Жанр: История
Речи том 2.
...е я сам говорю с тобой, не от другого
лица,-если думаешь заслужить одобрение за все то, что ты делаешь, что
говоришь, что взводишь на Целия, о чем хлопочешь, что утверждаешь, непременно
должна привести и изложить основания для такой большой близости,
для столь тесного общения, для столь прочного союза. Обвинители,
со своей стороны, твердят о разврате, о любовных связях, о блуде, о Байях,
о взморье, о пирах, о попойках, о пении, о хорах, о прогулках на лодках и
указывают, что не говорят ничего такого, что не угодно тебе. Так как ты,
по разнузданности и безрассудству, захотела перенести все это дело в суд
и на форум, то тебе надо либо опровергнуть все эти слухи как ложные, либо
признать, что ни твое обвинение, ни твои свидетельские показания не заслуживают
доверия.
(36) Но если ты предпочитаешь, чтобы я говорил с тобой более вежливо,
я так и заговорю: удалю этого сурового и даже, пожалуй, неотесанного
старика; итак, я выберу кого-нибудь из твоих родных и лучше всего
твоего младшего брата53, который в своем роде самый изящный; уж очень
он любит тебя; по какой-то странной робости и, может быть, из-за пустых
ночных страхов он всегда ложился спать с тобою вместе, как малыш со
старшей сестрой. Ты должна считать, что это он тебе говорит: "Что ты
шумишь, сестра, что безумствуешь?
Что безделицу ты с криком ветцью важною эовешй г"1?
Ты приметила юного соседа; белизна его кожи, его статность, его лицо
и глаза тебя поразили; ты захотела видеть его почаще; иногда бывала в тех
садах, где и он; знатная женщина, ты хочешь, чтобы сын хозяина этого
дома, человека скупого и скаредного, прельстился твоими чарами; тебе это
не удается; он брыкается, плюется, отвергает тебя, думает, что твои дары
не так уж дорого стоят. Обрати лучше внимание на кого-нибудь другого.
У тебя же есть сады на Тибре и они устроены тобой как раз в том месте,
куда вся молодежь приходит плавать; здесь ты можешь выбирать себе ровню
хоть каждый день. Почему ты пристаешь к этому юноше, который тобой
пренебрегает?"
(XVI, 37) Возвращаюсь снова к тебе, Целий, и беру на себя роль важного
и строгого отца. Но я в сомнении, какого именно отца сыграть мне:
в духе ли Цецилия 55, крутого и сурового -
Вот теперь горю я злостью, вот теперь весь в гневе я,
или же такого:
О, несчастный! О, злодей ты!
19. В защиту Марка Целия Руфа 167
Ведь у таких отцов сердца железные:
Что мне 'сказать, чего же пне хотеть? Ты сам
Простушсами отбил охоту у меня.
Они почти невыносимы. Такой отец, пожалуй, скажет: "Почему же ты рядом
с распутницей поселился? Почему ты соблазнов явных бежать не решился?"-
С Чужой женой ты почему стал близок?
Оставь м брось ее. По мне-изволь!
Придет нужда - тебе страдать, не мне.
Мне хватит, чем остаток дней мне скрасить.
(38) Этому суровому и прямому старику Целий ответил бы, что он,
правда, сбился с пути, но вовсе не был увлечен страстью. Как это доказать?
Ни больших трат, ни денежных потерь, ни займов для покрытия долгов.
Но, скажут мне, ходили всякие слухи. А кто из нас может их избежать,
особенно среди столь злоречивых сограждан? Ты удивляешься, что о соседе
этой женщины говорят дурно, когда ее родной брат не мог избежать
несправедливых людских пересудов? Но для мягкого и снисходительного
отца, лодобного такому:
Двера выломал?
Поправят. Платье -орвал? Починится5В.
- дело Целия не представляет решительно никаких затруднений. Ну в чем
бы не мог он с легкостью оправдаться? Во вред этой женщине я уже ничего
говорить не стану. Но, положим, существовала "какая-нибудь другая,-
на эту непохожая-которая всем отдавалась; ее всегда кто-нибудь открыто
сопровождал; в ее сады, дом, Бани с полным основанием стремились все
развратники, она даже содержала юношей и шла на расходы, помогая нм
переносить бережливость их отцов; как вдова она жила свободно, держала
себя бесстыдно и вызывающе; будучи богатой, была расточительна; будучи
развращенной, вела себя как продажная женщина. Неужели я мог бы
признать развратником человека, который при встрече приветствовал бы
ее несколько вольно?
(XVII, 39) Но кто-нибудь, пожалуй, скажет: "Так вот каковы твои
взгляды? Так ты наставляешь юношей? Для того ли отец поручил и передал
тебе этого мальчика, чтобы он проводил свою молодость, предаваясь
любви и наслаждениям, а ты этот образ жизни и эти увлечения защищал?"
Нет, судьи, если кто и обладал такой силой духа и такой врожденной лоблестью
и воздержанностью, что отвергал всяческие наслаждения и проводил
168 Речи Цицерона
всю свою жизнь, закаляя тело и упражняя ум, причем ему не доставляли
удовольствия ни покой, ни отдых, ни увлечения сверстников, ни игры,
ни пиры, и если он не считал нужным добиваться в жизни ничего иного,
кроме слаеы и достоинства, то такой человек, по моему мнению, наделен и
украшен, так сказать, дарами богов. Такими людьми, полагаю я, были знаменитые
Камиллы, Фабриции, Курии и все те, которые из самого малого
создали это вот, столь 'великое57. (40) Но подобные доблести исчезли не
только из наших нравов, но даже и в книгах их уже не найдешь. Даже свитки,
в которых содержались заветы той былой строгости, устарели и не только
у нас, следовавших этим правилам и образу жизни на деле более, чем
на словах; даже у греков, ученейших людей, которые, не имея возможности
действовать, все же могли искренне и пышно говорить и писать, после изменения
положения в Греции появились некоторые другие наставления. (41)
Поэтому одни58 сказали, что мудрые лгоди все делают ради наслажденияV.
ученые не отвергли этого позорного мнения; другие 5Э сочли нужным соединять
с наслаждением достоинство, чтобы эти веши, глубоко противоречащие
одна другой, связать своим изощренным красноречием; те, которые
избрали один прямой путь к славе, сопряженный с трудом, остались в школах
чуть ли не в одиночестве е0. Ведь много соблазнов породила для нас
сама природа; усыпленная ими доблесть иногда смежает глаза; много скользких
путей показала она молодости, на которые та едва ли может встать,
вернее, пойти по ним без того, чтобы не споткнуться и не упасть; она предоставила
нам много разнообразных привлекательных вещей, которые могут
увлечь не только это вот юное, но и уже возмужавшее поколение. (42)
Поэтому, если вы случайно найдете человека, с презрением смотрящего на
великолепие всего того, что нас окружает, которого не привлекают ни запах,
ни шрикосновение, ни вкус и который закрывает свои уши для всего приятного,
то, быть может, я и еще немногие будем считать, что боги к нему
милостивы, но большинство признает, что они на него разгневаны. (XVIII)
Итак, оставим этот безлюдный, заброшенный и уже прегражденный ветвями
и кустарниками путь; следует предоставить юному возрасту кое-какие
забавы; пусть молодость будет более свободна; нечего отказываться от всех
наслаждений; пусть не всегда берет верх разумный и прямой образ мыслей;
пусть страсть и наслаждение порой побеждают рассудок, только бы удержалось
одно, вот какое правило в соблюдении меры: пусть юношество бережет
свою стыдливость, не посягает на чужую, не расточает отцовского имущества,
не разоряется от уплаты процентов, не вторгается в чужой дом и
семью, не позорит целомудренных, не губит бескорыстных, не порочит
ничьего доброго имени; пусть юношество никому не угрожает насилием,
не участвует в кознях, от злодеяний бежит. Наконец, пусть оно, отдав дань
наслаждениям, уделив некоторое время любовным забавам, свойственным
его возрасту, и пустым страстям молодости, возвратится к заботе о своем
19. В защиту Марка Целия Руфа 169
доме, о правосудии и о благе государства, дабы было видно, что юношество,
пресытившись, отвергло и, испытав, презрело все то, что ранее разумом
своим не могло оценить по достоинству.
(43) На памяти нашей и отцов и предков наших, судьи, было многовыдающихся
людей и прославленных граждан, которые, после того как
перебродили страсти их молодости, уже в зрелом возрасте проявили исключительные
доблести. Мне не хочется никого из них называть; вы сами о них
помните. Ибо я не хочу воздавать хвалу какому-либо храброму и знаменитому
мужу и в то же время говорить хотя бы о малейшем его проступкеЕсли
бы я думал это сделать, я бы во всеуслышание назвал многих выдающихся
и виднейших мужей и упомянул отчасти об их чрезмерном своеволии
в молодости, отчасти об их расточительности и любви к роскоши, об их
огромных долгах, расходах, безнравственных поступках. После того как они
впоследствии загладили все это многими доблестями, тот, кто захочет, сможет
защищать и оправдывать их, ссылаясь на их молодость. (XIX, 44) Но &
жизни Марка Целия - я буду теперь говорить о его достойных уважения
занятиях с большей уверенностью, так как, полагаясь на вашу мудрости,
решаюсь кое-что открыто признать,-право, не отыщется ни любви к роскоши,
ни трат, ни долгов, ни увлечения пирушками и развратом. Правда,
порок чревоугодия с возрастом человека не только не уменьшается, но даж&
растет. А любовные дела и утехи, как их называют, которые людей, обладающих
большой стойкостью духа, обычно тревожат не слишком долго (ведь.
они в свое время и притом быстро теряют свою привлекательность), никогда
не захватывали и не опутывали Марка Целия. (45) Вы слушали его, когда
он говорил в свою защиту; вы слушали его и ранее, когда он выступал как
обвинитель (говорю это с целью защиты, а не ради того, чтобы похвастать61);
его красноречие, его одаренность, его богатый запас мыслей и слов
вы своим искушенным умом оценили. При этом вы видели, что у Целия
не только проявлялось дарование, которое часто, даже если оно не поддерживается
трудолюбием, все же обладает собственной силой воздействия:
у него-если только я случайно не заблуждался ввиду своего расположение
к нему - были основательные знания, приобретенные изучением наук и
закрепленные усердным трудом в бессонные ночи. Но знайте, судьи,
те страсти, какие Целию ставят в упрек, и то рвение, о котором я говорю,
едва ли могут быть присущи одному и тому же человеку. Ведь невозможно,
чтобы человек, преданный наслаждениям, которым владеют жела'ния и страсти,
то расточительный, то нуждающийся'в деньгах, мог не только иа деле,
H"i даже в своих мыслях перемести те трудности, какие мы, произнося
речи, переносим, каким бы образом мы это ни делали. (46). Или, по вашему
мнению., есть какая-то другая причина, почему при таких больших наградах
за красноречие, при таком большом наслаждении, получаемом от произнесения
речи, при такой большой славе, влиянии, почете находится в всегда
'170 Речи Цицерона
находилось так мало людей, занимающихся этой деятельностью? Надо отрешиться
от всех наслаждений, оставить развлечения, любовные игры,
шутки, пиры; чуть ли не от бесед с близкими надо отказаться. Поэтому
такая деятельность и неприятна людям и отпугивает их, но не потому, что у
них недостает способностей или образования, полученного ими в детстве.
(47) Разве Целий, избери он в жизни тог легкий путь, мог бы, будучи еще
совсем молодым человеком, привлечь консуляра к суду? Если бы он избегал
труда, если бы он попал в сети наслаждений, разве стал бы он выступать
изо дня в день на этом поприще, вызывать вражду к себе, привлекать других
к суду, сам подвергаться опасности поражения в гражданских правах4'2
и на глазах у римского народа уже в течение стольких месяцев биться либо
за гражданские права, либо за славу? (XX) Итак, ничем дурным не попахивает
это житье по соседству 63, ничего не значит людская молва, ни о чем
не говорят, наконец, сами Байи? Уверяю вас, Байи не только говорят, но
даже гремят о том, что одну женщину ее похоть довела до того, что она уже
не ищет уединенных мест и тьмы, обычно покрывающих всякие гнусности,
но, совершая позорнейшие поступки, с удовольствием выставляет себя напоказ
в наиболее посещаемых и многолюдных местах и при самом ярком свете.
(48) Но если кто-нибудь думает, что юношеству запрещены также и любовные
ласки продажных женщин, то он, конечно, человек очень строгих
нравов-яе могу этого отрицать-и при этом далек яе только от вольностей
нынешнего века, но даже от обычаев наших предков и от того, что было
дозволено в их время. И в самом деле, когда же этого не было? Когда это
осуждалось, когда не допускалось, когда, наконец, существовало положение,
чтобы не было разрешено то, что разрешено? Здесь я самое суть дела определю;
женщины ни одной не назову; весь вопрос оставлю открытым. (49)
Если какая-нибудь незамужняя женщина откроет свой дом для страстных
вожделений любого мужчины и у всех на глазах станет вести распутную
жизнь, если она привыкнет посещать пиры совершенно посторонних для нее
мужчин, если она так будет поступать в Риме, в загородных садах, среди
хорошо знакомой нам сутолоки Бай, если это, наконец, будет проявляться
не только в ее поведении, но и в ее наряде и в выборе ею спутников, не только
в блеске ее глаз °4 и в вольности се беседы, но также и в объятиях и поцелуях,
в пребывании на морском берегу, в участии в морских прогулках
и пирах, так что она будет казаться, не говорю уже - распутницей, но даже
распутницей наглой и бесстыдной, то что подумаешь ты, Луций Геренний.
о каком-нибудь молодом человеке, если он когда-нибудь проведет время
вместе с ней? Что он блудняк или любовник? Что он хотел посягнуть на
целомудрие или же удовлетворить свое желание? (50) Я уже забываю обиды,
нанесенные мне тобой, Клодия, отбрасываю воспоминания о своей скорби;
твоим жестоким обращением с моими родными в мое отсутствиеG5 пренебрегаю;
не считай, что именно против тебя направлено все сказанное
19. В защиту Марка Цели-я Руфа 171
мной. Но я спрашиваю тебя, Клодия, так как, по словам обвинителей,
судебное дело поступило к ним от тебя, и ты сама являешься их свидетельницей
в этом деле: если бы какая-нибудь женщина была такой, какую я
только что описал,-на тебя непохожей-с образом жизни и привычками
распутницы, то разве тебе показалось бы позорнейшим или постыднейшим
делом, что молодой человек был с ней в каких-то отношениях? Коль скоро
ты не такая (предпочитаю это думать), то какие у них основания упрекать
Целия? А если они утверждают, что ты именно такая, то какие у нас основания
страшиться этого обвинения, если им пренебрегаешь ты? Поэтому
.укажи нам путь и способ для защиты; ибо или твое чувство стыда подтвердит.
что в поведении Марка Целия не было никакой распущенности, или
твое бесстыдство даст ему и другим полную возможность защищаться.
(XXI, 51) Но так как моя речь как будто перебралась через мели,
а подводные камни миновала, то остающийся путь представляется мне очень
легким. Ведь от одной преступнейшсй женщины исходят два обвинения:
насчет золота, как говорят, взятого у Клодни, и насчет яда, в приобретении
которого, с целью умерщвления той же Клодии, обвиняют Целия. Золото он
взял, как вы утверждаете, для-передачи рабам Луция Лукцея66, чтобы они
убили александрийца Диона, жившего тогда у -Лукцея 67. Великое преступление-как
злоумышлять против послов, так и подстрекать рабов к убийству
гостя их господина. Это замысел злодейский, дерзкий! (52) Что касается
этого обвинения, то я прежде всего хочу знать одно: сказал ли он Клодии,
для чего берет золото, или не говорил? Если не сказал, почему она
дала его? Если сказал, то она сознательно стала его соучастницей в преступлении.
И ты осмелилась достать золото из своего шкафа, осмелилась,
отняв у нее украшения, ограбить свою Венеру Грабительницу68, зная, для
какого большого преступления это золото требовалось,-для убийства посла?
При этом вечный позор за это злодейство пал бы на Луция Лукцея
честнейшего и бескорыстнейшего человека! В этом столь тяжком преступлении
твое щедрое сердца не должно было быть соучастником, твой общедоступный
дом - пособником, наконец, твоя гостеприимная Венера - помощницей.
(53) Бальб понял это; он сказал, что цель была от Клодии скрыта,
что Целий внушил ей, что ищет золото для устройства пышных игр 6Э. Если
он был так близок с Клодией, как утверждаешь ты, говоря столь много о
его развращенности, то он, конечно, сказал ей, для чего ему нужно золото;
если он так близок с ней не был, то она ему золота не давала. Итак, если
Целий сказал тебе правду, о, необузданная женщина, то ты сознательно
дала золото на преступное деяние; если он не посмел сказать правду, то ты
золота ему не давала.
(XXII) К чему мне теперь противопоставлять этому обвинению доказательства,
которым нет числа? Я могу сказать, что столь жестокое злодеяние
противно характеру Марка Целия; что менее всего можно поверить,
172 Речи Цицерона
чтобы такому умному и рассудительному человеку не пришло в голову, что
идя на столь тяжкое злодеяние, незнакомым и притом чужим рабам доверять
нельзя. Могу также, по обыкновению других защитников, да и по своему
собственному, спросить обвинителя вот о чем: где встретился Целий с
рабами Лукцея, как обратился он к ним; если сам, то насколько опрометчивоон
поступил; если через кого-либо другого, то через кого же? В своей речи
я могу пробраться во все подозрительные закоулки; ни причины, ни места,
ни возможности, ни соучастника, ни надежды совершить злодеяние, ни надежды
скрыть его, ни какого-либо плана, ни следа тягчайшего деяния -
ничего не будет обнаружено. (54) Но все это, обычное для оратора, чтоблагодаря
не моему дарованию, а опыту и привычке говорить - могло бы
принести мне некоторую пользу (так как казалось бы, что все это я разработал
сам)" я ради краткости полностью опускаю. Ведь со мной рука об
руку стоит тот, кому вы, судьи, охотно позволите принять участие в выполнении
вами своих обязанностей, подтвержденных клятвой; это Луций Лукцен,
честнейший человек, важнейший свидетель, который не мог бы не знать.
о таком страшном покушении Марка Целия на его доброе имя и благополучие,
никак не пренебрег бы им и его не стерпел бы. Неужели знаменитый
муж, отличающийся известным всем благородством духа, рвением, познаниями
в искусствах и науках, мог бы пренебречь опасностью, угрожавшей"
человеку, которого он ценил именно за его ученость? Неужели он отнесся
равнодушно к злодейскому покушению на своего гостя? Ведь он, даже будь
оно направлено против чужого ему человека, жестоко осудил бы его. Разве
он оставил бы без внимания покушение своих рабов на такое деяние, весть
о котором опечалила бы его, будь оно делом рабов, ему незнакомых? Неужели
он спокойно перенес бы, если бы D Риме и притом у него в доме было
задумано преступление, которое он осудил бы, будь оно совершено в деревне
или в общественном месте? Неужели он, образованный человек, счел бы
нужным скрыть ко'варные козни против ученейшего человека, когда он не
оставил бы без внимания опасности, гроанйшей какому-нибудь невежде?
(55) Но почему я отнимаю у вас время, судьи? Выслушайте записанные
добросовестные показания самого свидетеля, давшего клятву, и вдумайтесьво
все его слова. Читай! [Свидетельские показания Луция Лукцея.] Чего еще
ждете вы? Или вы думаете, что само дело и истина могут подать голос в
свою защиту? Вот оправдание невиновного человека, вот что говорит само
дело, вот подлинный голос истины! Само обвинение не дает возможности
подозревать; обстоятельства дела не доказаны; деяние, говорят, было совершено,
но нет и следов договоренности, нет указаний ни на место, ни на время;
не называют имен ни свидетеля, ни соучастника; все обвинение исходит
из враждебного, из опозоренного, из жестокого, из преступного, из развратного
дома; напротив, тот дом, который, как говорят, запятнан нечестивым
злодеянием, на самом деле преисполнен неподкупности, достоинства,
19. В защиту Марка Целия Руфа 173
дознания долга, добросовестности; из этого дома в вашем присутствии и
оглашают записанные свидетельские показания, скрепленные клятвой, так
что вам предстоит решить вопрос, не вызывающий сомнений: кому веритьбезрассудной,
наглой, обозлившейся женщине, измыслившей обвинение, или
же достойному, мудрому, воздержному мужчине, добросовестно давшему
свидетельские показания?
.(XXIII, 56) Итак, осталось обвинение в попытке отравления. Тут я
не могу ни найти начало, ни конец распутать. И в самом деле, по какой же
причине Целий хотел дать этой женщине яд? Чтобы не возвращать ей золота?
А разве она его требовала? Чтобы ему не предъявили обвинения7"?
Но разве кто-нибудь бросил ему упрек? Наконец, разве кто-нибудь упомянул
бы о Целии, если бы он сам не возбудил судебного преследования?
Более того, как вы слышали, Луций Геренний говорил, что если бы после
оправдания близкого ему человека Целяй во второй раз не привлек этого
человека к суду по тому же делу, то он не сказал бы Целию ни единого
неприятного слова. Так вероятно ли, чтобы столь тяжкое преступление было
совершено без всякого основания? И вы не видите, что обвинение в величайшем
злодеянии измышляется для того, чтобы казалось, будто было
основание совершить другое злодеяние71? (57) Кому, наконец, Целий дал
такое поручение, кто был его пособником, кто-соучастником, кто знал
о нем? Кому доверил он столь тяжкое деяние, кому доверился сам, кому
доверил свое существование? Рабам этой женщины? Ведь именно в этом
его и обвиняют. И он, уму которого вы* во всяком случае, воздаете должное,
хотя "своей враждебной речью и отказываете ему в других качествах,
был настолько безрассуден, чтобы доверить все свое благополучие чужим
рабам? И каким рабам! Ведь именно это очень важно. Не таким ли, которые,
как он понимал, не находятся на обычном положении рабов, но живут
более вольно, более свободно, будучи в более близких отношениях со своей
госпожой? В самом деле, судьи, кто we донимает, вернее, кто не знает, что
в таком доме, где "мать семейства" ведет распутный образ жизни, откуда
нельзя выносить наружу ничего из того, что там происходит, где обитают
беспримерный разврат, роскошь, словом, все неслыханные пороки и гнусности,-что
там рабы не являются рабами? Ведь им все поручается, при
их посредстве все совершается; они тоже предаются всяческим удовольствиям,
им доверяют тайны и им кое-что перепадает при ежедневных тратах и
излишествах. (58) И Целий этого не понимал? Ведь если он был с этой
женщиной так близок, как вы утверждаете, то он знал, что и эти рабы близки
со своей госпожой. А если у него такой тесной связи с ней, -на какую вы
указываете, не было, то 'как могла у него быть такая тесная близость с ее
рабами?
(XXIV) Что же касается самого покушения на отравление, то как же
оно, по их навету, произошло? Где яд был приобретен? Как был он добыт,
174 Речи Цицерона
каким образом, кому и где передан? Целий, говорят, его хранил дома и испытал
его силу на рабе, которого купил именно с этой целью; мгновенная
смерть раба убедила его в пригодности яда. (59) О, бессмертные боги!
Почему вы иногда либо закрываете глаза на величайшие злодеяния людей,
либо кару за совершенное у нас на глазах преступление откладываете на
будущее время? Ведь я видел, видел и испытал скорбь, пожалуй, самую
сильную в своей жизни, когда Квинта Метелла отрывали от груди и лонаотчизны
и когда того мужа, который считал себя рожденным для нашей державы,
через день после того, как он был на вершине своего влияния в Курии,
на рострах, в государстве вообще, самым недостойным образом, в цветущем
возрасте, полного сил, отнимали у всех честных людей и у всего государства.
Именно в то время он, умирая, когда его сознание уже было несколько
затемнено, сохранял остатки своего разума, чтобы вспомнить о положении
государства; глядя на мои слезы, он прерывающимся и замирающим голосом
об1"я":нял м'не, какой сильный вихрь угрожал мне s3, какая сильная бурягосударству,
и, стуча в стену, которая у него была общей с Квинтом Катулом
73, то и дело обращался к Катулу, часто - ко мне, но чаще всего -
к государству, скорбя не столько из-за того, что умирает, сколько из-за
того, что и отчизна и я лишаемся его защиты. (60) Если бы этот муж не
был устранен неожиданным злодеянием, то какое, подумайте, противодействие
он мог бы как консуляр оказать своему бешеному брату, когда он,
будучи консулом, в сенате во всеуслышание сказал, что убьет его своей
рукой, когда тот начал буйствовать и орать74! И эта женщина, выйдя из
такого дома, осмелится говорить о быстро действующем яде71'? Неужели не
побоится она самого дома-как бы он не заговорил? И на нее не наведут
ужаса стены-сообщницы и воспоминания о той роковой, горестной для нас
ночи? Но я возвращаюсь к обвинению; правда, при воспоминании о прославленном
и храбрейшем муже мой голос ослабел и прерывается слезами,
а ходу моих мыслей мешает скорбь.
(XXV, 61) Но все-таки о том, откуда яд был добыт, как он был приготовлен,
не говорится. Он будто бы был дан этому вот Публию Лицинию,
порядочному и честному юноше, близкому другу Целия; был, говорят, уговор
с рабами: они должны были прийти к Сениевым баням; туда же должен
был прийти Лициний и передать им баночку с ядом. Здесь я, прежде всего,
спрошу, почему надо было приносить яд в условленное место, почему эти
рабы не пришли к Целию домой. Если такое тесное общение, такие близкие
отношения между Целием и Клодией все еще 'поддерживались, то разве
показалось бы подозрительным, если бы у Целия увидели раба этой женщины?
Но если ссора уже произошла, общение прекратилось, совершился
разрыв, то, конечно, ясно, "откуда эти слезы"76, и вот причина всех злодеяний
и обвинений. (62) "Мало того,-говорит обвинитель,-когда рабы
донесли своей госпоже об обстоятельствах этого дела и о злодействе Целия"
/9. В защиту Марка Целия Руфа 175'
умная женщина подучила их надавать Целию обещаний. А для того, чтобы
была возможность на глазах у всех захватить яд, когда Лициний будет егопередавать,
она велела им назначить местом для передачи Сениевы бани -
с тем, чтобы послать туда своих друзей, которые должны были спрятаться,
а затем, когда Лициний придет и
...Закладка в соц.сетях
