Жанр: История
Речи том 2.
МАРК ТУЛЛИЙ ЦИЦЕРОН
РЕЧИ
годы 62-43 до н.э.
Том второй
ИЗДАНИЕ ПОДГОТОВИЛИ
В.О. ГОРЕНШТЕЙН, М.Е. ГРАБАРЬ
ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК СССР
МОСКВА 1962
РЕЧЬ В ЗАЩИТУ ПУБЛИЯ КОРНЕЛИЯ СУЛЛЫ.
(I, 1) Мне было бы гораздо приятнее, судьи, если бы Публию Сулле некогда
удалось достигнуть высокого положения и блеска и если бы после несчастья,
постигшего его, он был вознагражден за свою умеренность. Но неблагоприятное
стечение обстоятельств привело, с одной стороны, к тому,
что он из-за всеобщей неприязни к искательству и вследствие исключительной
ненависти к Автронию был лишен почета, связанного с высокой должностью,
с другой стороны, к тому, что все еще находятся люди, гнева которых
он не смог бы насытить даже видом своей казни, хотя теперь уже от
его прежнего благополучия остаются лишь жалкие крохи; поэтому, хотя
мое огорчение из-за несчастий, постигших его, и велико, все же я, несмотря
на свои злоключения ', рад воспользоваться удобным случаем, когда честные
мужи могут оценить мою мягкость и милосердие, некогда известные
всем, а теперь будто бы исчезнувшие, бесчестные же и пропащие граждане,
окончательно обузданные и побежденные, должны будут признать, что я,
когда государство рушилось, показал себя непреклонным и мужественным,
а после того, как оно было спасено 2,- мягким и сострадательным. (2) Коль
скоро Луций Торкват, очень близкий мне человек3, судьи, полагал, что он,
если не станет в своей обвинительной речи считаться с нашими тесными
дружескими отношениями, сможет тем самым несколько умалить убедительность
моей защитительной речи, то я, устраняя опасность, угрожающую
Публию Сулле, докажу, что я верен своему долгу. Я, конечно, не стал бы
при нынешних обстоятельствах выступать с такой речью, судьи, если бы
это имело значение только для меня; ведь уже во многих случаях у меня
была возможность поговорить о своих заслугах, и она представится мне еще
не раз; но подобно тому как Луций Торкват понял, что в той же мере,
в какой он подорвет мой авторитет, он ослабит и средства защиты Публ
Суллы, так и я думаю следующее: если я объясню вам причины своего J
ведения и докажу, что я, защищая Публия Суллу, неуклонно выпащ
свой долг, то тем самым я докажу и невиновность Суллы. Jffft
(3) Прежде всего я спрашиваю тебя, Луций Торкват, об одном мукему
ты, когда дело идет об этом долге и о праве защиты, отделяешуненя от
Речи Цицерона
других прославленных мужей и первых людей среди наших граждан? По
какой это причине ты не порицаешь поведения Квинта Гортенсия4, прославленного
и виднейшего мужа, а мое порицаешь? Ведь если Публий Сулла
действительно возымел намерение предать этот город пламени, уничтожить
державу, истребить граждан, то не у меня ли должно это вызывать
скорбь большую, чем у Квинта Гортенсия, не у меня ли - большую ненависть?
Наконец, не мое ли суждение о том, кому следует помогать в судебных
делах такого рода, на кого нападать, кого следует защищать, кого оставить
на произвол судьбы, должно быть наиболее строгим? "Да,-отвечает
обвинитель,-ведь это ты напал на след заговора, это ты его раскрыл".
(II, 4) Говоря так, он упускает из виду следующее: ведь человек, раскрывший
заговор, позаботился также и о том, чтобы то, что ранее было тайным,
теперь увидели все. Таким образом, этот заговор, если он был раскрыт благодаря
мне, явеи для Гортенсия так же, как и для меня. Если Гортенсий,
при своем высоком положении, влиянии, доблести, мудрости, как видишь,
не поколебался утверждать, что Публий Сулла невиновен, то почему, спрашиваю
я, мне должен быть прегражден доступ к делу, открытый для Гортенсия?
Я спрашиваю также и вот о чем: если ты считаешь, что за выступление
в защиту Публия Суллы меня следует порицать, то что ты думаешь
об этих вот выдающихся мужах и прославленных гражданах, чье рвение и
высокие достоинства, как видишь, привлекли столь многих на этот суд,
принесли этому делу широкую известность и служат доказательством невиновности
Публия Суллы? Ибо произнесение речи не единственный способ
защиты: все, кто присутствует здесь 5, кто тревожится, кто хочет, чтобы
Публий Сулла был невредим, защищают его в меру своих возможностей и
влияния. (5) Как мог бы я, достигший ценой многих трудов и опасностей
столь высокого звания и достойнейшего положения, не стремиться занять
свое место на этих скамьях 6, где я вижу все украшения и светочи государства?
Впрочем, Торкват, чтобы понять, кого ты обвиняешь,- а тебя, как
видно, удивляет, что я, никогда будто бы по делам такого рода не выступавший,
Публию Сулле в поддержке не отказал,- подумай и о тех, кого ты
видишь перед собой, и ты поймешь, что мое и их суждение и о Публий Сулле
и о других людях совершенно одинаково. (6) Кто из нас поддержал Варгуятея7?
Никто, даже присутствующий здесь Квинт Гортенсий, хотя ранее,
что особе-о важно, он один защищал Варгунтея от обвинения в незаконном
домогательстве должности; но теперь Гортенсий уже не считает себя
связаяяым с ним каким-либо обязательством - после того, как Варгунтей
совершил столь тяжкое преступление и тем самым расторг союз, основанный
на вшюлвенни взаимных обязанностей. Кто из нас считал нужным защищать
Сервия, кто-Публия Суллу8, кто-Марка Леку, кто-Гая Корнелия?
Кто из присутствующих поддержал их? Никто. Почему же? Да потому,
что в других судебных делах честные мужи считают недопустимым
14. В защиту Публия Корнелия Суллы
покидать даже виновных людей, если это их близкие; что же касается именно
этбго'обвинения, то если станешь защищать человека, на которого падает
подозрение в том, что он замешан в деле отцеубийства отчизны 9, ты будешь
не только виноват в необдуманном поступке, но в какой-то мере также и
првтастен к злодеянию. (7) Далее, разве Автронию не отказали в помощи
.его. сотоварищи, его коллеги 10, его старые друзья, которых у него когда-то
было так много? Разве ему не отказали все эти люди, первенствующие в государстве?
Мало того, большинство из них даже дало свидетельские показания
против него. Они решили, что его поступок столь тяжкое злодеяние,
что они не только не должны помогать ему утаить его, но обязаны его раскрыть
и полностью доказать.
(III) Так почему же ты удивляешься, видя, что я выступаю на стороне
обвиняемого в этом судебном деле вместе с теми же людьми, заодно с которыми
я отказал в поддержке обвиняемым по другим делам? Уж не хочешь
ли" ты, 'чего доброго, чтобы один я прослыл более диким, чем кто-либо другой,
более суровым, более бесчеловечным, наделенным исключительной свирепостью
и жестокостью? (8) Если ты, Торкват, ввиду моих действий, возлагаешь
на меня эту роль на всю мою жизнь, то ты сильно ошибаешься.
Природа велела мне быть сострадательным, отчизна-быть суровым: быть.
жестоким-мне не велели ни отчизна, ни природа; наконец, от этой самой
роли решительного и бурового человек, возложенной тогда на меня обстоятельствами
и государством, меня уже освободила моя природная склонность,
ибо государство потребовало от меня суровости на короткое 'время, а
склонн&сть моя требует от меня сострадательности и мягкости ° Tf"''""^
всей моей жизни. (9) Поэтому у тебя нет оснований меня одного отделять
от~такоТо "множества окружающих меня прославленных мужей. Ясен долг и
одинаковы задачи всех честных людей. Впредь у тебя не будет оснований
изумляться, если на той стороне, на какой ты заметишь этих вот людей, ты
увидишь и меня; ибо в государстве я не занимаю какого-либо особого положения;
действовать было мне более удобно, чем другим; но повод для скорби,
страха и опасности был общим для всех; я бы в тот раз не мог первым
вступить на путь спасения государства, если бы другие люди отказались
быть моими спутниками. Поэтому 'все то, что было моей исключительной обязанностью,
когда я был консулом, для меня, ныне уже частного лица, неминуемо
должно быть общим делом вместе с другими. И я говорю это не для
того, чтобы навлечь на кого-либо ненависть, а для того, чтобы поделиться
своей заслугой: ттли сносго бремени не уделяю никому, долю-слааы-всем-'
честным людям. (KIT"Против Автрония ты дал~свидётельские пов
ния,- говорит обвинитель,- Суллу ты защищаешь". Смысл всех этих
таков, судьи: если я действительно не последователен и не стоек, то
свидетельским показаниям не надо было придавать веры, а теперешней
защитительной речи тоже не надо придавать значения; коль скоро забота
Речи Цицерона
о пользе государства, сознание своего долга перед частными лицами, стремление
сохранить расположение честных людей мне присущи, то у обвинителя
нет никаких оснований упрекать меня в том, что Суллу я защищаю,
а против Автрония дал свидетельские показания. Ведь для защиты в суде
я не только прилагаю усердие, но в какой-те мере опираюсь и на свое доброе
имя и влияние; последним средством я, конечно, буду пользоваться с
большой умеренностью, судьи, и вообще не воспользовался бы им, если бы
обвинитель не заставил меня это сделать.
(IV, 11) Ты утверждаешь, Торкват, что было два заговора: один, который,
как говорят, был устроен в консульство Лепида и Волькация, когда
твои отец был избранным консулом п; другой - в мое консульство; по твоим
словам, к обоим заговорам Сулла был причаетен. Ты знаешь, что в
совещаниях у твоего отца, храбрейшего мужа и честнейшего консула, я участия
не принимал. Хотя я и был очень хорошо знаком с тобой, все же я,
как ты знаешь, не имел отношения к тому, что тогда происходило и говорилось,
очевидно, потому, что я еще не всецело Посвятил себя государственной
деятельности 12, так как еще не достиг намеченного себе предела почета,
так как подготовка собрания и труды на форуме 13 отвлекали меня от размышлении
о тогдашнем положении дел. (12) Кто же участвовал в ваших
совещаниях? Все эти люди, которые, как видишь, поддерживают Суллу,
и прежде всего Квинт Гортенсий. Его как ввиду его почетного и высокого
положения и исключительной преданности государству, так и ввиду теснейшей
дружбы и величайшей привязанности к твоему отцу сильно тревожили
опасности - общие для всех и угрожавшие именно твоему отцу. Итак, обвинение
насчет участия Суллы в этом заговоре было опровергнуто как раз
тем человеком, который был участником этих событий, расследовал их, обсуждал
их вместе с вами и разделял ваши опасения; хотя его речь, опровергающая
это обвинение, отличалась большой пышностью и была сильно разукрашена,
она была столь же убедительна, сколь и изысканна. Итак, по
вопросу о том заговоре, устроенном, как говорят, против вас, о котором вас
оповестили и вы сами сообщили, быть свидетелем я никак не мог: я не
только не имел о заговоре никаких сведений, но даже до ушей моих дошла
только молва о подозрении. (13) Что же касается тех лиц, которые у вас
совещались и вместе с вами расследовали все это дело, тех, для кого тогда,
как считали, создавалась непосредственная опасность, кто не поддержал
Автрония, кто дал против него важные свидетельские показания, то эти
самые лнпа защищают Публия Суллу, поддерживают его и теперь, когда он
в опасности, заявляют, что от оказания поддержки другим лицам их отпугнуло
левее не обвинение этих последних в заговоре, а их действительные
злодеяния. Что же касается времени моего консульства и обвинения Суллы
в участии.-в главном заговоре, то защитником буду я. Это распределение
защиты произведено, судьи, между нами не случайно и не наобум; более
рившего об обвинениях Публия Суллы в участии в первом заговоре, то я
сначала расскажу вам о заговоре, устроенном в мое консульство.
В"бытность свою консулом, многое услыхал я о величайших опасностях
для государства, многое расследовал, многое узнал; никаких известий никогда
не доходило до меня насчет Суллм: ни доноса, ни письма, ни подозрения.
Голос того человека, который в бытность свою консулом благодаря
своей проницательности разведал злые умыслы против государства, со всей
убедительностью раскрыл их, благодаря мужеству своему покарал виновных,
мне думается, должен был бы иметь огромное значение, как и если
бы этот человек сказал, что он о причастности Публия Суллы ничего не
слыхал и его ни в чем не заподозрил. Но я пока еще пользуюсь этим голосом
не для того, чтобы защищать Суллу; дабы себя обелить, я лучше воспользуюсь
им - с тем, чтобы Торкват перестал удивляться тому, что я, не
поддержав Автрония, защищаю Суллу. (15) И действительно, каково было
дело Автрония? Каково теперь дело Суллы? Слушание дела о незаконном
домогательстве Автроний захотел прервать, а судей - разогнать, сначала
мятежными Выступлениями гладиаторов и беглых рабов, а затем, как все
мы видели сами, с помощью толпы, бросавшей камни. Сулла же, полагаясь
на свое чувство чести и на свое достоинство, ни у кого помощи не искал.
Автроний после своего осуждения держал себя так, что не только его помыслы-и
речи, но также и весь его вид и выражение лица изобличали в нем
недруга высших сословий, угрозу для всех честных людей, врага отчизны.
Сулла же почувствовал себя настолько сломленным и униженным своим
несчастьем, что от его прежнего достоинства ему, по его мнению, удалось
сохранить только свое самообладание. (16) Что касается этого последнего
заговора, то кто был так тесно связан с Катилиной и Лентулом 14, как
Автроний? Был ли между какими-либо людьми такой тесный союз в честнейших
делах, какой был между Автронием и ими в преступлениях, произволе,
дерзости?. Какую задуманную им гнусность Лентул совершил не вместе
с Автронием? При каком злодеянии Катилина обошелся без участия того
же Автрония? Между тем Сулла тогда не только не выбирал ночного времени
и уединения для совещаний с теми людьми, но не 'встречался с ними
даже для краткой беседы. (17) Автрония изобличили аллоброги, правдивейшие
свидетели важнейших событий, изобличили письма и устные
сообщения многих людей; между тем Суллу никто не заподозрил, его чШ"
ни никто не назвал. Наконец, после того как Катилину уже изгнали, вернее,
выпустили из Рима, Автроний отправил ему оружие, рожки, трубы, обязки,
знаки легиона 15; его оставили в стенах Рима и ждали в лагере 16, и казнь
Речи Цицерона.
Лентула задержала его в городе; он перепугался, но не образумился. Сулла,
напротив, ни в чем участия не принимал и в течение всего того времени
находился в Неаполе, где люден, заподозренных в причастности к этому
заговору, не было, да и природа этого места не столько волнует людей, которых
постигло несчастье, сколько их успокаивает.
(VI) Именно вследствие столь огромного различия между этими двумя
людьми в вх судебными делами я и обошелся с ними по-разному. (18)
Приходил ведь ко мне Автроний и приходил не раз и со слезами молил
меня о защите; напоминал мне, чтоон был моим соучеником в детстве, приятелем
в юности, коллегой по квестуре; ссылался на многочисленные услуги,
оказанные ему мво*о, н на некоторые услуги, оказанные им мне. Все это,
судья" меня -столысо трогало и волновало, что я уже был готов вычеркнуть
из своей памяти-те-козни, которые он строил против меня в прошлом, и я
ухе вачивал забывать, что им был подослан Гай Корнелий, чтобы убить
мам в маем доме, на глазах у моей жены и детей 17. Если бы его замыслы
угрохали мне одному, то я при своей уступчивости и душевной мягкости,
клянусь Геркулесом, никогда бы не устоял против его слезных просьб; (19)
когда ям я вспоминал об отчизне, об опасностях, грозивших вам, об этом
городе, о тех BOB святилищах и храмах, о младенцах, матронах и девушках,
когда я представлял себе воочию грозные и зловещие факелы и пожар Рима,
сражеяия, резню, кровь граждан и пепел отчизны, когда эти воспоминания
растравляли мою душу, вот тогда я и отвечал ему отказом и не только
ему самому, врагу и братоубийце, но также этим вот его близким людям
- Марцеллам. отпу я сыну; 'первого я почитал, как отца, второй был
дорог мне, как сын 1в. Однако я думал, что совершу величайшее преступление,
если я, покарав злодеев, их заведомого союзника возьмусь защищать.
{20) Но в то же время я был не в силах ни слушать мольбы Публия Суллы,
- видеть тех же Марцеллов в слезах из-за опасностей, грозивших ему, ни
устоять против просьб этого вот Марка Мессаллы, близкого мне человека;
ибо ни суть дела не была противна моему характеру, ни личность Публия
Суллы, ни обстоятельства его дела не препятствовали мне быть сострадательным.
Нигде не значилось его имени; нигде не было и следа его соучастия,
ни обвинения, ни доноса, ни подозрения. Я взялся за это дело, Тор'.-аялся
за него и сделал это охотно - для того, чтобы меня, которого
не люди, надеюсь, всегда считали непоколебимым, даже бесчестные
Л-ивали жестоким.
^."Sfl^BL 21) В связи с этим, судьи, обвинитель говорит, что он не может
те^век^ мою царскую власть20. О какой же это царской власти ты говори
iiH"f Торкват? Если не ошибаюсь, речь идет о моем консульстве? Но в это
время-я "овсе "е властвовал, а, наоборот, повиновался отцам-сенаторам и
всем честным людям; именно в то время, когда я был облечен полномочиями,
царская власть, как это ясно для всех, мной была не установлена,
14. В защиту Публия Корнелия Суллы 11
а подавлена21. Или ты говоришь, что не в то время, когда я обладал таким
империей и такой властью22, я был царем, а именно теперь я, будучи
частным лицом, говоришь ты, царствую? "Потому что те, против кого ты
выступил как свидетель,- говорит он,- осуждены; тот, кого ты защищаешь,
надеется на оправдание". О моих свидетельских показаниях отвечу
тебе вот что: положим, они были ложны; но против тех же людей
выступал также и ты; если же они были правдивы, то согласно присяге гояорить
правду и приводить доказательства не значит царствовать. Что же
касается надежд, питаемых Публием Суллой, то я скажу одно: он не рассчитывает
ни на мое положение, ни на мое могущество, словом, ни на что,
кроме моей местности как защитника. (22) "Если бы ты,- говорит обвинитель,-не
взялся за дело Публия Суллы, он никогда не устоял бы против
меня, но удалился бы в изгнание еще до разбора дела в суде" 23. Если я,
уступая тебе, даже соглашусь признать, что Квинт Гортенсий, человек,
обладающий таким большим достоинством, и эти столь значительные мужи
руководствуются не своим суждением, а моим; если я соглашусь с твоим
невероятным утверждением, будто они, если бы я не поддерживал Публия
Суллы, тоже не стали бы поддерживать его, то кто же из нас двоих ведет
себя как царь: тот ли, против кого не могут устоять невиновные люди, или
же тот, кто не оставляет людей в беде? Но здесь ты - что было совсем
некстати - захотел быть остроумным и назвал меня третьим чужеземным
царем после Тарквнния и Нумы 24. Насчет "царя" я уже" не стану спрашивать
тебя; я спрашиваю вот о чем: почему ты сказал, что я чужеземец26?
Если я — чужеземец, то следует удивляться не столько тому, что я - царь
(так как, по твоим словам, и чужеземцы бывали царями в Риме), сколько
тому, что чужеземец был в Риме консулом. "Я утверждаю одно,- говорит
он,-ты происходишь из муниципия"26. (23) Признаю это и даже добав'
ляю: из того муниципия, из которого уже во второй раз этому городу и нашей
державе было даровано спасение27. Но я очень хотел бы узнать от тебя,
почему те, которые приезжают из муниципиев, кажутся тебе чужеземцами.
Никто никогда не корил этим ни знаменитого старца Марка Катона
28, хотя у него и было очень много недругов, ни Тиберия Корункания 29,
ни Мания Курия30, ни даже самого нашего Гая Мария, хотя многие его
ненавидели. Я, со своей стороны, очень рад, что ты, несмотря на все свое
желание, не мог бросить мне в лицо такое оскорбление, которое не коснулось
бы подавляющего большинства граждан31.
(VIII) Но все же я, придавая большое значение дружеским отноше-а
ниям между нами, глубоко убежден в необходимости еще и еще раз ук,
тебе на следующее: все не могут быть патрициями, а если хочешь
правду, даже и не стремятся ими быть32, да и ровесники твои не
что по этой причине у тебя есть какие-то преимущества перед и
А если. чужеземцами тебе кажемся мы, чье имя и достоинства
12 Речи Цицерона
широко известны в этом городе и у всех на устах, то тебе, конечно, покажутся
чужеземцами те твои соперники по соисканию, цвет всей Италии, которые
поспорят с тобой о почете и всяческом достоинстве. Не вздумай назвать
"ужеземцем кого-либо из них, чтобы не потерпеть неудачи, когда эти
самые чужеземцы начнут голосовать. Если они возьмутся за это дело смело
и настойчиво, то, поверь мне, они выбьют из тебя это бахвальство, не раз
встряхнут тебя от сна и не потерпят, чтобы ты, коль скоро они не уступят
тебе в доблести, превзошел их в почете. (25) И даже если я и вы, судьи,
иным патрициям казались чужеземцами, то Торквату все-таки следовало
бы умолчать об этом нашем пороке; ведь и сам он муниципал со стороны
матери, "происходящей из рода, правда, глубоко почитаемого и знатнейшего,
но все асе аскульского 33. Итак, либо пусть он докажет, что одни только пипенцы
не являются чужеземцами, либо пусть будет рад тому, что я не
ставлю свой род выше его рода. Поэтому не называй меня впредь ни чужеземцем,
дабы не получить более суровой отповеди, ни царем, дабы тебя не
осмеяли. Или ты, быть может, считаешь царскими замашками жить так,
чтобы не быть рабом, не говорю уже-человека, но даже страсти; презирать
все излишества; не нуждаться ни в золоте, ни в серебре, ни в чем-либо
другом; в сенате высказывать мнение независимо; заботиться более о пользе
народа, чем о его прихотях; никому не уступать, многим противостоять?
Если ты это считаешь царскими замашками, то признаю себя царем. Но
если тебя возмущает моя власть, мое господство или, наконец, какие-нибудь
мои заносчивые или надменные слова, то почему ты не скажешь этого
прямо, а пользуешься ненавистным для всех словом и прибегаешь к оскорбительной
брани?
(IX, 26) Что же касается меня самого, то, если бы я, оказав государству
такие большие услуги, не требовал для себя от сената и римского народа
никакой иной награды, кроме предоставления мне почетного покоя, кто
отказал бы мне в ней? Пусть другим достаются почести, им - империй,
вм-наместничества, им-триумфы, им-все прочие знаки славы и блеска;
мне же пусть только позволят спокойно и безмятежно наслаждаться
видом того города, который я спас34. Но что, если я этого не требую? Если,
как я прежде, мои труды и тревоги, мои служебные обязанности, мои стараивя,
мои неусыпные заботы имеют своей целью служить моим друзьям
я быть к услугам всех; если ни друзья мои, ни государство не замечают, что
я стал менее усерден 'в делах, решающихся на форуме или в Курии 35, если я
не только не требую предоставления мне отдыха на основании подвигов,
совершенных мной, но и думаю, что ни мое высокое положение, ни мой возраст
не дают мне права отказываться от труда; если моя воля и настойчивость
к услугам всех людей, если мой дом, мой ум, мои уши для всех открыты;
если у меня не остается времени даже для того, чтобы вспомнить и
обдумать то, что я совершил ради всеобщего спасения36, то будет ли это
74. В защиту Публия Коршлил Суллы 13
все-таки называться царской властью? Ведь человека, который согласился
бы заменить такого царя, найти невозможно. (27) Нет ни малейших оснований
подозревать меня в стремлении к царской власти. Если ты хочешь
знать, кто такие были люди, пытавшиеся захватить царскую власть в Риме,
то - дабы тебе не рыться в преданиях летописей - ты найдешь их среди
своих родовых изображений 37. Послушать тебя, деяния мои чересчур высоко
вознесли меня и внушили мне самомнение. Об этих столь славных, столь
безмерных подвигах, судьи, могу сказать одно: я, избавивший этот город
от величайших опасностей и спасший жизнь всех граждан, буду считать
достаточной наградой, если это огромное благодеяние, оказанное мной всем
людям, не навлечет опасности на меня самого. (28) И действительно, в каком
государстве я совершил столь великие деяния, я помню; в каком городе
нахожусь, понимаю. Форум заполняют люди, чей удар я отвел от вашей
груди, но не отбил от своей. Или вы, быть может, думаете, что те, кто мог
попытаться или кто надеялся уничтожить такую великую державу, были
малочисленны? Вырвать факелы у них из рук и отнять у них мечи я мог,
это я и сделал; что же касается их преступных и беззаконных замыслов,
то ни изменить, ни подавить их я не мог. Поэтому я хорошо знаю, сколь
опасно для меня жить среди такого множества бесчестных людей, когда,
как я вижу, только я один вступил в вечную войну со всеми бесчестными.
(X, 29) И если ты, быть может, завидуешь тому, что у меня есть и некоторые
средства защиты, и если признаком царской власти тебе кажется
то, что все честные люди всех родов и сословий считают свое благополучие
неотделимым от моего, то утешайся тем, что, напротив, все бесчестные люди
чрезвычайно раздражены и враждебно настроены против меня одного -
меня одного ненавидят они - и не только за то, что я пресек их нечестивые
попытки и преступное неистовство, но еще больше за то, что они, по их
мнению, уже не могут попытаться: учинить что-нибудь подобное, пока я
жив. (30) Почему же, однако, я удивляюсь, что бесчестные люди меня всячески
поносят, если Луций Торкват, который, во-первых, и сам уже в юности
заложил основания для успехов, видя перед собой возможность достигнуть
наивысшего почета; во-вторых, хотя он и сын Луция Торквата,
храбрейшего консула, непоколебимейшего сенатора, Луций Торкват, всегда
бывший лучшим гражданином, все-таки порой заходит слишком далёко и
бывает несдержан в речах? После того как он, понизив голос так, чтобы
его могли услышать только вы, которые одобряете его слова, высказался
о преступлении Публия Лентула, о дерзости всех заговорщиков, он во всеуслышание
и сетуя говорил о казни, [о Лентуле,] о тюрьме. (31) Во-первь
он поступил нелепо; ему хотелось, чтобы сказанное им вполголоса i
рили, а те, кто стоял вокруг судилища, не услышали его; но при
не сообразил, что если его слова, сказанные громко, услышат те,
хотел угодить, то их услышите и вы, а вашего одобрения они не
1...
Закладка в соц.сетях
