат, роскошь, словом, все неслыханные пороки и гнусности,-что
там рабы не являются рабами? Ведь им все поручается, при
их посредстве все совершается; они тоже предаются всяческим удовольствиям,
им доверяют тайны и им кое-что перепадает при ежедневных тратах и
излишествах. (58) И Целий этого не понимал? Ведь если он был с этой
женщиной так близок, как вы утверждаете, то он знал, что и эти рабы близки
со своей госпожой. А если у него такой тесной связи с ней, -на какую вы
указываете, не было, то 'как могла у него быть такая тесная близость с ее
рабами?
(XXIV) Что же касается самого покушения на отравление, то как же
оно, по их навету, произошло? Где яд был приобретен? Как был он добыт,
174 Речи Цицерона
каким образом, кому и где передан? Целий, говорят, его хранил дома и испытал
его силу на рабе, которого купил именно с этой целью; мгновенная
смерть раба убедила его в пригодности яда. (59) О, бессмертные боги!
Почему вы иногда либо закрываете глаза на величайшие злодеяния людей,
либо кару за совершенное у нас на глазах преступление откладываете на
будущее время? Ведь я видел, видел и испытал скорбь, пожалуй, самую
сильную в своей жизни, когда Квинта Метелла отрывали от груди и лонаотчизны
и когда того мужа, который считал себя рожденным для нашей державы,
через день после того, как он был на вершине своего влияния в Курии,
на рострах, в государстве вообще, самым недостойным образом, в цветущем
возрасте, полного сил, отнимали у всех честных людей и у всего государства.
Именно в то время он, умирая, когда его сознание уже было несколько
затемнено, сохранял остатки своего разума, чтобы вспомнить о положении
государства; глядя на мои слезы, он прерывающимся и замирающим голосом
об1"я":нял м'не, какой сильный вихрь угрожал мне s3, какая сильная бурягосударству,
и, стуча в стену, которая у него была общей с Квинтом Катулом
73, то и дело обращался к Катулу, часто - ко мне, но чаще всего -
к государству, скорбя не столько из-за того, что умирает, сколько из-за
того, что и отчизна и я лишаемся его защиты. (60) Если бы этот муж не
был устранен неожиданным злодеянием, то какое, подумайте, противодействие
он мог бы как консуляр оказать своему бешеному брату, когда он,
будучи консулом, в сенате во всеуслышание сказал, что убьет его своей
рукой, когда тот начал буйствовать и орать74! И эта женщина, выйдя из
такого дома, осмелится говорить о быстро действующем яде71'? Неужели не
побоится она самого дома-как бы он не заговорил? И на нее не наведут
ужаса стены-сообщницы и воспоминания о той роковой, горестной для нас
ночи? Но я возвращаюсь к обвинению; правда, при воспоминании о прославленном
и храбрейшем муже мой голос ослабел и прерывается слезами,
а ходу моих мыслей мешает скорбь.

(XXV, 61) Но все-таки о том, откуда яд был добыт, как он был приготовлен,
не говорится. Он будто бы был дан этому вот Публию Лицинию,
порядочному и честному юноше, близкому другу Целия; был, говорят, уговор
с рабами: они должны были прийти к Сениевым баням; туда же должен
был прийти Лициний и передать им баночку с ядом. Здесь я, прежде всего,
спрошу, почему надо было приносить яд в условленное место, почему эти
рабы не пришли к Целию домой. Если такое тесное общение, такие близкие
отношения между Целием и Клодией все еще 'поддерживались, то разве
показалось бы подозрительным, если бы у Целия увидели раба этой женщины?
Но если ссора уже произошла, общение прекратилось, совершился
разрыв, то, конечно, ясно, "откуда эти слезы"76, и вот причина всех злодеяний
и обвинений. (62) "Мало того,-говорит обвинитель,-когда рабы
донесли своей госпоже об обстоятельствах этого дела и о злодействе Целия"
/9. В защиту Марка Целия Руфа 175'
умная женщина подучила их надавать Целию обещаний. А для того, чтобы
была возможность на глазах у всех захватить яд, когда Лициний будет егопередавать,
она велела им назначить местом для передачи Сениевы бани -
с тем, чтобы послать туда своих друзей, которые должны были спрятаться,
а затем, когда Лициний придет и станет передавать яд, выбежать вперед и
схватить его".
(XXVI) Опровергнуть все это, судьи, очень легко. В самом деле, почему
он выбрал именно общественные бани? Не вижу, какое может быть
там укромное место для людей, одетых в тоги. Ибо, если бы они стояли в
вестибуле77, они не могли бы спрятаться; если 'бы они захотели войти
внутрь, то это было бы неудобно, так как они были обуты и одеты, и их,
пожалуй, не впустили бм, если только эта всесильная женщина, получив и
уплатив один квадрант 78, уже не сблизилась с банщиком. (63) Право, я с
нетерпением ожидал, какие именно честные мужи будут объявлены свидетелями
этого захвата яда на глазах у всех; ведь до сего времени еще не назвали
ни одного. Но это, не сомневаюсь, люди очень строгих правил, раз
они, во-первых, близки с такой женщиной и, во-вторых, взяли на себя
поручение столпиться в банях, чего она, конечно,- как она ни всесильна -
не 'могла бы добиться ни от кого. разве только от столь высокочтимых
мужей, преисполненных величайшего достоинства! Но к чему я говорю так
много о достоинстве этих свидетелей? Оцените лучше их доблесть и рвение.
"Они спрятались в банях". Превосходные свидетели! "Затем стремглав
бросились вперед". Какие решительные люди! Ведь вы изображаете делотак;
когда Лициний пришел, держа в руке баночку, и пытался ее передать,
но еще не передал, тогда-то вдруг н налетели эти славные свидетели, правда,-
безымянные; а Лициний уже протянул, было, руку, чтобы передать баночку,
но отдернул ее и, подвергшись неожиданному нападению этих людей,
обратился в бегство. О, великая сила истины, которая с легкостью защищает
себя сама от изобретательности, хитрости н ловкости людей и от любых
измышленных ими козней! (XXVII, 64) Как бездоказательна вся эта басенка
бывалой сочинительницы многих басен! Ведь для нее даже развязки
не придумаешь! Подумать только! Почему столько мужчин (а их ведь потребовалось
немало, чтобы легко было схватить Лицнния и чтобы дело было
лучше засвидетельствовано многими очевидцами) выпустили Лициния из
рук? Почему схватить Лициния, когда он уже отступил назад, чтобы не педал?
Ведь они были расставлены, чтобы схватить Лициния, чтобы на глазах
у всех задержать Лициния, либо когда яд еще был у него в руках, либо
после того, как он его передаст. Вот каков был весь замысел этой женщяин,
вот какое поручение дала она этим людям. Почему ты говоришь, что ови
бросились вперед необдуманно и преждевременно, не понимаю. Их о том ипоосили,
их для того и расставили, чтобы наличие яда, злой умысел, словом,
Рччи Цицерона.
само деяние было установлено с очевидностью. (65) Какое же время, чтобы
наброситься на Лициния, могло быть для них более удобным, чем то, когда
он пришел, держа в руке баночку с ядом? Если бы приятели этой женщины
внезапно выскочили из бань и схватили Лициния, когда баночка уже была
передана рабам, Лициний стал бы умолять их поверить ему, стал бы упорно
отрицать факт передачи им яда. Как опровергли бы они его слова? Сказали
бы, что они все видели? Во-первых, они навлекли бы на себя обвинение в
величайшем преступлении79; во-вторых, они сказали бы, что видели то, чего
не могли видеть оттуда, где были поставлены. Следовательно, они появились
как раз вовремя - когда Лициний пришел, когда он достал баночку,
протянул руку, передавал яд. Но конец такой годен для мима, а не для басни;
ведь это в миме, когда не могут придумать развязки, кто-то ускользает
из рук; затем стук скабилл и занавес w. (XXVIII, 66) Я спрашиваю, почему
Лициния, колебавшегося, медлившего, отступавшего, пытавшегося бежать,
выпустили из рук эти бабьи наймиты8'; почему они не схватили его,
почему не обосновали своего обвинения в столь тяжком преступлении его
собственным признанием, наличием многих очевидцев, наконец, уликами,
которые сами говорили бы за себя? Или они боялись, что не смогут одолеть
'его? Но их было много, он-один; они сильны, ои слаб; они проворны, он
перепуган.

Но в этом деле нельзя найти ни фактических доказательств, ни обоснованных
подозрении, ни выводов в самом обвинении. Таким образом, это
судебное дело лишено доказательств, сопоставлений, всех тех данных, при
помощи которых обычно выясняется истина; оно полностью поставлено в
зависимость от показании свидетелей; как раз их, судьи, я и жду, не говоргс
уже --без всякого страха, но даже с 'некоторой надеждой 'на развлечение.
(67) Я с радостью увижу, Bo-лер'вых, изящных молодых людей, близких
друзей богатой и знатной женщины, во-вторых, храбрых мужей, расставленных
"императоршей" 82 в засаде и в 'качестве заслона для охраны бань;
я их спрошу, каким именно образом они спрятались и где; был ли это бассейн
83 или же Троянский конь, который нес в себе и укрыл стольких непобедимых
мужей, воевавших ради женщины. Но на один вопрос я уж заставлю
их ответить: почему столь многочисленные и такие сильные мужи не
схватили Лициния, когда он стоял на месте, и не преследовали его, когда он
побежал, хотя он был один и, ;как видите, он вовсе не силен? Они, конечно,
никогда яе вывернутся, если выступят здесь. На пирах они могут быть
остроумны, насмешливы, 'как им угодно, за вином иногда даже красноречивы,
но одно дело быть сильным на форуме, другое - в триклинии; одни доводы-на
скамьях, другие-на ложах84; да и облик судей и облик участников
пирушки -веши разные; 'наконец, свет солнца и светильников далеко
не одно 'и то же. Поэтому, если они выступят, я вытряхну из них 'все их забавы,
все их нелепости. Но лучше пусть они меня послушаются, 'пусть обна!9.
ff защиту Марка Целия Руфа 177
руживают свое рвение на ином поприще, пусть заслуживают милости иным
способом, проявляют себя в других делах; 'пусть процветают в доме этой
женщины, 'блистают изяществом, властвуют, бросая деньги на ветер, не отстают'от
нее, лежат у ее ног, раболепствуют; но пусть не поднимают руки на
гражданские права и достояние невиновного.
(XXIX, 68) Но ведь те рабы, о которых шла речь, скажут мне, отпущены
с согласия ее родственников, знатнейших и прославленных мужей 85.
Наконец-то мы нашли кое-что такое, что эта женщина, как говорят, совершила
с согласия и с одобрения своих родичей, храбрейших мужей. Но я желаю
знать, что доказывает этот отпуск на волю, при котором либо искали
способ обвинить Целия, либо предотвращали допрос86, либо награждали
рабов, соучастников во многих делах. "Но родичи,- говорит обвинитель,-
это одобрили". Почему бы им этого не одобрить, когда ты говорила, что
сообщаешь им об обстоятельствах дела. о которых будто бы не люди тебе
донесли, а ты сама дозналась? (69) И разве нас может удивить то, что с
этой существовавшей только в воображении баночкой была связана непристойнейшая
сплетня? Ведь когда дело касается этой женщины, можно поверить
всему. Об этом происшествии прослышали и толковали повсюду. Ведь
вы, судьи, уже давно понимаете, что я хочу сказать или, вернее, чего не хоч""
говорить. Если это и было сделано, то, конечно, не Целием (ведь какое
отношение имело все это к нему?), а какими-нибудь юношей, не столько
неостроумным, сколько нескромным 8Г. Если же это выдумка, то ложь хотя
и не скромна, но все же довольно остроумна; конечно, она никогда не была
бы 'подхвачена в людской молве и толках, если бы любые позорные сплетни
не были подстать поведению Клодии.
(70) По делу, судьи, я высказался н заканчиваю свою речь. Вы понимаете
теперь, как важен приговор, вынесение которого возложено на вас,
какой важный вопрос вам доверен. О насильственных действиях творите вы
суд. На основании того закона, от которого зависит империй8а, 'величие,
целостность отечества, всеобщее благополучие, того закона, который был
проведен Квинтом Катулом во время вооруженного столкновения между
гражданами при наличии, можно сказать, крайней опасности для существования
государства, закона, который, прибив к земле пламя, вспыхнувшее в
мое консульство, потушил дымившиеся остатки заговора,-на основании
этого самого закона наши противники требуют выдачи Целия, молодого
человека, не государству для наказания, а распутной женщине на потеху(XXX,
71) В связи с этим упоминают также и об осуждении Марка Камурция
и Гая Цесерния. О, глупость! Впрочем, глупостью ли назвать мне это
или же исключительным бесстыдством? Как вы смеете, приходя от этой
женщины, даже упоминать об этих людях? Как оы смеете вызывать воспоминания
о таком гнусном поступке, правда, не совсем изгладившиеся, во
ослабевшие за давностью времени? И в самом деле, какое преступление и
12 Цивррин, т. II. Ргчн
178 Речи Цицерона

какой поступок погубили их? Конечно, то, что они за неприятность, испытанную
этой самой женщиной, и за нанесенную ей обиду наказали Ветгия,
подвергнув его неслыханному надругательству. Так это для того, чтобы
назвать в суде имя Веттия, чтобы повторить старую сплетню о медных
деньгах, снова упомянули о деле Марка Камурция и Гая Цесерния? Хотя
закон о насильственных действиях на них, конечно, не распространялся, они
все же запятнали себя таким злодеянием, что вьшустить их из пут закона,
по-видимому, было невозможно89. (72) Но почему Марка Целия привлекают
к этому суду? Ведь ему не предъявляют ни обвинения, подлежащего видению
суда90, ни какого-либо иного обвинения, правда, не предусмотренного
законом, но требующего вашей строгости; ведь ранняя молодость Марка
Целия была посвящена учению и тем наукам, которые нас подготовляют к
выступлениям на форуме, к государственной деятельности, к почету, к славе,
к достоинству. Она была посвящена дружеским отношениям с теми людьми,
старше его по возрасту81, чьему рвению и воздержности он особенно желает
подражать, и с такими же прилежными сверстниками, так что он, очевидно,
стремится идти по тому же пути славы, какой избрали честнейшие и
знатнейшие люди. (73) Когда Марк Целий немного возмужал, он отправился
в Африку в качестве соратника проконсула Квинта Помпея92, мужа
честнейшего и усерднейшего в выполнении своего долга. В этой провинции
находились имущество и владения отиа Марка Целия, а также можно было
заняться кое-какими делами в провинции, которые предки наши не без оснований
предназначили для молодых людей. Целий покинул провинцию с
наилучшим отзывом Помпея, о чем вы узнаете из свидетельских показаний
самого Помпея. По старинному обычаю и по примеру тех молодых людей,
которые впоследствии стали в нашем государстве выдающимися мужами и
прославленными гражданами, он захотел, чтобы римский парод оценил &го
рвение на основании какого-нибудь обвинения, которое получит известность.
(XXXI, 74) Мне жаль, что жажда славы увлекла его именно на этот путь,
но время для таких сетований прошло. Он обвинил моего коллегу Гая Антония,
которому, на его беду, память о славном благодеянии, оказанном им
государству, нисколько не помогла, а слухи, что он будто бы замышлял
злодеяние94, повредили. Впоследствии Марк Целий никогда ни в чем не
уступал ни одному из своих сверстников; ибо он больше, чем они, бывал на
форуме, больше занимался поручениями и судебными делами друзей и был
более влиятелен среди своих. Всего того, чего никто, кроме людей бдительных,
здравомыслящих, настойчивых, достигнуть не может, он достиг своим
трудом и усердием. (75) Но вот на каком-то повороте его жизненного пути
(ибо я ничего не стану скрывать, полагаясь на вашу доброту и мудрость)
добрая слава юноши слегка зацепилась за мету95 из-за знакомства с этой
женщиной, злосчастного соседства с нею и непривычных для него наслаждений.
А жажда наслаждений, когда ее долго сдерживали, подавляли и
?9. В защита Марка Целия Руфа 179
обуздывали в ранней молодости, иногда внезапно с силой вырывается наружу.
От этого образа жизни или, вернее, от этой дурной молвы - ведь все
это было далеко не так ужасно, как об этом говорили,-словом, от всего
этого, каково бы оно ни было, он очистился, освободился и поднялся и теперь
настолько далек от позорной близости с Клодией, что не хочет ничего
знать о ее вражде и ненависти к нему. (76) А для того, чтобы прекратились
ходячие толки об удовольствиях и праздности (он, клянусь Геркулесом,
сделал это наперекор мне и несмотря на мое сильное противодействие, но
все же сделал), он привлек к суду моего друга, обвинив его в незаконном
домогательстве; после оправдания он преследует его, снова требует в суд,
не слушается никого из нас; он более крут, чем следует. Но я не говорю
о здравом смысле, которого этому возрасту не дано; о его стремительности
говорю я, о страстном желании победить, о пылкости его ума, добивающегося
славы. Эти склонности, которые а нашем возрасте должны быть уже
более слабыми, в молодости-подобно тому, как это бывает у растений,-
позволяют судить, какова будет доблесть в зрелом возрасте, как значительны
будут приносимые усердием плоды. И в самом деле, юноши большого
дарования всегда нуждались скорее в том, чтобы их стремление к славе
обуздывали, а не в том" чтобы их побуждали добиваться ее. У этого возраста
следует больше отсекать лишнее, чем ему что-нибудь прививать, особенно
если его самомнение расцветает от похвал. (77) Поэтому если комунибудь
кажется, что Целий с излишний пылом затевает ссоры и преследует
врагов слишком сильно, жестоко и упорно, если кого-нибудь раздражают
даже некоторые его повадки, если кому-нибудь неприятен вид пурпура96,
толпы друзей, весь этот блеск и шум, то все это вскоре перебродит, а возраст,
'привычка и время вскоре угомоаят его.

(XXXII) Итак, судьи, сохраните для государства гражданина, преданного
высоким наукам, честному образу мыслей, честным мужам. Обещаю
вам, а государству ручаюсь (если только сам я выполнил свой долг перед
государством), что Марк Целий никогда не изменит моим убеждениям. Обещаю
вам это и потому, что я уверен в наших с ним дружеских отношениях,
и потому, что сам он уже связал себя суровейшими законами. (78) Ведь
не может человек, который привлек консуляра к суду, так как тот, по его
словам, нанес государству вред, сам быть гражданином, сеющим в государстве
смуту; не может человек, не мирящийся с оправданием гражданина,
уже оправданного по обвинению в незаконном домогательстве, сам когдалибо
безнаказанно стать раздатчиком денег для подкупа избирателен.
То, судьи, что сам Марк Целин уже дважды выступал как обвинитель,-
порука в том, что он не подвергнет государство опасности, и залог его добрых
намерений. Поэтому умоляю и заклинаю вас, судьи: в государстве, где
несколько дней назад был оправдан Секст Клодий97, который в течение
двух лет, как вы видели, был то пособником, то вожаком мятежен, человек
12*
1й0 Речи Цицерона
неимущий, ненадежный, отчаявшийся во всем, бездомный, нищий, с опоганенным
ртом, языком, руками, всей жизнью, человек, который своей рукой
поджег священные храмы, цензорские списки римского народа, государственный
архив s8, который сломал памятник Катула ", срыл мой дом, поджег
дом моего брата 100, человек, который на Палатине, на глазах у всего Рима,
поднял рабов на резню и на поджоги всего Рима,-не допускайте, чтобьт
в этом государстве Секст Клодий был оправдан благодаря влиянию женщины,
а Марк Целий женской похоти был выдан головой,-дабы не оказалось.
что эта самая женщина, вместе со своим супругом-братом, спасла гнуснейшего
разбойника и погубила достойнейшего юношу.
(79) Итак, представив с&бе воочию молодость Марка Цедия, вообразите
себе, какова будет старость этого вот несчастного человека 101, чьей опорой
является его единственный сын; на него одного он надеется, за него одного
страшится. Он молит вас о сострадании, он-раб, находящийся в вашей
-власти, он лежит у ваших ног, но больше надеется на ваши добрые чувства
и нравы, а вы, памятуя и о своих родителях и о своих милых детях, окажите
ему помощь, дабы, сочувствуя чужому горю, проявить уважение к старшим
и снисходительность к младшим. Вы не допустите, чтобы этот вот человек,
-по закону природы уже клонящийся к закату, угас от нанесенной ему вами
раны до срока, назначенного ему судьбой, а этот вот 102, расцветающий
только теперь, когда ствол его доблести уже окреп, был повергнут ниц как
бы вихрем или внезапной бурей. (80) Сохраните отцу сына и отца сыну,
чтобы не казалось, что вы презрели уже почти утратившую надежды старость
и не только не ободрили юности, полной величайших надежд, но даже
нанесли ей сокрушительный удар. Если вы сохраните его для нас, для его
родных, для государства, он будет навсегда благодарен, предан, обязан вам
н вашим детям, а от всех его неустанных трудов именно вы, судьи, будете
получать в течение многих лет обильные плоды.
УУУУУ^

20

РЕЧЬ ОБ ОТВЕТАХ ГАРУСПИКОВ
[В сенате, май (?) 56 г.]
(I, 1) Вчера: сильно взволнованный как вашим, отцы-сенаторы, поведением,
преисполненным достоинства, так и присутствием многих римских
всадников, допущенных в сенат 1, я счел необходимым пресечь бессовестное
бесстыдство Публия Клодия, который нелепейшими вопросами препятствовал
разрешению дела откупщиков, оказывал всяческое содействие сирийцу
Публию Туллиону2 и прямо на ваших глазах продавался тому, кому
он уже целиком продался 3. Поэтому я обуздал бесившегося и выходившего
из себя человека и в то же время пригрозил ему судом; едва произнеся
лишь два-три слова, я отразил все свирепое нападение этого гладиатора.
(2) А он, не знавший, что за люди нынешние консулы4, смертельно бледный
и потрясенный, неожиданно бросился вон из Курии, изрыгая бессильный
и пустые угрозы и стращая ужасами памятного нам времени Писона
и Габиния. Когда я последовал, было за ним, я был полностью вознагражден
тем, что вы все встали со своих мест, а откупщики столпились вокруг
меня. Но он, обезумев и изменившись в лице, 'побледнев и лишившись
голоса, неожиданно остановился, затем оглянулся назад и, взглянув на
консула Гнея Лентула, упал чуть ли не на 'пороге Курии, быть может, при
воспоминании о Друге своем Габинии 'и в тоске по Писону. Что сказать
мне о его необузданном и безудержном бешенстве? Могу ли я нанести ему
рану более суровыми словами, чем те, какими его здесь же на месте сразил
достойнейший муж Публий Сервилнй? Даже если бы я мог сравняться
с Публием Сервилием в силе, в исключительном и, можно сказать, дарованном
богами достоинстве, то я все-таки не сомневаюсь, что стрелы, направленные
в Клодия его недругом5, оказались и легче и не острее тех,
которые в него послал коллега его отца6.