Жанр: Драма
Синдикат
...ов, специализирующихся на изучении
психологии восходящих. Коренные израильтяне, никогда до сих пор не бывавшие в России,
часа полтора они давали мне рекомендации по работе с российской интеллигенцией, и я, - уже
опытный и циничный синдикатовский зубр, - слушала и понимающе кивала. В традициях
Синдиката вообще считалось обязательным приглашать на любую тусовку лектора-психолога.
Или психолога-ведущего группы, или психолога-специалиста по конфликтам. Вот эта
разновидность пернатых была особенно опасна. Если на семинаре присутствует
психолог-конфликтолог, значит, конфликта не избежать. Да что там - конфликта! Дважды я
присутствовала при здоровой, по всем правилам организованной драке, в которой
конфликтолог-зачинщик принимал самое деятельное, азартное и творческое участие. (А
вначале был так мягок, напоминал массовика-затейника, даже и не содержанием лекции, а
пластикой движений: плавно, вприсядочку, пришаркивая, выходил шажками навстречу
публике, вытягивал шею, разводил руками и, так же пританцовывая, отступал, прижимая
ладошки к груди. Надо было видеть, как минут через сорок он этими ладошками лепил
затрещины...)
Словом, все остались довольны встречей: Иммануэль, затеявший новый свой
фантастический проект, психологи, искренне полагавшие, что открыли мне новые горизонты, и
я, - что меня, наконец, отпустили. Правда, отпустили поздно, я едва успевала к друзьям на
новоселье, - застолье там уже длилось часа полтора...
Я выскочила из Центрального каземата и помчалась к остановке... Чудом услышала, как
меня окликают с противоположной стороны улицы.
И обернулась:
Мой толстый шляпник слез с табурета и что-то кричал мне, размахивая почти моей
черной шляпой... На углу улицы на невысоком постаменте стоял полосатый, как бурундук,
царственный лев. Мой старик как-то удачно монтировался с ним, продолжал тему - с этой
летающей шляпой...
Я показала ему издалека жестами: тороплюсь, не могу, извини!.. Послала воздушный
поцелуй и - помчалась дальше...
- ...Вот эти львы все-таки отлично поднимают настроение, - продолжала мама, пробуя
ложкой суп в кастрюле... - Правильно их повсюду понатыкали... Идешь себе улицей,
половина магазинов на ней разорились, Иерусалим пустынный, какой-то ободранный,
угрюмый... Вдруг за углом - на тебе: сидит синий лев, как ни в чем не бывало... Боря, жалко,
что вы отказались расписать нашего...
- Наш сидит на рынке! - крикнула дочь из своей комнаты каким-то грозным тоном. -
Золотой, утренний, на углу Агриппас... Улыбается!
Мама молча и тревожно воззрилась на меня после этого заявления. Я также молча
покрутила пальцем у виска.
- Да-да! - вдруг громко и энергично отозвалась мама, закрывая крышкой готовый суп...
- Он такой важный сидит посреди рынка, улыбается, сияет!.. А вокруг горы фруктов,
овощей... такое все цветное - очень удачное место! Я всех своих водила смотреть, они
одобрили: страшно поднимает настроение! И если по Яффо все-таки когда-нибудь пустят
трамвай, то из его окна туристы бросят взгляд, а наш лев - пожалуйста! - сквозь весь
открытый ряд как солнце сияет! Главное, чтоб эти туристы приезжали, - добавила она тоном
пониже, - и черт уже с ним, с трамваем... А то и его взорвут...
глава тридцать вторая. "...Мосад башляет за все чистоганом!"
Потоки восходящих мелели, усыхали, уходили в почву, как Мертвое море. Создалась
критическая ситуация. На Яшины молодежные программы записалось со всей Москвы всего
десять человек. И это были не отборные мандатжки, а так - с бору по сосенке, дедушкины
внучки.
Надо было срочно спасать национальную экологию.
Департамент Восхождения устроил мозговой штурм и выдал на гора свеженькую идею
"отрывного диско": организовать для молодежи праздничную гулянку, дискотеку тысячи на
полторы народу, привлечь их, расковать, приблизить к Синдикату... Тем более что и повод
праздничный - Пурим на носу.
Вся эта колоссальная халабуда должна была состояться в Культурном центре на
Фрунзенской набережной. Когда-то в этом примечательном здании, построенном знаменитым
архитектором-конструктивистом, размещалась Академия искусств... но в начале девяностых
Академия по бедности сдала все здание ресторану "Золотой дракон", который, в свою очередь,
подсдавал зал какой-то фирме, и вот эта-то фирма и сдала Синдикату помещение под тусовку.
Убранство всего заведения ошеломляло: все кругом пламенело вышитыми золотом алыми
полотнищами, бугрилось драконовыми гривами и хвостами, вздымалось пагодами. На стенах
висели картины, изображающие позы Камасутры.
В помещении, где раньше переодевались музыканты и артисты, дважды в неделю
проходил стриптиз. Здесь вы попадали в затхлую атмосферу кладовки: в углу за фанерной
перегородкой плоско и пошло выглядывало биде, стоял стойкий, невыветриваемый запах
лошадиного пота. Когда открывалась входная дверь, блескучий шар под потолком принимался
вращаться с ужасающим ржавым стоном, испуская по стенам и потолку ядовито-желтые и
мертвенно-синие лучи. Бумажные цветы, увивающие деревянные перегородки между
диванами, в этом свете принимали и вовсе откровенно бордельный вид. На столиках лежали
брошюры с изогнувшейся девицей на обложке, обнимающей свои непотребно пышные груди и
одновременно преподносящей их, как вышитые подушки.
В общем, все это логово вполне подходило под "отрывное диско". И стоило недорого.
Заведовал драконами китаец с фамилией Ку-Ли. Звали его Федор Корнеевич.
Когда Яша явился расплачиваться наличными, как и было договорено сначала, китаец
помрачнел, заскучал и сказал: - а у меня, знаете, возникли проблемы...
- Да-да, конечно, я принес! - торопливо заверил его Яша, доставая деньги.
- Да деньги-то... погодите... - и понизив голос, зашептал: - знаете, наш директор, он
вообще-то вашей нации... Но очень подозрительный. Он мне вчера говорит, - ты хоть знаешь,
с кем связался? Это же... - и какую-то он организацию назвал...
Яша принялся в недоумении перечислять все еврейские организации Москвы.
- Да нет... Как же он... Ма... му... мускат..?
- Моссад!?
- Во-во, Моссад! - обрадовался Ку-Ли, - разведка ваша, да?
Яша сказал со сдержанной и благородной силой:
- Наша организация называется Синдикатом, и главным направлением ее деятельности
являются образовательно-культурные программы... А что, Федор Корнеевич, вы полагаете, что
нашу разведку могли бы заинтересовать ваши драконы и пагоды? Вот эти вот абсолютно
недостижимые даже для сотрудников Моссада позы изысканной ебли? - он попытался
завернуть ногу так, как это было показано на третьем справа рисунке на стене.
Ку-Ли замялся... глянул на разложенные веером на столе доллары... и вдруг проговорил
бесшабашно и зло:
- А по мне, так хоть Моссад! Пусть! Пусть - Моссад!
Microsoft Word, рабочий стол,
папка rossia, файл reverdatto
"...Ревердатто стал сезонно пропадать. Сначала мы обрадовались - день нет
звонков, два, неделю... Потом насторожились, потом заскучали... Наконец он
появился.
Я взяла трубку, в ней сказали монотонным бормотом:
- А на ярмарку его, на ярмарку, шлемы примерять: султаны красные почем,
султаны синие...
Я опустила трубку и сказала:
- Ребята, весна! Грачи прилетели!
Мои почему-то поняли все сразу. Дочь спросила, чуть ли не радостно:
- Ревердатто?!
Он словно существует в параллельном мире. Кажется, что мы общаемся через
временную дыру, что происходит какой-то технический сбой, свищ в пространствах,
что эти звонки доносятся до нас случайным залетом из другого мира... Что и у него
ночью звонит телефон и, поднимая трубку в своем уютном и разумном мире, он
слышит наши сумасшедшие, тревожно бормочущие голоса..."
На очередной перекличке мы долго совещались, стоит ли на нашем идеологическом
"диско" давать детям алкогольные напитки. Яша очень волновался, чтоб детки не напились, -
оно известно, какие нонче детки пошли, говорил он. Само собой, и Изя, глава департамента
Загрузки ментальности, настаивал, чтобы были изъяты из продажи все спиртные напитки.
Однако был более скептически настроен.
- О чем ты говоришь, сынок, - возражал он Яше, - вот новый мобильник - видал? Я
спокойненько заказываю по нему все из центрального "Седьмого континента". Молодежь
сейчас укомплектована мобильной связью до зубов...
- Да бросьте, ребята, - возражали мы. - Приглашены молодые люди от 15 до 30-ти.
Что уж там - и банку пива нельзя выпить?
- Да они и с пива наклюкаются! - волновался ответственный до ужаса Яша. - Ты хоть
представляешь, как можно упиться с пива?!
Наконец, совещанием всей коллегии синдиков решили, - дабы предотвратить детское
пьянство, - продавать только очень дорогие спиртные напитки.
Сегодня Клава подсел ко мне в столовой, потыкал вилкой в жесткую котлету на моей
тарелке, поморщился, покачал головой...
Себе он взял плов...
- Это плов? - брезгливо спросил он. - Это каша!
И стал, поглядывая на мою котлету, рассказывать про нравы различных мяс...
- Ты ела крокодил? - спросил он.
- Пока нет, - с любопытством ответила я. - А ты умеешь готовить крокодилятину?
- Я приготовлял очень вкусный крокодил! Его хвост... - он плавно повел рукой куда-то
вбок от своей толстой задницы. - Его ростят на сумка, перчатки, а он обижается, так как имеет
хороший белый мясо...
И дальше минут десять с удовольствием пересказывал мне рецепт приготовления
молодого крокодила в красном вине. Я старалась не вслушиваться, потому как эти
метростроевские котлеты и так колом застревают в горле.
- Да, вот что! - сказал вдруг Клава. - Вспомнил! Но это не для аппетита: что за
идиотская бумага я получил сегодня от Посла? Что ты там не хочешь похоронять свой
спокойный!
Я поперхнулась котлетой. Клава стал колотить меня по спине своим мягким, как диванная
подушка, кулаком.
- Ладно, ладно! - он перешел на иврит. - Я ведь понимаю: ты хоть и писатель, но не
окончательная сволочь. Как это так, подумал я, что это значит - бросить своего усопшего,
каким бы идиотом при жизни он ни был, на канадских гоев?! И с чего бы Посол, эта кляча с
морковкой в заднице, так заботится о твоем родственнике?
- Ка-азлов!!! - прохрипела я, кашляя и вытирая слезы...
- А... этот красавчик... - Клава задумался. - Да, он хитрован, интриган, латино...
Хочешь, мы переименуем твоего покойника в Рамиреса и перекинем его с соответствующим
письмецом в Министерство иностранных дел? Вот обрадуется этот хлыщ, когда ему подбросят
его тухлятину?
Тут в дверях показался Петюня. Как ни странно, он был достаточно трезв. Взял котлету
по-киевски, подсел к нам за стол...
- Вы вот что, - сказал мне сурово Петюня, - я понимаю, у вас есть критические
замечания по этому строительству. Хорошо. Идите, там сидят рабочие с топорами. Сегодня они
работают последний день. Скажите, где вам хочется дверь. Они прорубят.
Microsoft Word, рабочий стол,
папка rossia, файл sindikat
"... у нас опять - не то что ЧП, но, в общем, конфуз. И вновь именинник -
Яша... В день Пурима он так переволновался, что когда уже все началось и
благополучно покатилось, от облегчения направился в бар и взял себе коктейль. Мы,
всем нашим департаментом (кроме Ромы, которая застряла в пробке и так
расстроилась, что вернулась домой, откуда мне и позвонила бодрым расстроенным
голосом; и кроме Эльзы Трофимовны, которая не нашла, где находится Фрунзенская
набережная, хотя родилась в этом городе и прожила здесь шестьдесят три года),
сидели и пили соки за стойкой бара, в углу этого полутемного сооружения - в
традиционных масках, в париках, с прицепленными носами из папье-маше...
Тут же околачивался Изя и со свежим восторгом в голосе показывал Костяну, как
действует его новый мобильник, как загружаются на него фильмы...
- Сынок! - восклицал он. - Ты чуешь, чем это пахнет?! Абсолютно новый
жанр - мобильное кино! Короткометражки - это же первый шаг!
Накануне Клавдий предупредил нас, что ближе к ночи привезет на тусовку
Председателя ревизионной комиссии Синдиката - продемонстрировать размах
праздников, которые организовываем мы для молодежи, имеющей мандат на
восхождение, и чтобы все мы, как штык, присутствовали, соответствовали,
вытягивались и рапортовали. Смирно!
...В наш угол заглянул Яша с бокалом, пожаловался, что дерут за аперитив
страшные деньжищи! Я резонно заметила, что он за это, собственно, и боролся...
А вокруг отплясывали дети в карнавальных костюмах. Диск-жокеем на наших
молодежных тусовках работает Корш, один из самых популярных диск-жокеев
Москвы. Он свое дело знает, программу составляет, умело разогревая публику...
- Да, - с удовлетворением подтвердил Яша, потягивая через соломинку
ядреный коктейль. - Детям такой просто недоступен.
Минут через двадцать он отлучился к стойке и появился уже с другим коктейлем
в руках.
- Я так переволновался, - пояснил он на мой удивленный взгляд, - что мне
необходимо расслабиться.
И последующие часа два пробовал разные коктейли...
Праздник уже катился сам вовсю, музыка увеличивала обороты, гремела,
разговаривать было затруднительно, да и не о чем, можно было только любоваться
разгоряченными юными физиономиями, прыгающими кудрями, локтями,
коленками...
Ребята отплясывали с энергией здоровой юности, я наслаждалась, - насколько
можно было наслаждаться под этот грохот... Где-то там, в тесной прыгучей толпе
скакали и наши дети... Даже Маша и Женя отставили баночки с соком и пошли
попрыгать...
- Стоп! - вдруг крикнул Яша. - По программе сейчас должен быть конкурс
карнавальных костюмов!
Я посоветовала ему заткнуться и не трогать ребят, пусть веселятся: праздник и
так явно удался. Но он к тому моменту прилично напробовался коктейлей, полез
давать указания Коршу, - что ставить, требовал "Атикву" и возмущался, что наш
государственный гимн забыт в программе.
- Мы!!! - кричал он в грохоте и цветовых взрывах. - Мы - для чего?! Мы
представители - кого?!!
Изя пытался остановить его, хватал за руки, называл патриотом херовым, -
ничего не помогало...
Короче - единственным из тысячи подростков, о трезвости которых мы так
волновались, пьяным в зюзю на вечере напился Яша. И устроил один из тех дебошей,
какие устраивал исключительно из-за своих немалых человеческих достоинств, -
например, чувства справедливости. Ему показалось, что приз за лучший костюм
достался не тому, кто этого заслуживал. В момент вручения призов он запрыгнул на
сцену, расшвырял декорации к Пуримшпилю , скандалил и вопил, - мы не могли его
остановить, он же здоровый, как бык. Радовались только, что время позднее, значит,
председателя Ревизионной комиссии уже не привезут...
В конце концов кто-то вызвал хозяина этого учреждения, сухонького щуплого
господина с дальневосточной внешностью, который пытался урезонить Яшу, а тот
хохотал и вопил что-то несусветное:
- Господин Ку-Ли?! Ку-Ли вы приползли?! Моссад башляет за все чистоганом!!!
И вот тут как раз из "Лицея", в котором они обедали, явились, наконец, Клавдий с
председателем Ревизионной комиссии Центрального Синдиката. Яша в этот момент
водружал на голову брыкающегося Ку-Ли какую-то деталь декораций... Картина
была эпическая... Хорошо, что Корш догадался врубить "Атикву", - и, как ни
странно, это Яшу угомонило: он вытянулся и застыл на сцене, задумчиво качаясь под
звуки нашего торжественного и, - положа руку на сердце, - довольно заунывного
гимна... А внизу, под сценой, так же вытянувшись, стояли все мы во главе с
председателем Ревизионной комиссии.
Словом, конфуз! Но, как выясняется, конфузом это считаем только мы,
взрослые... Дети смотрят на это совершенно иначе.
- Вот везет соколихам! - говорит моя дочь, - какой отец у них - классный,
крутой мужик! И Корш постарался, и "Атиква" была... Побольше бы таких тусовок!"
Я сидела на скамейке рядом со старой суровой латышкой в великолепном ухоженном
парке недалеко от Рижской Оперы... Накануне вечером я выступила в большом и необжитом
еще здании, возвращенном недавно еврейской общине Латвии, а сегодня утром меня и еще
одного залетного израильтянина по имени Эфраим повез на экскурсию к очередной их,
рижской, Яме редактор местной еврейской газеты. Мемориал находился недалеко от шоссе,
давно уже в черте города... Редактор с гордостью рассказывал, что немцы оплатили
строительство мемориала полностью... А скульптор и архитектор - наши, ребята
талантливые, за идею взяли образ старинного еврейского кладбища в Праге: из черной земли
вкривь-вкось торчат камни, словно пропоровшие почву...
Мы с Эфраимом - пожилым седым человеком в очках - стояли на дорожке меж двумя
большими безымянными участками, засеянными камнями, молча слушали и кивали... Я, как
обычно, ничего не чувствовала, хотя знала, как долго и болезненно потом этот сильный наркоз
будет отходить.
По обратному пути, - мы сидели рядом на заднем сиденье минибуса, - Эфраим тихо
сказал мне:
- ...Мой русский не очень, да?
Я улыбнулась и ответила на иврите:
- Какая разница?
- В последний раз я говорил на нем шестьдесят лет назад, - сказал он, - в этом самом
лесу, по дороге на расстрел...
Я отшатнулась, взглянула на него: поджарый, в веселом синем свитерке, - он выглядел
моложе своих лет...
- Не надо ему говорить, - тихо сказал он на иврите, глазами указывая на редактора,
сидящего впереди.
- Господи! - ахнула я, - зачем же ты согласился ехать сюда... и стоял, и смотрел?..
- Не люблю обижать людей, - он улыбнулся, - к тому же где-то там лежит моя
сестра...
Я больше не спрашивала его ни о чем, почуяв, что он, как и я, не в состоянии много
говорить на эти темы, и мы молчали до самой гостиницы...
...Старая латышка поднялась со скамейки, сурово и неприступно пошла по дорожке прочь
строевым твердым шагом, кренясь вправо, делая отмашку правой рукой, сжатой в кулак...
Microsoft Word, рабочий стол,
папка rossia, файл riga
"...с Ригой меня связывает узкий, но с сильным течением, пролив подростковой
памяти... Хотя событийно - ничего особенного... Просто, в год знаменитого
ташкентского землетрясения Союз художников Узбекистана вывез три десятка своих
детей на Рижское взморье, подальше от глубинных толчков, от дребезжания
растрескавшейся почвы, от ходуном ходивших зданий, деревьев, камней...
В то лето мне было почти тринадцать, и землетрясение совпало с собственным
землетрясением моего подросткового тела, с гормональным взрывом в недрах
организма, с перекройкой всего существа: содроганием покровов, - образованием
холмов, прорастанием почвы... с мгновенным жаром и холодом лица, испариной
ладоней и подмышек, с едким потом и ознобом спины... С муками и корчами
характера...
В то лето меня и закружили эти сосны на дюнах, и шпили старой Риги, и
"Реквием" Моцарта в Домском соборе, на всем протяжении которого я немилосердно
скучала и о котором вспоминаю всю жизнь... В то длинное лето я успела впервые
влюбиться в мальчика и разлюбить его на пляже за слишком широкие и цветастые
трусы... словом, в то длинное лето я и была навеки ужалена Европой, за которой
теперь пускаюсь гоняться при первой же возможности, о которой всегда тоскую и
которая, по-видимому, останется для меня недосягаемой, - для меня, девочки из
азиатской провинции...
После обеда я отговорилась головной болью и, выскользнув из гостиницы, пошла
гулять по Риге... наслаждаясь одиночеством и свободой...
На площади перед Домским собором, на помосте под огромным навесом шла
репетиция оркестра с хором и органом, которым дирижер управлял через
переговорное устройство на поясе...
Я сидела за столиком одного из кафе напротив и наблюдала, как дирижер
приплясывает перед оркестром. Со своей палочкой он казался ткачом, ткущим
какое-то гигантское одеяние для голого короля: привставал на цыпочки, заносил руку
и втыкал палочку в воздух, как казалось - в совершенно определенную точку,
которую прекрасно видел. Да так оно и было. Эта точка была: 5-й такт от буквы С у
вторых сопрано. Он привставал, втыкал иглу дирижерской палочки, и за нею тянулась
длинная радужная нить голосов...
Потом я добрела до знаменитого рижского рынка в огромных ангарах, где раньше
держали дирижабли, и с час бродила под высоченными, как небо, пузатыми
стеклянными сводами, ощущая себя Ионой в чреве гигантского прозрачного кита,
любуясь роскошью морских рядов, кипящих рыбьим серебром, и коралловой
пупырчатой губкой щупалец, перламутром форели и розовой мякотью семги...
К вечеру я устала, но все-таки положила себе побывать на улице Алберт - в
местном путеводителе было написано, что чуть ли не все дома в "югендштиле"
спроектировал и построил на ней отец режиссера Эйзенштейна.
Я шла на улицу Алберт и по пути рассматривала витрины, - одно из скрываемых
мною, любимых времяпровождений, - и почти сразу наткнулась на узкое высокое
окно антикварной лавки. И, конечно, сразу вошла...
Я время чувствую через предметы, просто вижу несметное количество пальцев,
прикасавшихся к какой-нибудь десертной ложке или настольной лампе. Никогда не
ухожу из такого магазина, не купив, как говорит мой муж, "еще какой-нибудь
ненужной дряни"... Возможно, в этом выражается моя, - дочери и внучки
эвакуированных в Ташкент нищих, - тоска по родословной, по настоящему
отцовскому дому, по семейным вещам, с которыми связана жизнь многих поколений
родни...
Словом, я вошла и прилипла к прилавку и к полкам, долго топталась, просила
дать подержать мне то одно, то другое, прислушивалась к тоненькой ниточке тепла,
которая тянется из такой вещицы, и, наконец, купила две из них: десертную ложку в
форме распустившегося лепестка и странную вилочку, замкнутую на концах, как
решетка, - вероятно, ей предназначалось доставать какие-нибудь шпроты из банки...
Прежде чем уплатить в кассу, я, сняв очки и приблизив глаза к предмету, пристально
изучила все царапины, даты, клеймо. Тридцать третий год прошлого века...
Догадываюсь - откуда попадают подобные вещи в подобные магазины. Фамильное
добро не выносят обычно из дома... Вот только если оно достается из ограбленной
квартиры соседей, угнанных в гетто, или расстрелянных в том лесу, где сегодня так
упорно молчал Эфраим... Только когда они валяются по дому, слишком
напоминая, - или уже ничего не напоминая - второму и третьему поколению...
Я уплатила, огляделась вокруг...
- Покажите вон ту шляпку, пожалуйста...
Девушка подала мне с полки маленькую черную - раковиной - шляпку с
лоскутом вуали.
- Нет, мне такие не идут, - сказала я, - мне идут широкополые...
- А мне кажется, пойдет, - сказала она. - Почти такую же недавно купила
одна известная дизайнер, просто для прикола... Вы примерьте, вот тут резинка...
Я надела шляпу - кажется, их называли "таблеткой", и сквозь вуаль взглянула на
себя в зеркало. На противоположной стене за мной висела черная эсэсовская форма.
Вероятно, их тоже кто-нибудь покупал для прикола...
И тут со мной это стряслось. Мгновенно и ясно и как-то рельефно я УВИДЕЛА в
зеркале, как шляпку сбивает прикладом солдат с головы старой дамы в колонне,
которую гонят улицей Адольфа Гитлера в рижское гетто... Я разглядела ворсинки на
ее сером пальто с покатыми плечами и длинным регланом и успела увидеть, как
далеко откатилась шляпа, и как наступил на вуалетку сапог...
Я вскрикнула, сорвала ее с головы и дрожащей рукой положила на прилавок...
- Н-нет... - сказала я, стараясь не глядеть на продавщицу. - Нет, мне не идет
такой фасон... Даже для прикола...
Вышла из этой страшной лавки, пропитанной густым и прожженным прошлым,
как курилка - сигаретным дымом, и - не слышала я сегодня предостережений! -
после всего этого все же повлеклась на улицу Алберт, в надежде отвлечься...
И отвлеклась.
Завернув за угол и прочитав название улицы, убедившись, что дошла, я
натолкнулась на бородатого человека с жестяным рупором, который, смерив меня
взглядом, спросил деловито:
- Вам здесь пройти нужно? Ну, идите, пока еще можно... Он посторонился, и я
ступила на щербатую мостовую прошлого века, выпирающую горбом в середине
улицы и покатую к тротуарам... Поодаль стояла извозчичья пролетка, на облучке
которой сидел и пощелкивал кнутом дядька в картузе... Я оцепенела, замедлила шаг,
но остановиться не могла, ибо мимо обветшалых домов с великолепными фасадами в
стиле модерн меня тащило, влекло, манило в сумерках мерцание длинных белых
платьев на дамах, гуляющих по мостовой, и белых костюмов на двух господах... А на
тротуаре стояли три гимназистки в коричневых платьях с оборочками, и над ними
возвышалась дородная дама в точно такой шляпке с вуалью, которую я примеряла
четверть часа назад в лавке старья... Прямо на меня шла торговка в белом фартуке с
корзиной бубликов на голове, ее окликнул пожилой, в бакенбардах, господин с
тростью... Пробежал мальчик в картузе, с пачкой газет "Въдомости" в руках, два
религиозных еврея в традиционных одеждах шли с толстыми книгами под мышкой,
углубленные в какую-то важную беседу...
Я шла мимо дома сэра Исайи Берлина с двумя лежащими сфинксами с лицами
пожилых евреек, шла среди прекрасных призраков прошлого, мечтая, чтобы эта
мистическая улица длилась и длилась в сумерках, шла и думала: - уничтоженный
мир европейского еврейства, - вот, поистине, часть колен израилевых, потерянных
невозвратимо в середине прошлого века...
- Внимание! - грохнул над моей головой жестяной голос. - Посторонних
просим покинуть съемочную площадку!.. Всем приготовиться к дублю!.."
Позвонила Марина и сказала безмятежно:
- Представляешь, в окно нашей кухни стреляли... Ну, не ахай. Не ахай! Ну, какая
милиция, что ты! Это только ты преследуешь несчастных шизофреников... Так, какой-нибудь
алкоголик шмальнул на спор из дома напротив. Или, может, привиделось ему чего... А
Пушкин-то у нас как раз на кухне сидит, в кресле у окна. Серега говорит: уберите поэта, пока
его не настигла пуля Дантеса...
Мы договорились встретиться в нашем любимом армянском ресторане "Старый фаэтон".
Обычно мы спускались в винный бар, который помещался в огромном, пыточного вида,
сводчатом подвале. Армяне его почистили,
...Закладка в соц.сетях
