Жанр: Драма
Синдикат
...иптическими компьютерными съемками,
раздражаясь, подумала я, они научат кого надо - что делать с цивилизацией...
...пока наконец не поняла, что это и есть - новости. Новости нашей несчастной безумной
эры. Новости нашей цивилизации.
Я завопила. Прибежали мои...
Мы стояли рядышком перед телевизором, я - босая, в халате, с феном в руке, дочь -
завернувшись в истрепанный мятый флаг истрепанной мятой своей страны, - не в состоянии
хотя бы сесть; стояли, как новобранцы, которым командир не дает команду "вольно!", стояли, и
молча смотрели, как все падал и падал кусок башни, валился набок, заваливался, дымился и
горел, как в бок ее вонзался смертельным перышком самолетик, и вновь все падало, дымилось,
горело... как взбесившийся Программист все множил и множил файлы этой зловонной
разлагающейся туши, - нашей Великой цивилизации...
Зазвонил телефон, мы наперегонки бросились к трубке, не глядя на определитель. Я
успела схватить ее первой.
Это был Ревердатто. Почему-то он пел - довольно чистым и даже приятным голосом
какую-то мелодию неуловимо-сталинского пошива... Я страстно его обматерила, он закудахтал
и стал изображать горлом что-то рокочущее. Я бросила трубку.
- Узнаешь, что он пел? - спросил Борис, который стоял рядом и слышал громкое пение
нашего шизофреника.
- Что-то знакомое...
- Ну, как же! - мрачно усмехнулся мой муж. - Песня-то известная, историческая... "А
вместо сердца - пламенный мотор!"
...Я поплелась к компьютеру, потыкалась, как слепой котенок, "мышкой" в почтовую
программу, обреченно увидела на строке знакомое имя. Что, что на этот раз отыщешь ты в
наших провидческих книгах, мой вопящий пророк с белыми от ужаса глазами?
"...но сказал: чахну я, чахну я, горе мне! Изменники изменяют и изменнически
поступают изменники. Ужас и яма, и тенета на тебя, житель земли! И будет, бегущий
от крика ужасного упадет в яму, а выбравшийся из ямы будет пойман в тенета, ибо
окна в вышине раскрылись и колеблются основы земли. Сокрушена будет земля,
разбита будет земля вдребезги, содрогнется земля! Зашатается земля, как пьяный, и
затрясется, как шалаш, и отяготит ее грех ее, и падет она..."
Я встала и поплелась в спальню... Рухнула в постель, завалила голову подушкой...
...и звала, звала к себе свое море... свои базальтовые плиты под прозрачной зеленоватой
водой... свою финиковую пальму, встряхивающую гривой, будто она плыла мне навстречу...
вставала над водой и снова уходила под воду, и все стремилась укрыться в толще воды,
нырнуть поглубже, спрятаться от этого мира... Она всплывала... погружалась... всплывала...
погружалась...
Всплывала и погружалась под воду...
часть третья
"Христианский бог - еврей,
В его голосе звучат слезы
Мусульманский бог - еврей,
Кочевник с голосом хриплым.
И только еврейский бог - не еврей...
...Он родом из будущего, из абсолюта,
Абстрактный бог, не идол, не дерево и не камень"
Иегуда Амихай
"Все слова утомляют"
"Екклесиаст", 1:8
глава двадцать седьмая. Наши монастырские новости
В начале октября разразился скандал в одной из крупных страховых компаний,
работающих с Синдикатом последние лет сорок.
Медицинская страховка возмещала синдикам расходы на поддержание пошатнувшегося
здоровья. Кроме, разумеется, лечения зубов - резцов, клыков, вставных челюстей и прочего
черепного антуража - клац-клац! Но синдики выходили и из этого положения - клац-клац!
("А для чего у тебя такие большие зубы?" - "Для страховой компании, малышка,
клац-клац!!!")
Делалось это просто: на справке, выданной дружественным и понимающим врачом,
должно было быть написано что-то вроде: "воспаление полости рта"...
Почему-то все синдики лечили зубы у мужа одной из российских сотрудниц Синдиката.
Считалось, что он хороший врач - может быть, потому что был неоправданно дорог. К тому
же все-таки "свой".
Короче: этот зодчий, перекинув мост через пасть доктора Панчера, в справке, выданной
ему, написал: "флегмона левой ягодицы", а через неделю, выдрав четыре клыка из пасти
апостола Гурвица, написал тому "флегмона правой ягодицы". Эти листики журавлиным
клином полетели в бухгалтерию Центрального Синдиката, откуда своим порядком пересланы
были в страховую компанию, где некий ушлый сотрудник удивился столь поразительной
симметрии боевых свершений этих, раненных в жопу, полковников... Были потревожены еще
кое-какие бумаги... Запахло жареным... Повалил густой и удушливый дым... Синдикат
залихорадило, причем, с головы: буквально недели через три сняли Штока, пламенного
Гедалью Штока, траченного лишаями патриция, больше всех взывавшего к ответственности и
самоотверженности в работе.
В нашей тяжелой работе.
Яша в это баламутное время как раз оказался в отпуске и, как положено, в один из дней
явился в Синдикат - для отчета и выслушивания свеженьких идей иерусалимского начальства.
Он-то и рассказывал мне, предварительно плотно прикрыв дверь моего кабинета, о том, как
расходились после скандального заседания члены Контрольной комиссии...
Одни были просто очень богатыми американцами. Другие - немыслимо богатыми
американцами... Завершая процессию, из конференц-зала вышел - кто бы ты думала? - Ной
Рувимыч Клещатик, а за ним выскочил Мотя Гармидер, тоже оказавшийся в Израиле по делам,
для встречи с одним из американских покровителей. Они с Яшей обнялись, и Мотя шепотом
пересказал новость про Штока... Кстати, в коридоре Штока ожидала его зазноба из
Дзержинска, куда переправлял он огромные суммы. Эта женщина (наша бывшая Большая
Семейная Тайна) смиренно сидела поодаль на стуле - так у дверей "Гастронома" ожидает
хозяина привязанная собака.
- А эта что здесь делает? - кивнул в ее сторону Яша. - Разве она имеет право
присутствовать?..
- Имеет! - оборвал его ухмыляющийся Мотя. - А если б ты умел делать минет, как
она, ты бы тоже присутствовал везде, а не только в детском садике за колючей проволкой... -
это он договаривал уже на бегу, потом крикнул в конец коридора: - Ной Рувимыч! Если
обедать, так только в "Симе" - пупочки-сердечки-печеночки с жареным лучко-о-о-м!!!..
...Так что, в связи с некоторыми событиями, на нас одна за другой валились
разнообразные комиссии, каждой из которых необходимо было демонстрировать размах
оголтелой нашей деятельности, втолковывать - на что идут огромные американские средства,
объяснять, что без нас здешние евреи закиснут, уснут, обездвижат и никогда не поползут
восходить самостоятельно...
Мне же оставалось только благодарить свою счастливую наследственность по отцовской
линии: что-что, а стоматологические заботы у нас в семье возникают после семидесяти...
Сидя в "перекличке" в ожидании очередной комиссии, Клава нервничал и поэтому много
шутил. Сначала он преследовал выписывающего по комнате кренделя Мишу Панчера,
прицельно гуляя огоньком лазерного фонарика по его заднице и уверяя, что обязан вылечить
тому флегмону до приезда комиссии.
- Доктор Панчер, - бурчал Клава, - им понадобятся твои здоровые ягодицы. Они
будут трахать тебя не за страх, а на совесть...
Потом пустился в гастрономические рассуждения... Достаточно заглянуть в холодильник
каждого из синдиков, сказал Клава, чтобы все понять о его характере. У Джеки можно найти
только макароны, холодные, как яйца покойника... У Петюни холодильник вообще пуст, как
ограбленная гробница, когда его открываешь, кажется, что он хочет тебя поглотить. И только
ряды бутылок разной наполненности стоят, как кегли, в ожидании броска... Дина вот уже два
года увиливает от того, чтоб пригласить меня в гости, и я подозреваю, что она держит в
холодильнике освежеванную тушу убитой ею Клары Тихонькой, что-то давненько та не просит
денег, пора б уже объявить розыск... У Изи холодильник полон, сам видел, - но чем, о Боже?!
Окорочка, аппетитный шмат сальца, вареные раки, свиные отбивные... - хорошенький набор
для еврейской сам... фик..ции... А Яаков? Яаков каждое утро варит манную кашку для дочерей.
Вы видели его дочерей? - худенькие, робкие, настоящие ангелочки, - сердце сжимается!
Яаков, отпускай их гулять только с гувернанткой...
Затем он принялся рассказывать - что приготовил вчера на обед, на который пригласил
главу УЕБа Биньямина Оболенски, с женой и племянником. Минут тридцать перечислял
блюда с подробными объяснениями... Я громко ахала и закатывала глаза, зная, что это
доставляет ему удовольствие. Баба Нюта встревала, поправляя его, препираясь - когда следует
добавлять лаврушку в марак-кубэ... от чего Клава на мгновение сатанел, потом принимался
перечислять дальше...
- У меня много кулинарный книга, - сказал он мне хвастливо, переходя на русский. -
Когда ты идешь читаешь Пушкин, я читаю кулинарный книга... И я не держу в тайна своя
рецепты, зачем? Все волшебство - в пальцах, в носе, в любви... Пожалуйста, могу рассказать,
как делаю жаркое из оленины... Беру нежная корейка оленины, обжариваю, добавляю
базилик...
...Наконец привезли группу американских контролеров. С ними же явился Ефим
Кашгарский, русский журналист из Израиля, направленный из Центра для выступления.
Тамошние мудрецы полагали, что тот сможет адекватно отразить сегодняшнюю политическую
ситуацию в Стране и диаспоре и поддержать в глазах американцев авторитет московской
коллегии Синдиката... Но все мы - едва увидели эту харю - засомневались в успехе
предприятия.
Накануне у него вынули два передних зуба (учитывая семейные синдикатовские беды, это
могло бы показаться оскорбительным намеком), и в моменты речевого возбуждения слюна
прыскала изо рта сквозь зияющую дыру, как из небольшой клизмы. Шестиконечная золотая
звезда запуталась лучами в жестких кустах на груди; несвежая майка, залитая позавчера на
брюхе кетчупом в популярной московской забегаловке "Печки-лавочки", спускалась чуть не до
колен. Он явился в чем приехал из Израиля: в шортах и кибуцных сандалиях на босу ногу. И в
пальто, которое ему одолжили сердобольные знакомые, поскольку в Москве начинались ранние
заморозки.
Наши интуитивные опасения подтвердились, как только он открыл рот. Без особых
предисловий, он начал с необходимости трансфера палестинцев и с проклятий американским
псевдолибералам.
Яша, обязанный переводить его дословно, делал глаза, наступал ему на кибуцный
сандалий, тянул за шорты, дергал за майку, цедил:
- Ефим, вы понимаете, что я должен переводить вас как есть?
Тот отвечал злорадно:
- Вот-вот, переводите! Я сейчас скажу им все, что думаю!
Американцы застыли, и только один из них хватался за голову, надрывно повторяя тезисы
Кашгарского:
- Трансфер?! О, май га-а-д!! Убийство Арафата?! О, май га-а-ад!
Все было напрасно. Тот закусил удила, кричал, что высылать надо не только палестинцев
из Израиля, но и американцев отовсюду, а то обнаглели, сволочи, решили, что могут миром
командовать, кричал, что надо их мордой, мордой в их же собственное дерьмо! И отлично, что
полетели их башенки! - наконец они поймут, как чувствуют себя израильтяне на улицах своих
обескровленных городов!!!..
Яша переводил что-то вроде: руководству Соединенных Штатов следовало бы
пересмотреть свою позицию по вопросу борьбы с... - и так далее. Но и это было слишком
дерзко для американцев. Американцы околевали от ужаса.
Клава тоже околевал от ужаса, так как знал русский и понимал, что Яша спасает
Синдикат, висящий над пропастью. Словно каскадер, держит его за шкирку зубами, также
изнемогая от ужаса. Да и все мы, вытаращив глаза на террориста Кашгарского, боялись
шелохнуться.
Вполне ощутимые облачка этого, выдыхаемого всеми, едкого ужаса носились под
потолком, сбивались в тучи и грозили просыпаться побивающим градом, да простится мне это
высокопарное сравнение.
Закончив свою обличительную речь нового пророка, Кашгарский обтер шею грязным
носовым платком и сказал:
- Уф! Ну вот, высказал - и полегчало...
- Ах ты, сука, - тихо сказал ему Яша, улыбаясь американцам.
А я подумала - не эта ли тошнотворная рожа вот уже два года шлет мне обличительные
письма под библейским псевдонимом?
Из "Базы данных обращений в Синдикат".
Департамент Фенечек-Тусовок.
Обращение номер №6.249:
Старческий тенорок:
- Алле, дорогие? Меня слышно?.. Я насчет корабля по Волге... Алле! Слышно
меня, уважаемые господа? Нет? Дорогие, уважаемые, слышно меня?.. (себе,
вполголоса )... Ни черта не слышно... Нет никого... Все брешут! Аферисты...
бездельники...
Microsoft Word, рабочий стол,
папка rossia, файл sindikat
"...сегодня вспоминала об одном нашем родственнике, в сороковые годы
отсидевшем на полную катушку в лагерях и тюрьмах. В лагерях ему, разумеется,
было чем заняться. Он уверял, что самыми тяжелыми были не лагеря, а два года в
тюрьме. Чтобы не спятить, каждый вечер он порол свою рубашку. А с утра сшивал ее
вновь. А вечером порол опять половинкой лезвия бритвы, которое ему как-то удалось
пронести через все проверки. Вечером порол, каждое утро опять сшивал. Это
помогало организовать мысли, говорил он.
Я просыпаюсь в три часа ночи и до утра принимаюсь перебирать все, что
необходимо сделать за день. Мысленно называю это "постирушкой".
Порой мне кажется, что в моей жизни не было ничего и никого, кроме
Синдиката, - обращений, Галины Шмак с газетой "Курьер Синдиката", Ной
Рувимыча, семинаров, концертов, приемов, конгрессов, комиссий и бесконечной
вереницы персонажей, каждый из которых мог бы стать героем повести или романа, и
многие из которых уже всучили мне рукописи своих воспоминаний, или как говорят
они обычно, - "пробу пера"...
Чего стоит одна только христианская "Твердыня Веры", с твердолобым
упрямством разыскивающая евреев повсюду, куда ступала и не ступала нога человека.
На днях в Синдикат явился Павлик и ликующим голосом сообщил, что в Ненецком
автономном округе обнаружен северный еврей. Он ездит на собаках, воспитывает
одиннадцать детей от двух жен, ест сырое мясо... Надо срочно помочь ему взойти,
призывал Павлик, вместе с женами, оленями, собаками и санями...
- А чего ему на Севере не сидится? - поинтересовалась я, - если уж он так
пророс в их гостеприимный грунт?
- ...антисемитизм давит! - воскликнул Павлик. - Много еще антисемитизма,
слепой ненависти. А ведь в Писании сказано: за полу одного еврея уцепятся десять
неевреев. И спасутся!
Иногда я серьезно опасаюсь за свой рассудок. И есть чего бояться: в истории
Синдиката было немало случаев помешательства синдиков. Куда уж дальше ходить:
на днях срочно эвакуировали из Самары Кузю Кавалерчика - бедняга допился до
белой горячки. Вообще оказался слишком тонким и нервным. Под впечатлением
инструкций Шаи и при постоянных возлияниях в одиночестве над Волжской ширью
(я вспоминаю красивейшую пойму ) - он спятил.
Я видела эту неприглядную картину в кабинете у Клавы: почерневший от
пьянства, небритый, подпрыгивающий на стуле и топочущий ножищами, Кузя орал
безостановочно:
- Ребята, меня захватили террористы! Меня держали в плену, меня пытали!
Меня пытали, ребята, но я ничего не сказал и никого не выдал! Потом они отрубили
мне вот эту, вот, руку и выбросили в окно!! И тогда я бежал!!!
Мы стояли вокруг него - вся московская коллегия, - потупив глаза, лицемерно
качая головами и вздыхая, и только по-настоящему сердобольный Яша время от
времени давал Кузе оплеуху, и тот, почему-то удовлетворенный, умолкал... Словом,
мы еле дождались, пока приехала "скорая" и Кузю в сопровождении Эдмона
уволокли в аэропорт...
В Синдикате вообще происходит черт-те что: чуть ли не каждую неделю на
перекличках Клава заводит разговор о сокращении штата, и наряду с этим
поговаривают, что пришлют еще одного синдика - для анализа ситуации. Во дворе
трое алкоголиков возводят странное и опасное сооружение - без чертежей, без
инженера, без слез, без жизни, без любви...
Яша называет его то собачьей будкой, то теремком, то сарайчиком, то сауной... и
уверяет, что при строительстве не соблюдаются никакие нормы, в том числе
противопожарной безопасности, что будка может вспыхнуть в любой момент от чего
угодно - от обогревателя, от сигареты, от матерного слова... - короче,
пророчествует о грядущих ужасах. И у меня нет причин ему не верить: все-таки Яша в
свое время закончил МИСИ - инженерно-строительный институт...
Наш бравый-солдат-швейк Клава не может заниматься каким-либо вопросом
больше полутора минут, он начинает нервничать...
Когда Яша открыл ему, что в будку во дворе нельзя поместить людей во
избежание смертельной опасности, он напрягся, побагровел, вызвал Петюню, который
немедленно принялся юлить и врать, и косить набок вороний нос...
Не волнуйтесь, сказал он, вот уже я звонил пожарным, они приходили и... и
осмотр помещения вселил в них оптимизм... Лучше, говорит, послушайте анекдот...
К тому же, на днях обнаружилось, что новое помещение не предусматривает
наличия туалетов. Эта скандальная ситуация выяснилась на одной из перекличек.
Петюню взяли за жабры, он сник, погрустнел и задумался...
- В конце-концов, - наконец сказал он, - можно купить биотуалеты.
- Я не хочу биотуалеты, - оборвал его Клава.
Петюня поднял нос:
- Почему?
Клава нахмурил лоб, задумчиво затянулся сигаретным дымом и наконец весомо
произнес:
- Они воняют!
Петюня понял, что пахнет жареным, и засуетился, потерял лицо... велел Рутке
вызвать со двора строителей.
Те явились. Видимо, он и вправду привел их с вокзала, и неизвестно, где они
ночевали и мылись, - во всяком случае, облик этой троицы не посвежел с начала
Великой стройки.
- У вас есть проект? - строго спросил Петюня старшего, возможно, бригадира.
- Нет... - простодушно удивился тот...
- А как же вы строите?
- Но ты же нам нарисовал на проездном талоне.
- Так я только приблизительно объяснил - чего я хочу!
- Ну, вот мы и строим...
Они глядели друг на друга взором давних собутыльников. С виду Петюня вполне
мог присоединиться к этой бывалой бригаде и даже возглавить ее...
...И только письма Азарии...
Уже не раз я обнаруживала, что в особо тяжкие минуты его письма, вопреки
всему, несут в себе такую нежность, такое утешение, что слезы благодарно
наворачиваются на глаза. В такие дни его свистящий бич проносится в небе, не
задевая моей макушки. Наоборот: строки лирических стихов или чьих-то писем,
извлеченных им откуда-то из небесных закромов, как всегда, крадущиеся по зыбкому
краю моего настроения, отвлекают, обращают взгляд в другую сторону, в совсем
иную жизнь... Бывает, он просто цитирует стихи: "Иерусалим - Венеция Бога..." -
и вообще, любит поэзию Амихая...
Иногда, оборвав описание очередного теракта, спрашивает меня голосом Эмили
Дикинсон: "Жив ли еще Бог? Друг мой - дышит ли он?"
Меня пригласили на спектакль в один из тех небольших театров, которые носят имя
затеявшего их режиссера или актера. Я, как обычно, не нашла в себе сил отказаться, хотя уже
много лет театр не люблю и, глядя на сцену, испытываю неловкость и недоумение. Это была
пьеса известного драматурга-символиста - долгие тирады, напыщенная речь, актеры
"изображают" по условиям игры и с первого своего появления подмигивают зрителю:
- "Мы изображаем, ты ж понимаешь!".
Главный герой говорил что-то вроде:
- Свободная жизнь, волны света, свет, плывущий на волнах света, воздух, вливающийся
на волнах воздуха... - и так далее...
Я сидела, тосковала и думала - когда ж я научусь отводить от себя эту мороку, и кто
мешал мне сказать, что начальство срочно посылает меня в Казань или Ростов? Чертовы
канальи, думала я, до каких пор вы будете морочить людей?
В антракте мы с Борисом забрели в буфет, взяли по чашке кофе и сели за столик у окна.
Оно выходило во двор - проходной двор, образованный еще двумя домами по соседству. Все
они были выкрашены в тот особый бледно-желтый цвет, каким в большинстве своем
выкрашены старомосковские дома в центре города. Осенью, после дождя, он всегда оставляет
впечатление последнего, еще не совсем погасшего солнца...
Я смотрела на низкую и глубокую арку, на крытый черным толем сарай, на ствол
огромной липы, в высокой развилке которой застрял мятый футбольный мяч, угодивший туда,
может быть, года три назад. Рядом с аркой кривилась водосточная труба, за колено ее цеплялась
бельевая веревка... И все это было так трогательно и по-настоящему поэтично, - чего
недоставало и пьесе и актерам, - что я смирилась с потерянным вечером, и долго еще этот
тихий старый двор в центре города-монстра стоял у меня перед глазами...
Microsoft Word, рабочий стол,
папка rossia, файл santa-Luchia
"...за последние дни несколько раз удавалось вырваться из загаженной
атмосферы Синдиката. Вчера, например, встретилась с Мариной в "Старом фаэтоне".
Мы заказали итальянский салат, мой любимый, - моцарелла с помидорами, - и
сидели часа два, обсуждая, - кто бы прислушался к нашему разговору! - куда
деваются люди, когда они умирают, ведь они явно остаются существовать в
пространстве... Но как и в каком?.. Марина рассказала, как умер на днях один ее друг,
дрессировщик в уголке Дурова, как долго она собиралась и никак не могла прийти к
нему на выступление, как он позвонил ей из больницы накануне смерти, и какой это
был точный по репликам, удивительный разговор двух людей, похожий на
обстоятельное обсуждение хозяйственных дел того, кто уезжает, с тем, кто остается
на хозяйстве...
Потом заговорили о детстве, вспоминали людей детства - я вспомнила слепую
старуху-нищенку, иногда я отдавала ей свой бутерброд с повидлом, который покупала
в школьном буфете за 4 копейки. Самым страшным было подойти и отдать, положить
в сморщенную грязную ладонь этот бутерброд, передать его так, чтобы не коснуться
ее жестких ухватистых пальцев... Вспомнила, как однажды бесшумно шла за ней по
липовой аллее, хищно прислушиваясь к бормотанию: "Липа... это липа пахнет... липа
хорошо от кашля помогает... От всего липа помогает... и только от слепоты моей
проклятой ничего не поможет..."
Я описывала странное свое чувство, что старуха где-то жива. Прошло с тех пор
лет сорок... Марина кивала, говорила: - да-да, конечно, совершенно живехонька...
...Так начался этот тематический вечер, подготовленный каким-то
прохвостом-издевателем не из самых высоких чинов, - там, над нами...
Часу в седьмом мы поднялись и вышли, и на Большой Никитской, возле витрины
театра Маяковского, остановились в остолбенении: на строчке "Сегодня" было
написано: "концерт Робертино Лоретти".
- Что-что? - спросила я. - Как это? Он разве жив?
- А ты разве жива? - спросила Марина.
- Нет, ну я в том смысле, что о нем ведь сколько не было слышно, а? Помнишь
- "Джяма-а-аайка!"... Как я была влюблена в него в первом классе!
- И я тоже, - сказала она.
- Я ради него, знаешь, на спор перепрыгнула широченный арык, на дне которого
валялась страшная железная арматура...
...И мы, как сном влекомые, пустились искать кассы, которые почему-то
находились не в самом театре, а где-то в другом подъезде. И кассы заворачивали за
угол, ускользали и прятались в каких-то подъездах и смежных магазинах.
На ступенях одного из них стоял молодой человек с билетами в руках.
- А почем ваши? - спросила Марина.
- У меня по три тыщи, - сказал он, - но я дешевле отдам, я их в "Книжном
казино" выиграл, а моя девушка не пришла.
- И почем же вы отдадите?
- Ну... а вы сколько можете дать?
- Мы? Сто рублей, - сказала Марина быстро, отстраняя меня вместе с
выхваченным из сумки кошельком. (Она говорит - ты выхватываешь кошелек из
сумки молниеносным движением, как оскорбленный горец - кинжал.)
- Ну, нет, - сказал он, - за сто рублей я лучше выброшу их совсем. -
Аккуратно порвал, посыпал на асфальт и ушел, а мы вошли в какой-то магазинчик по
соседству, где в углу в окошке сидела тетка, скучала.
- Я ничего не понимаю, - сказала ей Марина. - Где толпы фанатиков, где
истеричные старухи, бывшие первоклассницы, прыгающие через арыки ради
Робертино? Почем, вообще, концерт?
Та помедлила и сказала:
- Цены разные... от ста на галерке до...
- Вот и налейте два по сто, - дружелюбно перебила ее Марина.
Мы спустились в гардероб, сдали пальто, и я взяла бинокль, страшно волнуясь. Я
не помнила лица Робертино Лоретти и не представляла себе, как может сейчас
выглядеть кумир моего детства. В моих ушах звучал только небесный голос
итальянского ангела, пропитанный запахами ташкентского лета.
Мы вошли в пустой, практически, зал, сели в партер, где несколькими группками
сидели немолодые поклонники "итальянского чуда", и стали ждать начала концерта...
Но его все не начинали. Очевидно, незадачливые организаторы поджидали еще
пяток-другой народу. Время от времени мы принимались неубедительно хлопать.
Наконец вышла дама с картонным "адресом", раскрыла его, стала читать про
легендарное имя Робертино Лоретти, про его всеобъемлющую славу, про то, как
замер в тревоге весь мир, когда стал ломаться голос гениального мальчика, и как
спустя время этот голос возродился настоящим итальянским бельканто... Далее она
распевно повествовала - с каким оглушительным успехом концертирует маэстро по
всему миру. Горстка публики покорно ждала выхода певца. Дама захлопнула "адрес"
и ушагала со сцены. Наступила тишина... Публика ждала...
И наконец на сцену выбежал, подрагивая ляжками, толстенький господин,
похожий на хозяина пиццерии. Я нащупала бинокль и обреченно приблизила его к
глазам. Ничем не напоминал он певца - в сером будничном костюме, полосатой
рубашке с отложным воротником, ремнем под круглым животиком...
Грянула "фанера", певец дунул в микрофон и запел... Все переглянулись. Звука
не было. Продолжая петь, он показал на ухо, покачал головой, делая знаки кому-то за
кулисами, что ай-яй-яй, микрофон не в порядке...
- Смотри, не свались в свой арык, - сказала Марина, не поворачивая головы...
Никогда, пожалуй, мне не было столь ясно, что этот вечер уже существовал у
кого-то в воображении, что его сочинили, подготовили, выстроили с какой-то
дьявольской иронией и тщанием, любуясь созданной ситуацией, еще и еще подбавляя
деталей: - а вот тут маленько, а вот, сбоку чуток...
...В пауза
...Закладка в соц.сетях
