Жанр: История
Речи том 2.
... и женой 125. (XXXV, 93)
А так как тм упрекаешь меня в том, что я склонен сверх меры прославлять
себя, то кто, скажи, когда-либо слышал от меня речи о себе самом, кроме
случаев, когда я был вынужден о себе говорить и когда это было необходимо?
Если я, когда мне бросают обвинения в хищениях, в подкупах, в разврате,
имею обыкновение отвечать, что благодаря моим решениям и трудам,
ценой угрожавших мне-опасностей отечество было спасено, то это означает,
что я не столько хвалюсь своими действиями, сколько отвергаю брошенные
мне обвинения. Но если до нынешнего тяжелейшего для государства времени
меня никогда не упрекали ни в чем, кроме жестокости, проявленной
мной только один раз и именно тогда, когда я избавил отчизну от гибели,
то подобало ли мне совсем не отвечать на эту хулу или же отвечать униженно?
(94) Я действительно всегда думал, что для самого государства
важно, чтобы я речами своими напоминал о величии и славе того прекрасного
поступка, который я с одобрения сената и с согласия всех честных людей
совершил для спасения отечества, тем более, что в нашем государстве
мне одному было дозволено клятвенно заявить в присутствии римского народа,
что город этот и государство это остались невредимыми ценой моих
усилий 126. Голоса, осуждавшие меня за жестокость, уже умолкли, так как
все относятся ко мне не как к жестокому тиранну, а как к самому нежному
отцу, желанному, обретенному вновь, призванному стараниями всех граждан.
(95) Возникло другое обвинение: мне ставят в вину мой отъезд. На это
обвинение я не могу отвечать, не превознося самого себя. В самом деле.
понтифики, что должен я говорить? Что я бежал, сознавая за собой какавто
проступок? Но то, что мне ставили в вину, проступком не было; нет, это
было со дня появления людей на земле прекраснейшим деянием. Что я испугался
суда народа? Но никакой суд мне не угрожал, а если бы ов и состоялся,
то я, выйдя из него, прославился бы вдвое больше Что у мевя
86 Речи Цицерона.
не было защиты в лице честных людей? Это ложь. Что я испугался смерти
Подлая клевета. (XXXVI, 96) Следует скачать то, чего я не сказал бь
если бы меня к этому не вынуждали (ведь я никогда не говорил о себе ни
чего, чтобы стяжать славу, а говорил лишь ради того, чтобы отвести обви
нение); итак, я говорю и говорю во всеуслышание: когда под предводитель
ством народного трибуна, с согласия консулов,- в то время как сенат бы.
подавлен, римские всадники запуганы, а граждане были в смятении и тре
воге-все негодяи и заговорщики в своем раздражении нападали не столь
ко на меня, сколько в моем лице на всех честных людей, я понял, что в слу
чае моей победы от государства сохранятся ничтожные остатки, а в случае
моего поражения не останется ничего. Решив это, я оплакал разлуку с несчастной
женой, одиночество горячо любимых детей, несчастье преданней'
шего и наилучшего брата, находившегося в отсутствии, неожиданное разорение
благоденствующей семьи. Но жизнь своих сограждан я поставил выше
всего в предпочел, чтобы государство пошло на уступки и согласилось на
отъезд одного человека, а не пало вместе со всеми гражданами. Я надеялся,
что я, поверженный, смогу подняться, если храбрые мужи будут живы; так
это и произошло; но в случае своей гибели вместе с честными людьми я
не видел никакой возможности для возрождения государства.
(97) Я испытал глубочайшую и сильнейшую скорбь, понтифики! Не
отрицаю этого и не приписываю себе той мудрости, которой требовали от
меня некоторые люди, говорившие, что я сломлен духом и убит. Но разве,
когда меня отрывали от всего мне столь дорогого,- о чем я не говорю именно
потому, что даже теперь не могу вспомнить об этом без слез,- разве я
мог отрицать, что я человек, и отказаться от естественных чувств, свойственных
всем? В таком случае я действительно сказал бы, что поступок мой никакой
хвалы не заслуживает и что никакой услуги государству я не оказал,
если ради него покинул то, без чего мог спокойно обойтись, если закаленность
духа, которая подобна закаленности тела, не чувствующего, когда его
жгут, считаю доблестью, а не оцепенением 127. (XXXVII, 98) Испытать столь
сильные душевные страдания и, когда город еще держится, одному претерпеть
то, что случается с побежденными после падения города, н видеть, как
тебя вырывают из обьятий твоих близких, как разрушают твой кров, как
расхищают твое имущество; наконец, ради отечества потерять самое отечество,
лишиться величайших милостей римского народа, быть низвергнутым
после того, как занимал самое высокое положение, видеть, как недруги в
претекстах требуют возмещения им издержек на похороны 128, хотя смерть
еще не оплакана: испытать все это ради спасения граждан, со скорбью присутствуя
при этом и не будучи столь благоразумным, как те, кого ничто
не трогает, а любя своих родных и самого себя, как этого требуют свойственные
всем человеческие чувства,- вот наивысшая и внушенная богами
заслуга. Кто ради государства равнодушно покидает то, чего никогда не счи17.
О своем доме 87
тал ни дорогим, ни приятным, тот не проявляет особенной преданности
делу государства; но тому, кто ради государства оставляет все, от чего
отрывается с величайшей скорбью, вот тому отчизна действительно дорога-он
ставит ее благо превыше любви к своим близким. (99) Поэтому
пусть лопнет от злобы эта фурия, эта язва, она услышит от меня то, на что
сама меня вызвала: дважды спас я государство; я-консул, носящий
I тогу,'-победил вооруженных людей; я-честный "чело'век-отступил перед
вооруженными консулами. От того и от другого я во всех отношениях
выиграл: от первого-так как увидел, что по решению сената и сам сенат
и все честные люди надели траур во имя моего спасения; от второго-так
как сенат, римский народ и все люди, частным образом и официально, признали,
что государство не может быть невредимо, если я не буду возвращен
из изгнания.
(100) Но это возвращение мое, понтифики, зависит от вашего решения;
ибо если вы водворите меня в моем доме,-а вы во всем моем деле всегда
старались сделать это, прилагая все свои усилия, давая мне советы, вынося
авторитетные постановления,- я буду считать и чувствовать себя вполне
восстановленным в правах; но если мои дом не только не возвращен мне,
но даже служит моему недругу напоминанием о моей скорби, о его преступлении,
о всеобщем несчастье, то кто сочтет это возвращением, а не вечной
карой? Мой дом находится на виду почти у всего города, понтифики! Если
в нем остается этот-не памятник доблести, а гробница ее, на которой вырезано
имя моего недруга, то мне лучше переселиться куда-нибудь в другое
место, чем жить в этом городе, где я буду видеть трофеи129, воздвигнутые
в знак победы надо мной и государством. (XXXVIII) Могу ли я обладать
настолько черствым сердцем и быть настолько лишенным чувства стыда,
чтобы в том городе, спасителем которого сенат, с всеобщего согласия, меня
столько раз признавал, смотреть на свой дом, снесенный не личным моим
недругом, а всеобщим врагом 13Е), и на здание, им же выстроенное и стоящее
на виду у всех граждан, дабы честные люди никогда не могли перестать
плакать? Дом Спурня Мелия, добивавшегося царской власти 131, был сравнен
с землей, а так как римский народ признал, что Мелий это заслужил
по всей справедливости, то законность этой кары была подтверждена самим
названием "Эквимелий"; дом Спурия Кассия был снесен по такой же
причине, а на его месте был построен храм Земли132. На лугах Вакка стоял
дом Марка Вакка133; он был забран в казну и снесен, чтобы злодеяние
Вакка было заклеймено памятью об этом и самим названием места. Отразив
на подступах к Капитолию натиск галлов, Марк Манлий не удовольствовался
славой своей заслуги154; было признано, что он добивается царской
власти,- и вот вы видите на месте его дома две рощи. Так неужели же ту
жестокую кару, какой наши предки признали возможным подвергать преступных
и нечестивых граждан, испытаю и претерплю я, чтобы наши
Речи. Цицерона
потомки сочли меня не усмирителем злодейского заговора, а его зачинщиком
и вожаком? (102) Но можно ли терпеть, понтифики, чтобы достоинство
римского народа было запятнано таким позорным непостоянством, что
при здравствующем сенате, при вашем руководстве делами государства дом
Марка Туллия Цицерона будет- соединен с домом Марка Фульвия Флакка
1Э5 в память о каре, назначенной государством? Марк Флакк за то, что
он вместе с Гаем Гракхом действовал во вред государству, был убит на
основании постановления сената136; дом его был взят в казну и снесен;
немного позже на этом месте Квинт Катул построил портик за счет добычи,
захваченной им у кимвров. Но когда он, эта фурия, этот факел для
поджога отечества, пользуясь как вожаками Писоном и Габинием, захватил
Рим, когда он его удерживал, то он в одно и то же время разрушил
памятник умершего прославленного мужа и соединил мой дом с домом
Флакка с тем, чтобы, унизив сенат, подвергнуть человека, которого отцысенаторы
признали стражем отечества, такой же каре, какой сенат подверг
разрушителя государственного строя.
(XXXIX. 103) И вы потерпите, чтобы на Палатине, то есть в красивейшем
месте Рима, стоял этот портик, этот памятник бешенства трибуна,
злодеяния консулов, жестокости заговорщиков, несчастья государства, моей
скорби, памятник, воздвигнутый перед всеми народами на вечные времена?
При той преданности государству, какую вы питаете и всегда питали, вы
готовы' разрушить этот портик, не говорю уже - своим голосованием, но
если понадобится, даже своими руками. Разве только кто-нибудь из вас
страшится благоговейной дедикации, совершенной этим непорочнейшим
жрецом.
(104) О, событие, над которым эти развратные люди не перестают издеваться
и о котором люди строгих взглядов не могут и слышать, не испытывая
сильнейшей скорби! Так это Публий Клодий, святотатец, проникший
в дом верховного понтифика, внес святость в мой дом? Так это его вы,
верховные жрецы при совершении священнодействий и обрядов, считаете
поборником и блюстителем государственной религии? О, бессмертные
боги!-я хочу, чтобы вы слышали меня,-Публий Клодий печется о ваших
священнодействиях, страшится изъявления вашей воли, думает, что все дела
человеческие держатся на благоговении перед вами? Да разве он не насмехается
над авторитетом всех этих вот выдающихся мужей, присутствующих
здесь? Да разве он, понтифики, не злоупотребляет вашим достоинством?
Да. может АН с его уст слететь или сойти слово благочестия? Ведь этими
же устами ты кощунственно и гнусно оскорбил нашу религию, когда обвинял
сенат в том, что он слишком строго охраняет обряды. (XL, 105) Взгляните
же на этого богобоязненного человека, понтифики, если вы находите
нужным,-а это долг хороших понтификов,-напомните ему, что в религии
существует мера, что слишком усердствовать в благочестии не следует.
/7-0 своем доле 89
Какая необходимость была у тебя, исступленный человек, присутствовать
при жертвоприношении, происходившем в чужом доме, словно ты какая-то
суеверная старуха? Неужто ты настолько потерял разум, что, по-твоему,
богов нельзя было умилостивить иным способом, кроме твоего участия
даже в обрядах, совершаемых женщинами? Слыхал ли ты, чтобы кто-либо
из твоих предков, которые и обряды, совершавшиеся частными лицами, почитали
и стояли во главе жреческих коллегий, присутствовал во время
жертвоприношения Доброй богине? Ни один из них, даже тот, кто ослеп 137.
Из этого следует, что люди о многом в жизни судят неверно: тот, кто ни
разу не посмотрел с умыслом ни на что запретное, утратил зрение, а этот
человек, осквернивший священнодействие не только взглядом, но также и
блудом, кощунством и развратом, наказан не слепотой, а ослеплением ума.
Неужели этот человек, столь непорочный поручитель, столь религиозный,
столь безупречный, столь благочестивый, не тронет вас, понтифики, если
скажет, что он своими руками снес дом честнейшего гражданина и этими же
руками совершил его консекрацию?
(106) Какова же была твоя консекрация? "Я внес предложение,-говорит
Клодий,-чтобы мне ее разрешили". Как же это? Ты не оговорил, чтобы
в случае, если та или иная рогация была незаконна, она не считалась
внесенной138? Следовательно, вы признаете законным, чтобы дом, алтари.
очаги, боги-пенаты любого из вас были отданы на произвол трибуна? Чтобы
дом того человека, на которого возбужденной толпой совершено нападение
и которому нанесен сокрушительный удар, не только подвергся разрушению
(что свойственно временному помрачению ума, подобному внезапной
буре), но и впредь находился под вечным религиозным запретом?
(XLI, 107) Я лично, понтифики, усвоил себе следующее: при установлении
религиозных запретов главное-это истолковать волю бессмертных богов;
благоговейное отношение к богам выражается не в чем ином, как только в
честных помыслах о воле и намерениях богов, когда человек убежден, что
их нельзя просить ни о чем беззаконном и бесчестном. Тогда, когда все
было в руках у этого вот губителя, ему не удавалось найти никого, кому
он мог бы присудить, передать, подарить мой дом. Хотя он и сам горел
желанием захватить этот участок, забрать себе дом и по одной этой причине
захотел посредством своей губительной рогации - какой честный
муж! - стать хозяином моего добра, он все же, как неистов он ни был, не
осмелился вступить во владение моим домом, который он страстно хотел
получить. А неужели вы думаете, что бессмертные боги захотели вселиться
в дом того человека, чьи труды и мудрость сохранили для них самих их хр"-
мы, когда этот дом был разрушен я разорен нечестивым разбоем преступника?
(108) Если не говорить о запятнанной и обагрившей себя кровью
шайке Публия Клодия, то во всем нашем народе нет ни одного гражданина,
который бы прикоснулся хотя бы к единой вещи из моего имущества,
90 Речи Цииерона
который бы по мере своих сил не защищал меня во время этой 'бури. Но люди,
запятнавшие себя даже прикосновением к добыче, соучастием, покупкой, не
смогли избежать кары по суду как по частным, так и по уголовным делам.
Итак, из всего этого имущества, ни к одной вещи из которого никто не
прикоснулся без того, чтобы его на основании всеобщего приговора не признали
преступнейшим человеком, бессмертные боги пожелали иметь мой
дом? Эта твоя прекрасная Свобода изгнала богов-пенатов и моих домашних
ларов339, чтобы водвориться самой, словно на захваченном участке? (109)
Есть ли что-нибудь более святое, более огражденное всяческими религиозными
запретами, чем дом любого гражданина? Здесь находятся алтари,
очаги, боги-пенаты, здесь совершаются религиозные обряды, священнодействия,
моления; убежище это настолько свято для всех, что вырвать из него
кого-либо запрещено божественным законом. (XLII) Тем более вам следует
отвернуться и не слушать этого бешеного человека, который то, что, по
воле наших предков, должно быть для нас неприкосновенным и священным,
вопреки религиозным запретам не только поколебал, но даже, прикрываясь
именем самой религии, ниспроверг.
(110) Но кто такая эта -богиня? Уж, конечно, ей 'надо быть "Доброй",
коль скоро дедикацию совершил ты. "Это,-говорит Клодий.-Свобода".
Так ты водворил в моем доме ту, кого ты изгнал из всего Рима? Когда
ты отказал в свободе коллегам своим, облеченным высшей властью; когда
в храм Кастора ни для кого доступа не было 140; когда этого вот прославленного
мужа весьма знатного происхождения, удостоенного народом высших
почестей, понтифика и ковсуляра, человека исключительной доброты и
воздержностиш (слов не нахожу, чтобы выразить, как меня удивляет
то, что ты смеешь на него глядеть), ты перед лицом римского народа приказал
своим слугам топтать ногами; когда ты меня, хотя я не был осужден,
изгнал, предложив привилегии в духе тираннов; когда ты держал самого
выдающегося в мире мужа взаперти в его доме 142; когда ты занимал форум
вооруженными отрядами пропащих людей,- то неужели ты изображение
Свободы старался водворить в том доме, который сам был уликой твоего
жестокого господства и прискорбного порабощения римского народа? (111)
И разве Свобода должна была изгнать из его дома именно того человека,
без которого все государство оказалось бы во власти рабов?
(XLIII) Но где же была найдена эта самая твоя Свобода? Я точно разузнал.
В Танагре 143, говорят, была распутница. Мраморную статую ее поставили
на ее могвле, невдалеке от Танагры. Один знатный человек, не чужой
нашему благочестивому жрецу Свободы144, вывез эту статую для придания
блеска своему эдилитету. Ведь он думал превзойти всех своих предшественников
блеском, с каким выполнял свои обязанности; поэтому он
вполне по-хозяйски, во славу римского народа, перевез к себе в дом из всей
Греции и со всех островов все статуи, картины, все украшения, какие только
t 17. О своем доме
91
оставались в храмах и общественных местах. (112) После того как он понял,
что может, уклонившись от эдилитета 140, быть провозглашен претором при
помощи консула Луция Писона, если только у него будет соперник по
соисканию с именем, начинающимся на ту же букву 146, он разместил украшения
своего эдилитета в двух местах: часть в сундуках, часть в своих
садах. Изображение, снятое с могилы распутницы, он отдал Публию Клодию,
так как оно было скорее изображением их свободы, а не свободы всех
граждан. Посмеет ли кто-нибудь оскорбить эту богиню-изображение распутницы,
украшение могилы, унесенное вором, установленное святотатцем?
И это она выгонит меня из моего дома? Эта победительница, уничтожившая
гражданские права, будет украшена доспехами ]4?, совлеченными с государства?
Это она будет находиться на памятнике, поставленном, чтобы
быть доказательством унижения сената, увековечивающим позор?
(113) О, Квинт Катул! -к отцу ли воззвать мне сначала или же к сыну?
Ведь более свежа и более тесно связана с моими деяниями память о
сыне-неужели ты так сильно ошибся, думая, что я во время своей государственной
деятельности буду получать наивысшие и с каждым днем
все большие награды? По твоим словам, божественный закон не допускал,
чтобы среди наших граждан двое консулов сразу были недругами
государству148. Но нашлись такие, которые были готовы выдать
сенат неиствовавшему народному трибуну связанным, своими эдиктами
и властью запретить- отцам-сенаторам просить за меня и умолять народ,
такие, на глазах у которых ной дом разрушали и расхищали, наконец,
такие, которые приказывали переносить в свои дома обгоревшие остатки
моего имущества. (144) Обращаюсь теперь к отцу. Ты, Квинт Катул,
захотел, чтобы дом Марка Фульвия (хотя Фульвий и был тестем твоего
брата) стал памятником, воздвигнутым за счет твоей добычи с тем, чтобы
всякое напоминание о человеке, принявшем решения, пагубные для государства,
бесследно исчезло с глаз людей и было предано забвению. Но если
юы кто-нибудь во время постройки этого портика сказал тебе, что настанет
время, когда народный- трибун, пренебрегший решением сената и суждением
всех честных людей, разрушит и снесет сооруженный тобой памятник не
только на глазах у консулов, но даже при их пособничестве и присоединит
его к дому гражданина149, в бытность свою консулом защитившего государство
на основании решения сената, то разве ты не ответил бы, что это
возможно только после полного уничтожения государства?
(XLIV, 115) Но обратите внимание на нестерпимую дерзость Публяя
Клодия, сочетающуюся с беспримерной и безудержной жадностью. Да
разве он когда-либо думал о памятниках или вообще о какой-либо святавве?
роко известных дома. В то же мгновение, 'когда мой отъезд отнял у него
повод для резни, он настоятельно потребовал от Квинта Сея, чтобы тот
92 Речи Цицерона
продал ему свой дом. Когда Сей стал отказываться, Клодий сначала грозил,
что загородит ему свет постройкой. Постум заявил, что, пока oil ж.ив,
дом этот принадлежать Клодию никогда не будет. Догадливый юноша понял
из этих слов, что ему надо делать: он вполне открыто устранил Постума
посредством яда; одолев соперников на торгах, он заплатил за дом почти
в полтора раза больше, чем он был оценен. (116) К чему же клонится моя
речь? Мой дом почти весь свободен от запрета: к портику Катула была
присоединена едва ли десятая часть моих строений, потому что там находились
галерея 150 и "памятник, а после уничтожения свободы стояла эта
самая Свобода из Танагры. Клодия охватило желание иметь на Палатине
с великолепным открывающимся видом мощеный портик с комнатами, длиной
в триста футов, обширнейший перистиль 151 и прочес в этом роде, чтобы с легкостью
превзойти всех просторностью и внушительностью своего дома. Но
Клодий, человек совестливый, в одно и то же время и покупая и продавая
мой дом 152, среди царившего тогда густого мрака все же не осмелился совершить
эту покупку от своего имени. Он выставил небезызвестного Скатона,
человека неимущего,- наверное, от большой доблести,- чтобы тот, у которого
на его родине, в марсийской области, не было крова, где бы он мог спрятаться
от дождя, говорил, что купил самый известный на Палатине дом.
Нижнюю часть здания Клодий отвел не для своего рода - Фоятеева, а для
рода Клодиева, от которого он отказался; но из многих Клодиев ни один
не дал своего имени, за исключением нескольких пропащих людей, либо
нищих, либо преступников. (XLV) И вы, понтифики, одобрите эти столь
сильные, столь разнообразные, во всех отношениях столь необычные вожделения,
бесстыдство, дерзость, жадность?
(117) "Понтифик,-говорит Клодий,-при этом присутствовал". И не
стыдно тебе, когда дело рассматривается перед понтификами, говорить, что
присутствовал понтифик, а не коллегия понтификов, тем более, что ты как
народный трибун мог либо потребовать их присутствия, либо даже принудить
их к этому? Пусть так, коллегии ты к этому не привлекал. А из коллегии-кто
все-таки присутствовал? Тебе, правда, был нужен какой-то
авторитет, а он присущ всем этим лицам; но возраст и почетная должность
все же придают больше достоинства; тебе были нужны также познания:
правда, ими обладают все они, но старость,, во всяком случае, делает людей
более опытными. (118) Кто же присутствовал? "Брат моей жены" ]63,-
говорит он. Если мы ищем авторитета, то брат его жены по возрасту своему
авторитета еще яе приобрел, но даже 'и тот авторитет, которым мог обладать
этот юнец, надо оценить еще ниже ввиду такого тесного родства.
А если нужны были познания, то кто же мог быть неопытнее человека,
только недавно вступившего в коллегию? К тому же он был крайне обязан
тебе ввиду твоей недавней услуги; ведь он видел, что ты его, брата жены,
предпочел своему родному брату ]54; впрочем, в этом случае ты принял меры,
/7. О своем до.ис 93
чтобы твой брат не мог тебя обвинить. Итак, все это ты называешь дедикацией,
хотя ты и не мог привлечь для участия в этом ни коллегии понтификов,
ни какого-либо одного понтифика, отмеченного почестями, оказанными
ему римским народом, ни, наконец, хотя бы какого-нибудь сведущего юноши,
несмотря на то, что у тебя были в коллегии очень близкие люди? И вот
присутствовал-если только он действительно присутствовал-тот, кого
ты принудил, сестра попросила, мать заставила. (119) Подумайте же, понтифики,
какое решение вам следует вынести при рассмотрении моего дела,
касающегося, однако, имущества всех граждан: признаете ли вы, что чей бы
то ни было дом может быть подвергнут консекрации одним только словом
понтифика, если тот будет держаться за дверной косяк и что-то произнесет,
или же подобная дедикация и неприкосновенность храмов и святилищ установлены
нашими предками для почитания бессмертных богов без какоголибо
ущерба для граждан? Нашелся народный трибун, который опираясь
на силы консулов, с неистовым натиском ринулся на гражданина, которого
после нанесенного ему удара подняло своими руками само государство.
(KLVI, 120) А если кто-нибудь, подобный Клодию (теперь ведь не будет
недостатка в людях, которые захотят ему подражать), применив насилие,
нападет на какого-нибудь человека, но не такого, как я, а на человека,
перед которым государство не в таком большом долгу, и совершит дедикацию
его дома при посредстве понтифика, то разве вы подтвердите своим
решением, что это должно иметь силу? Вы говорите: "Где же он найдет
такого понтифика?" Как? Разве понтифик не может быть в то же самое
время и народным трибуном? Марк Д-рус 15а, прославленный муж, народный
трибун, был понтификом. Так вот, если бы он, держась за дверной косяк
дома, принадлежавшего его недругу Квинту Цепиону, произнес несколько
слов, то разве дом Цепиона был бы подвергнуть дедикации? (121) Я ничего
не говорю о понтификальном праве, о словах самой дедикации, об обрядах
и священнодействиях; не скрываю своей неосведомленности в том, что скрывал
бы, даже если бы знал, дабы не показаться другим людям докучливым,
а вам - излишне любопытным. Впрочем, из вашего учения становится известным
многое, что часто доходит даже до наших ушей. Мне кажется, я
слыхал; что при дедикации храма надо держаться за его дверной косяк; ибо
косяк находится там, где вход в храм и где дверные створы. Что касается
галереи, то за ее косяк при дедикации никто не держался никогда, а изображение
и алтарь,, если ты и совершил дедикацию их, можно сдвинуть с их
места, не нарушая религиозного запрета. Но тебе теперь нельзя будет это
говорить, так как ты сказал, что понтифик держался за дверной косяк.
(XLVII, 122) Впрочем, к чему я рассуждаю, вопреки своему намерению,
о дедикации, о вашем праве и обрядах? Даже если бы я сказал, чго
все было совершено с произнесением установленных слов, по старинным и
завещанным нам правилам, я все-таки стал бы защищаться на основании
94 Речи Цицерона
законов государства- Если после отъезда того гражданина, который один
усилиями своими, по неоднократному признанию сената и всех че
...Закладка в соц.сетях
