Жанр: Драма
Синдикат
...и...
- У вас тут где-то недалеко пансионат "Лесное раздолье", - сказала я. - Как мне туда
добираться?
- Та он разве не сгорел? - удивилась официантка. - Его ж партизаны спалили... - и
ушла в помещение, помахивая подносом...
- ТэТэ гораздо метче! - крикнул один из пацанов. - Че ты гонишь! Во, смори!
Он вынул откуда-то из-под свитера и положил на стол пистолет, и они бурно и
совершенно непонятно для меня стали обсуждать детали. Потом тот, что постарше, огляделся,
навел на меня дуло и сказал:
- Каждый ствол нужно пристреливать. Тетка, ну-к сиди ровно, минутку!
Я застыла, дернула рукой, стакан с пивом перевернулся, поползла пена, заливая колени...
Большая страховка, думала я, как всегда, большая страховка...
Опять показалась официантка, бесстрастно прошлась по террасе под дулом пистолета.
- Эй, Серый, - окликнула она, - слышал, закрываемся? Гуляйте отседова...
Серый убрал пистолет под свитер и, деловито матерясь, продолжая что-то доказывать
товарищу, поднялся...
На этой террасе меня и нашел Эдик - по виду такой же щуплый подросток, с большим
крестом на шее... Очень извинялся: он забыл включить мобильный, суетливо радовался, что
хоть кто-то приехал, уверял, что собрал отборных парней, и место замечательное, вот увидите
- один воздух чего стоит, вы отдохнете, просто отдохнете по-настоящему!
Он усадил меня в синий "запорожец" моего детства, и мы поехали замечательным
смешанным лесом...
- А разве "Лесное раздолье" не спалили? - осторожно спросила я.
- Да что вы! Это "Брянских партизан" спалили участники слета, - там слет старых
партизан проходил, вот они нечаянно и спалили... Выпили и спалили... А "Лесное раздолье"
- что вы, это место шикарное! Там один мой друг в пруду во-от такойского окуня вытащил!
Оставайтесь денька на три, а?
И минут через двадцать мы прибыли на место. Воздух здесь был действительно травным и
хвойным, и в пруду, возможно, водились огромные окуня, но в остальном этот близнец
"Пантелеева", с одной душевой кабиной на этаже, мог привлечь разве что старых партизан -
по сходству с условиями жизни их боевой молодости...
От ужина я отказалась (я отлично представляла себе этот ужин), поклевала орешков, заела
яблоком... Вышла из номера и до наступления темноты еще погуляла по лесу... Кстати, на
берегу поэтичного и тихого пруда я обнаружила новый трехэтажный корпус. На поляне перед
ним росли три огромных, былинной красоты сосны, под одной из которых так и остался стоять
плющенный в гармошку джип "Чироки"...
После ужина я должна была встретиться с мандатниками, обнаруженными загонщиками
из "Твердыни" здесь, в этих Брянских лесах...
Эдик, такой же старательный и истовый, как Павлик, такой же святой, - а может, у него,
как и у Павлика были на то причины личного свойства, - сопроводил меня в темный, с
перегоревшими пробками, зал, где уже сидели ребята.
- Ничего-ничего, - приговаривал он, ведя меня, как слепую, за руку по какому-то
проходу к столу, покрытому, на ощупь, клеенкой, - вот уже сейчас чинят-чинят, а вы пока
говорите, говорите... вас слушают. Ти-ха!!!
Я начала в полную темень:
- Дорогие друзья, это даже символично, что наша беседа начинается так странно, вот мы
не видим друг друга, но вслушайтесь: едва возникает звучание голоса, просто - человеческого
голоса, и...
Зажегся свет, раздался свист, я ослепла на минуту, а когда открыла глаза, обомлела: в
небольшом зале за длинными, без скатертей, столами, сидели человек тридцать Серых, лет по
четырнадцати, точно таких же, какие недавно целились в меня на террасе "Рюм.чной", мне
даже показалось, что под свитерами у них топорщатся ТТ и ПМ...
- ...Здравствуйте... ребята... - проговорила я. - Ну что ж... Вот сейчас... мне тут
наладят слайдпроектор, и мы... кое-что посмотрим...
Щуплые, угловатые, костистые, они смотрели на меня без всякого интереса. Рядом
крутился Эдик и еще один парень, видимо, тоже - сотрудник "Твердыни"...
- Что бы вы хотели посмотреть? - спросила я, подавляя страх и сострадание при виде
этих гаврошей... - Я вообще-то привезла еще мультфильмы израильских авторов, есть виды
городов Израиля...
- Мультики давай! - крикнул один, остальные заржали взрослыми голосами.
- Что вы делаете, - тихо проговорил у меня за плечом Эдик, - они же взрослые люди,
не смотрите, что малорослые... Им всем по восемнадцать, по двадцать лет...
Я во все глаза глядела на эту породу лесных недорослей, - сколько же в детстве
недодано было фруктов, молока, мяса... этим потерянным коленам...
- Ну, хорошо, - сказала я. - Кто из вас бывал хотя б однажды на море?
Они молчали, также вчуже, равнодушно меня рассматривая.
- Я расскажу вам про моря, - хотите? Сразу про три моря, вокруг клочка земли. Про
Средиземное. Красное... Мертвое... Начнем вот с этой рыбы... - и поставила слайд с
удивленной физиономией красной, в черную полоску, рыбины, с какой лет пять назад
столкнулась в Эйлате, у кораллового рифа...
...На рассвете, проснувшись, по обыкновению своему, в пять, я быстро собралась,
написала благодарственную записку Эдику, оставила ребятам в подарок книги, календарики и
буклеты, сложила слайдпроектор в коробку, взвалила сумку на плечо и тихо вышла во двор.
Пансионат "Лесное раздолье" еще спал.
Я миновала поляну с тремя соснами и разбитым джипом "Чироки" и попала на
асфальтированную площадку перед ржавыми воротами. Здесь стояла скульптурная группа:
почти целый мужчина, подпертый с обеих сторон двумя женщинами, одна из которых держала
на руках неважно сохранившегося ребенка. Из-под ног этого многоженца рвались в вечное небо
два лебедя с поистине орлиным размахом крыльев...
Минут сорок я голосовала на шоссе, на Брянском направлении, надеясь, что мой
приличный вид смягчит сердце какого-нибудь водителя... Наконец притормозил какой-то
"москвич"-долгожитель.
Я наклонилась к окошку:
- До Брянска не подбросите?
Пожилой, вполне благообразный дядька в куртке. На заднем сиденье кто-то спит, откинув
голову и закрыв ее кепкой, - такие по семьдесят рублей продаются во всех российских
сельмагах...
- А сколько дадите?
- Не знаю... назовите вы цену...
- Охо-хо... Брянск, эт, уважаемая-хорошая, недешево будет... Эт я крючок приличный
должен делать...
Сейчас заломит, с тоской подумала я, а куда деваться? Представила, что сейчас меня
нагонит Эдик, примется уговаривать остаться с его мировыми ребятами, рассказывать про вот
такойского окуня... Сейчас заломит, долларов двести...
- Ну, сколько ж с вас взять? - он изучающее смотрел на меня сквозь полуопущенное
стекло - Не меньше двухсот... Двести рублей дадите?
Я открыла дверцу и села рядом с ним... Поехали...
- Народ-то все ездит, ездит... вон, старика подобрал, дрыхнет, чучмек какой-то... ни
слова по-человечески, а туда же... путеше-е-ествует... С вами хоть поговорить можно...
И минут десять мы оживленно обсуждали здешние места, политику, президента Путина и
мою тетку, учительницу, которая, согласно инструкциям департамента Бдительности,
родилась в моем воображении пять минут назад, и к которой я - к немалому своему
удивлению - ездила в гости...
На горизонте показалось Сельцо...
По мере приближения некоторая странность стала проявляться в домах, в пустынных
улицах, в разбитых окнах вчера еще целых, хоть и обшарпанных домов...
- Ё-олки... Эт что здесь за погром? - спросил дядька... Мы тормознули у совершенно
разгромленной "Рюм.чной"... На террасе валялись несколько перевернутых столов, осколки
бутылок и битой посуды, сильно покропленные то ли портвейном, то ли кровью... И вокруг,
насколько хватало взгляда, в таком же разгроме пребывал весь славный поселок городского
типа...
- Нич-чего себе... - пробормотал водитель... - Да хоть одна живая душа здесь
найдется?
Живой душой оказалась все та же старуха в кустах, отплясывающая, - с удвоенной
энергией, - краковяк на жестяных банках из-под пива...
Мы подрулили ближе.
- Бабуль! Эт что у вас тут за театр? - спросил водитель. - Кого бомбили?
Она подняла голову, ударила ногой по банке, та грохнула, и - эхом отозвалось несколько
выстрелов на соседней улице...
- Свадьба вчера гуляла, - она мотнула головой в сторону "Рюм.чной"... - Не пустили
ребят, они осерчали, стали безобразить... милицию повязали, сейчас на Почтамте держат...
Говорят, из Брянска отряд пришлют... Да у наших ведь тоже пукалки имеются... Вон,
слышьте?
Тут опять, уже ближе, раздались выстрелы, дядька мой поддал газу, и мы помчались по
Сельцу, не оглядываясь...
- Вот ведь, козлы! - в сердцах проговорил мой водитель, когда отъехали километра на
два от опасной зоны. - Вот ведь жизнь, а? Все водка, все это питье окаянное...
Мы еще посетовали на наше российское окаянное пьянство... Дядька пустился в рассказы
о разных своих знакомых. Значит, наступил момент, который всегда наступает у меня в
общении с кем бы то ни было: мне принимаются рассказывать случаи из жизни, а я могу
поддакивать и отдыхать...
- Вот, говорю, пьянство наше... Сколько ж людей губит! И какая дикость от него
повсюду происходит. У меня в том месяце приятель умер при трагических обстоятельствах. У
него первая жена была страшная алкоголичка, все пропила, все спустила, но Юра за ней
присматривал, несмотря, что с другой уже давно жил, с хорошей женщиной, Валей, и сынок у
них десяти лет, Виталик... Так вот, Юра подкармливал эту свою, первую, жалел ее...
навещал... И вот, недавно: звонит, звонит... она не отвечает... День, два... ну, он забоялся,
может, она давно валяется мертвая... Примчался, звонит в дверь... Ни звука... Полез по
водосточной трубе на второй этаж, забрался на балкон, смотрит в комнату через окно: так и
есть, она лежит на полу, и видно, уж несколько дней лежит... Ну, Юра принялся балконную
дверь ломать... и, видно, перетрудился, переволновался, - когда выбил дверь, у него у самого
лопнула аорта, и он бездыханный так рядом с нею и упал... Представляете? Валя ждет Юру
домой, его нет и нет, она едет по адресу и застает всю эту страшную картину... Ну, горе, горе,
беда, и нет слов... Ту, несчастную алкоголичку, жалко, конечно, но она ж замечательного
мужика на тот свет с собой уволокла, отца, мужа, семьянина!.. Да, а между тем, с Валей-то он
был не расписан, и значит, Виталик, родной сынок, мальчик такой хороший, занимается,
отличник, шахматы... кружок рисунка... выходит, он не имеет право ни на что: а две квартиры,
что на Юру записаны? А как дальше жить? Возникает проблема: надо доказывать родство. А
как?
Ну и Валя, в день похорон, вся в слезах едет в морг, вызывает там служителя и умоляет,
чтобы тот... кусочек какой-нибудь малюсенький... с пальца покойника отрезал, для
лабораторного анализа... А этот: стоит чмо небритое в кожаном фартуке, в сапогах, - и видно
по роже, что с утра уже принял... Берет у Вали деньги, уходит, и минут через двадцать
возвращается с каким-то мешком и с топором. Бросает к ногам Вали мешок: вот, говорит, чего
там мелочиться, кусочек, то, се... я руку вам отрубил, забирайте, доказывайте, тут на любой
анализ хватит... Ну и Валя, как стояла, так и свалилась там на пол без памяти... И вот я вас
спрашиваю...
...Он все говорил и говорил, а я думала - до каких пор меня будут сопровождать
покойники, отсеченные руки, ампутированные ноги, оторванные головы, до каких пор наш
разорванный мир будет выворачивать свои бездонные смрадные карманы со страшным
содержимым, выкладывая чудовищные дырявые свои паззлы перед беззащитным человеком?
- ...они спиваются, продают квартиры, пропивают все на свете, потом начинают
бомжевать... Вот этот, к примеру, - он мотнул головой назад, где спал непробудно второй
пассажир, под кепкой, странно меня тревожащей... - Мы ж и чучмеков пить научили... Я,
знаете, такого впервые вижу, - чтоб ни слова, ни слова по-русски! А язык - то ли
туркменский, то ли казахский... вы случаем не знаете? Но тихий... Пожалел его: стоит на
дороге, трясется, улыбается... и все бормочет какую-то муру: "синдикат-синдикат..." Я
спрашиваю у него, - это что - поселок, деревня такая или, может, город - Синдикат, вроде
Стерлитамака?.. Я в школе, помню, учил все эти картели, синдикаты, тресты... Но уж забыл -
к чему, как это к нам относится?
Я в ужасе оглянулась: Овадья по-прежнему спал, накрыв лицо своей заляпанной грязью
кепкой... Его видавшая виды куртка швейной фабрики города Ришон ле-Циона была застегнута
на большую английскую булавку, видно, молния сломалась...
- И куда ж вы его везете? - спросила я...
- Сам не знаю... А ему и подавно все равно, ему ж хорошо в машине... Я вот высажу вас
в Брянске, а сам дальше поеду, куда - не догадаетесь...
- Куда же? - спросила я, впервые озаботясь направлением его пути и его намерений.
- А у меня, знаете, племянник монахом заделался, раньше бы стеснялись сказать, а
теперь - даже почетно... Не видел его года три, а тут сестра разболелась, просит - поезжай к
Константину, привези повидаться, мало ли чего... Так я еду...
- А где это? - осторожно спросила я...
- Оптина Пустынь, мужской монастырь, место известное... Еще мой дед туда на
богомолье хаживал, но тайком.
В тридцатых ведь храм закрыли, монахов перебили, там потом ледовый каток был, -
представляете, какое надругательство? А я все о деде думаю - вот, его правнук вернулся к
действующей вере... интересно как-то, правда?
Мы приближались к Брянскому вокзалу, я достала кошелек, отсчитала двести рублей -
сумму немалую, и опять оглянулась. Овадья спал...
- Вы что, в монастырь его повезете?
- А почему же нет? Убогих пригревать - первая заповедь. Сгружу на крыльце, пусть
монахи разбираются...
Он уехал, а я стояла на ступенях вокзала и смотрела вслед уносящемуся в неизвестное
очарованному страннику Овадии...
Я опять шла по Сельцу, опустошенному погромом, вдоль домов с выбитыми стеклами...
Тягучий черный дым вываливался из окон и, как пьяная блевотина, растекался по земле... Я
взошла по цементным ступеням "Рюм.чной", подняла перевернутый стул и села за
единственный стол, ожидая, когда ко мне подойдет официантка. В солонке, роль которой
исполняло неаккуратно отрезанное донце пластиковой бутылки, лежала горстка крупной серой
соли. Я и не подозревала, что где-то на земле сохранились на столах такие толченые
сталактиты. Вдруг из-за стойки вынырнул официант, положил передо мной на стол карту меню.
Я раскрыла ее и увидела, что меню написано на иврите, подняла голову и глазами встретилась с
нашим Шаей. Молчи, сказал он мне строго, это конспирация. Сейчас начнется обстрел - ты
помнишь правила поведения при обстреле? Закатываться под стол... - и, выхватив у меня из
рук карту меню, которая загадочным образом мгновенно превратилась в "Узи", крикнул: -
террористы!!! - и стал палить по бутылкам в баре.
Я рухнула на пол, закатилась под стол, но под столом оказалась куча осколков от битых
бутылок, грязные смятые салфетки и небольшая, но свежая лужа крови - над ней курился
тонкий стебелек пара... Я выползла из-под стола на карачках прямо к занявшейся пышным
факелом стойке бара и метнулась на улицу, Шая - за мной, не переставая стрелять на ходу.
- ...бежим, наш автобус! - крикнула я, завидев бело-красный автобус "Эгеда".
Замедляя ход, он подвалил, открыл двери, но не остановился окончательно, а пополз дальше по
раздолбанной улице. Я бежала рядом, пытаясь ухватиться за поручень, задыхаясь и, как
обычно, вслух кляня того, кто придумал эти высокие ступени... И тут на открытую площадку
выскочила тетка-кондуктор, с остервенелым лицом, с кирзовой сумой на животе, наклонилась и
кулаком стала бить по моим рукам, вопя:
- Азов , азов!! Двери закрываются!
Я все бежала, цепляясь за поручни, а крепкий волосатый кулак бил и бил меня по рукам.
Да есть ли что-то святое у вас в душе?! - хотела я крикнуть тетке, но, подняв голову, увидела,
что это Ной Рувимыч колотит меня по рукам, в бешенстве повторяя:
- ...пошла отсюда, дрянь, пошла из моего автобуса!!!
...И я проснулась с колотящимся сердцем и ядовитой струей мигрени в затылке...
В проеме двери, в желтом прямоугольнике света стоял силуэт мужа. Он вошел странно
тихо, присел рядом на кровать и сказал:
- Пока ты спала, террористы захватили норд-ост. В заложниках человек семьсот...
- Мм-ммо..-о-осподи, - простонала я, - что, что ты несешь? Какой норд-ост, который
час? Ночь? Утро? Вставать?
Он погладил мое плечо:
- Мюзикл "Норд-Ост". Полный зал, плюс артисты, полно детей, ну, и так далее.
Чеченцев человек пятьдесят, при полном прикиде: автоматы, взрывчатка - все, как у нас... Не
твои ли это приятели?
Я закрыла глаза, сжала зубы, глухо и ритмично подвывая: мне всегда кажется, что этот
скулеж как-то утишает боль, хотя бы организует ее, а значит, смиряет...
И так, подвывая, поплыла навстречу сверкающей под ветром пальме, подставляя
утреннему бризу свое, в муке мигрени, лицо... И дельтаплан в дымно-голубом небе качался в
такт пульсации боли в висках, как бы стремясь убаюкать, успокоить, нагнать ветерку на мое,
опаленное жаром лицо...
Из "Базы данных обращений в Синдикат".
Департамент Фенечек-Тусовок.
Обращение номер №10.458:
Отрывистый мужской голос:
- Алло!? Вам звонят из иерусалимской клиники "Адасса". Мы, группа врачей -
выходцев из России, готовы сегодня же вылететь для спасения жертв на Дубровке! У
нас есть опыт работы с газами, мы можем принести реальную пользу! Почему
российские власти отказываются от нашей помощи, ведь счет идет на часы, на
минуты!? Пожалуйста, помогите связаться с доктором Рошалем, мы готовы работать
бесплатно, привезем свое оборудование... Свяжите с Рошалем!..
глава тридцать шестая. Одно из восхождений Марины
По утрам Марина не подходила к телефону. Она медитировала...
На звонки отвечали Леня или Серега, которые затем давали подробный отчет и
показывали записки - кто, когда, зачем... Отчет Марина забывала, записки с телефонной
тумбочки смахивал хвостом старый и немощный Дакки...
Отзывалась она лишь на несколько имен, сортируя их по цветам, - среди которых было и
мое, оранжевое, как утверждала Марина.
- Звонил какой-то радиохмырь, - сказал после обеда Серега. Марина пила кофе,
улыбаясь Пушкину, который сидел напротив и неизменно отвечал ей дружественной
улыбкой. - Какое-то название подозрительное. То ли "Христос воскрес!", то ли "Бей
жидов!"...
- Это одно и то же, - продолжая улыбаться Пушкину, сказала Марина и сделала
очередной глубокий, полный оздоровительной праны глоток.
- Раз пять уже звонил... Разбирайся с ним сама...
И тут он позвонил в шестой раз.
- Аль-лё-о-о?!!
В трубке как-то захлебнулись... Многозвучный тембр, полет и мощную радугу ее голоса
выдерживал далеко не каждый, - прокашлялись, и захудалый, какой-то буренький мужской
голос робко спросил:
- Марина Львовна?..
- Да-а-а!!!
- Вас беспокоят... из "Святого распятия"...
- Да-а-а!!!
Марина, конечно, никогда не слышала передачи этого радио, потому что последние лет
десять радио не слушала вообще, но поразительный, поистине буддийской гибкости и глубины
диапазон приятия этого мира позволял ей со спокойным интересом вслушиваться в любые
звуки, смыслы и значения всего, что он на нее обрушивал.
- Ваш роман прочитан... - со значением проговорил насморочный голос. Марина с
удовольствием отметила вес и оттенок этой известной фразы. По идее, это мог быть и приятель
ее, Миша Коротков, с зажатым пальцами носом... Но нет, не похоже, совсем не тот голос.
- Мы прочитали роман и очень хотели бы пригласить вас в нашу программу в открытом
эфире...
- ...Дорогой мой, - выдохнула Марина, - с радостью, с огромным удовольствием, и
даже с воодушевлением, но... только чуть позже, ладно? Не сейчас... Вот зазеленеет...
Вообще-то в теле - и радиопрограммах Марина часто выступала. Более того, на
протяжении ряда лет вела на радио любимую многими передачу "В компании Марины
Москвиной". Помимо собственного голоса, который и сам был отдельным аттракционом, она
притаскивала с собой на передачи разнообразные звуковые приспособления: маленький
барабан какого-то индейского племени, трещотку, дудочку, вырезанную Леней в Уваровке из
камышинки, челюсть доисторического осла, найденную ею в юности на каких-то
археологических раскопках, наконец, бараний рог-шофар , подаренный мною в Иерусалиме...
Весь этот реквизит в процессе радио-эфира использовался Мариной в полной мере: барабан
стучал, челюсть клацала, раковина гудела, дудочка пела, шофар созывал к молитве...
Слушателям казалось, что перед микрофонами в студии работает по меньшей мере команда
упаренных звуковиков. Никому и в голову не могло прийти, что весь этот, тщательно
продуманный, хаос жизни осуществляет небольшая женщина с легкой улыбкой.
- Мы еще с вами встретимся обязательно... - добавила она, отпивая глоток, -
когда-нибудь...
- Марина Львовна... наши слушатели, а их очень много, мечтают вас услышать, мы
получили множество писем и звонков в открытом эфире... - насморочный голос напирал и
напирал, словно поставил себе целью вытащить Марину из уютной квартиры в этот самый, не
всегда, уютный эфир... - Ваш роман будит столько мыслей, он столько говорит
православному сердцу!.. Ведь когда воскрес Господь наш, Иисус Христос...
Она не перебивала... Выслушала все до конца... Он не читал романа, что-то слышал от
кого-то, а может, начальство велело обработать автора... Потом сказала прочувствованно:
- Дорогой мой, все это прекрасно... Вы не думайте, я очень рада, что он воскрес,
вообще, я очень за вас рада и желаю вам огромных успехов... Сама я, правда, придерживаюсь
буддийской веры...
- Это не помешает! - встрепенулся он и принялся за уговоры вновь...
Прошло минут десять, за это время Серега дважды заглядывал в кухню - сделать себе
бутерброд и, глядя на мать, выразительно крутил пальцем у виска.
- Ну, что делать? - спросила его Марина, закрыв рукой трубку. - Пойти, потерять три
часа, чтоб он отстал, этот... милый человек?
- Ну, хорошо... - сказала она наконец. - Вы, конечно, присылаете машину?
Он озадаченно умолк, словно его спросили - ставят ли они каждого выступающего в их
передаче на пенсионное довольствие до конца жизни...
- Я вас встречу лично! - воскликнул он.
...Выяснилось, что студия их размещается где-то в районе Троицкой улицы - места
Марининого детства. Это все и решило. В последнее время она чутко прислушивалась к
улыбающимся знакам судьбы. Все стало ясно: ей предлагали пройтись по улицам детской ее
любви, а то застоялась как-то, засмотрелась в другую сторону, а они все вон где.
На Суворовской площади - бывший институт благородных девиц... Она гуляла там,
знала - в каких домах должны жить принцессы, и где должны танцевать на балах. Полукруг
дорожки перед зданием предназначен был специально для карет - они подъезжали этак,
ссаживали дам в их сложных нарядах, и уезжали.
Потом, во времена оны бытия Военной академии, проходили тут офицерские балы...
И парк за зданием, этот старый и, в детстве, - безграничный парк... В нем было все, даже
свой планетарий. И от планетария круто вниз уходила к озеру дорожка, почти горка, по которой
зимою было страшно весело съезжать на санках...
Вышла-то она из дому пораньше, совсем не думая о предстоящей передаче, хотя
захватила и челюсть доисторического осла, и мой шофар, и дудочку, и барабанчик... Потом
уже она поняла, что этот день был каким-то назидательным, одним из тех странных дней,
которые спускают нам сверху для повышения квалификации. Например, надевая плащ, она
обнаружила в кармане странный чек на сумму тридцать восемь рублей сорок копеек, на
котором было выбито: "приход Климента Папы Римского". Убейте ее, Марина не помнила -
откуда он у нее взялся... Затем, в окошечке обменника валюты, она залюбовалась приклеенной
изнутри иконкой Божьей матери, под которой было написано: "Умягчение злых сердец"...
И наконец, в пяти, подряд, витринах висели белые полотнища, на которых огромными
алыми буквами было написано: "Конец"...
Однако она все шла и шла, и думала о своем, совсем даже забыв - зачем идет по
направлению к Цветному бульвару, к тому фонтану, где играют дети под бронзовыми
клоунами...
Там ее и ждал высокий и сутулый молодой человек с каким-то литературно изможденным
лицом и длинной челкой, свисающей через весь лоб. Он кинулся к ней наперерез от одного из
клоунов, - он и сам был похож на клоуна, чем поначалу подкупил Марину, - умоляюще
воскликнув:
- Марина Львовна?!
Она широко улыбнулась, вспомнив - зачем сюда, собственно, шла, и спросила:
- А где же ваша машина?
- Да тут недалеко, - проговорил он, теребя зонтик... - Я... мы на троллейбусе быстрее
доедем...
И они поехали на троллейбусе... По пути молодой человек весьма вдохновенно и даже
пылко рассказывал о планах на будущее их радиоканала, о ширящемся самосознании
верующих, о потребности противостояния всяким агрессивным влияниям, о проклятых
католиках, которые... Марина улыбалась и смотрела в окно, полностью отдавшись этому, -
как она предполагала, небезынтересному сюжету.
А вот не масоны ли они, с надеждой думала Марина, но спросить не решалась...
В конце концов, они вышли, и еще минут пятнадцать петляли какими-то проходными
дворами, словно путали преследователей. Марине становилось все интересней. Сейчас уже
было совершенно непонятно - зачем он предложил встретиться на метро "Цветной
бульвар", - вероятно потому, что жил неподалеку...
Молодой человек все говорил и говорил, неумеренно восторгаясь, напоминая ей эпизоды
романа, о которых она не помнила и вообще, подозревала, что они из другого чьего-то романа,
что молодой человек перепутал ее с кем-то, но и сама, будучи мистификатором и
мистификаторов ценя и благословляя, - с немалым увлечением тащилась за ним мусорными
подворотнями...
Наконец они свернули в один из подъездов, поднялись на последний этаж и долго
настойчиво колотили в обитую драненьким дерматином дверь...
А вот не станут ли они меня убивать, с надеждой подумала Марина, но спросить
опять-таки не решилась...
Им открыл другой молодой человек, Вова, очень занятой и мрачный, он не глядел в лица,
не подал руки, сразу
...Закладка в соц.сетях
