Жанр: Драма
Синдикат
...ушел вглубь квартиры, надел наушники. Выяснилось, - что они порядком
опоздали.
Это была какая-то самодельная студия, переоборудованная из обычной квартиры...
Мрачный молодой человек, вероятно, и жил здесь...
Константин пропустил Марину в дверях, усадил на табурет перед кухонным столом, на
котором установлены были микрофоны... сам уселся на другой табурет и надел наушники... С
напряженным лицом глядел, как Марина достает из цветастого своего рюкзачка ослиную
челюсть, там-тамчик, ритуальный рог-шофар и дудочку...
- Не волнуйтесь, - улыбнулась она, видя его смятение... - Все это - для нашей
передачи...
- Так ведь... - он протянул руку к шофару, но не дотронулся до него... - Это... это
причиндал сатанинского культа...
- Да, это шофар, - охотно объяснила Марина, - его подарил мне в Иерусалиме один
знакомый сатана... В него трубят в Судный день, чтоб мертвые встали из могил и собрались в
великую рать... Мне кажется, это по теме нашей передачи?..
Молодой человек побледнел. Он уж понял, что в лице этой невинно-бесшабашной
женщины столкнулся с некой силой, противостоять которой просто не сможет. Передача
грозила вылиться в какой-то шабаш, в канкан, в черт знает что... А там уже маячила потеря
работы, конец карьеры, да и просто "Конец" - на огромном полотнище жизни...
Марина смотрела на его смятое испугом лицо, без труда читая все его мысли, и
раздумывала - как поступить. В подобных ситуациях мы с ней вели себя по-разному. Я,
вляпавшись, принималась клясть себя, мрачнела, замыкалась и грубила... или неожиданно
покидала место действия. Марина же любую ситуацию раскручивала, разворачивала,
направляла и вела до логического завершения, никогда не выпуская вожжи из рук. При любом
повороте событий она оставалась неизменно дружелюбной...
- Ну, поехали, Костя, - сказала она, - мы с вами профессионалы, и работать должны
при любой погоде...
- Но... - он растерянно смотрел на ритуальные принадлежности...
- При любой погоде, и в любых храмах любой веры...
Профессионал высокого класса, она уже поняла, что надо максимально отстранить от
микрофона этого бледного мальчика с его православной спецификой... Что приверженцам
радиостанции "Святое распятие" пора послушать, наконец, что-то живое и увлекательное... И
когда мрачный Вова за стеклом дал отмашку, и Константин, сглотнув, произнес:
- Дорогие православные, радиостанция "Святое распятие" снова с вами... и сегодня...
...она подхватила голосом самого светлого своего и безмятежного - аквамаринового
тембра:
- ...и сегодня, в компании Марины Москвиной, мы поговорим о разных чудесах,
конечно же, божественного, но и абсолютно человеческого толка, ведь божественное
становится высоким и радостным только в нашем воображении...
Она ударила несколько раз ладонью по там-таму и понизила тон, добавив чуть
фиолетового, с искрой, от вечернего костра:
- Вот, послушайте, - это тоже голос... слышите? Он звучит настойчиво, глухо, он
спрашивает и убеждает...
И дальше уже не выпускала передачи из своих рук... то натягивая вожжи, то отпуская их
на мгновение.... Она клацала челюстью доисторического осла, дудела в дудку, предлагая
вслушаться и почувствовать - вот так гудят на разные голоса натянутые канаты воздушного
шара, на котором она облетела приличный кусок небесной сферы... По ходу дела Марина
рассказывала байки и случаи из жизни своей, моей, упоминая имена друзей и знакомых...
Настоящий мастер, в обычной жизни плывущая на лодочке без весел, то и дело
застревающей в камышах и свободно цепляющейся за все коряги, - во время передач она
чутко ощущала границы часа, минут и секунд, подгоняла голос под временные рамки так точно,
что впоследствии режиссеру просто нечего было делать...
Молодой человек Константин слушал ее, по детски открыв рот, даже не пытаясь
вмешаться и что-то произнести, он совершенно растворился в волнах этого голоса, с обожанием
глядя на Марину...
Мельком взглянув на часы, снятые с руки и положенные на стол, Марина предложила
слушателям звонить и задавать вопросы... Однако мрачный Вова мотнул головой, пустил
рекламу, в которой настоятель Подворья Оптиной Пустыни призывал прихожан и
благотворителей жертвовать на храм Успения Богородицы, сказал, что звонков пока не будет, и
велел продолжать...
Марина продолжила... Она дула в шофар, рассказывая о храмах Иерусалима, о маленьких
птичках-колибри, которые шныряли в кустах, как раз когда мы с ней угощались хумусом с
питами в забегаловке у Синематеки, над Гееной Огненной... Затем она рассказывала о своем
восхождении на Анапурну, о буддийских монастырях древнего Киото... Голос ее звенел,
шептал, творил монотонные заклинания, опять взмывал в синие прозрачные воды...
И вновь, взглянув на часы, она предложила слушателям задавать вопросы... И опять
мрачный Вова пустил рекламу, взывающую к пожертвованиям...
Так продолжалось почти час... Передача подходила к концу. Это была лучшая передача в
ее жизни. Никогда еще она не дышала в эфире так свободно, никогда не плыла такими
широкими гребками. И, несмотря на страшную усталость, была совершенно счастлива...
Константин испуганно взглянул на часы, развел руками...
- Друзья мои, - проговорила Марина, - наша передача подходит к концу, а вы еще не
задали ни одного вопроса... Между тем у нас осталось три минуты, я жду ваших звонков.
Звоните нам, смелее!
И тут раздался угрюмый голос Вовы:
- Костя, звонков не будет, наши все в церкви!
Марина поднялась из-за кухонного стола. Передача - лучшая передача в ее жизни,
передача для теней ее прошлого, для легкомысленных ангелов эфира - была закончена...
Константин топтался рядом с виноватым потерянным лицом.
Марина устала улыбаться, но продолжала скалиться - из жалости к этому несчастному.
- Где тут у вас туалет? - спросила она.
Он обрадовался, что хоть чем-то может быть полезен. Засуетился, побежал добывать
какие-то ключи, бормоча, что, к сожалению, здешний туалет служит кладовкой для реквизита.
А по нужде они ходят... тут недалеко... чуть-чуть пройти... Оказывается, подступы к
заветному нужнику охранялись, ключи передавались из рук в руки только посвященным.
Наконец он появился с большим ключом в руках - такие вот, от городских ворот, в
средневековье передавали командующим армии-победительницы.
И долго, долго шли они по каким-то коридорам, поднимались на этажи, спускались на
лестничные пролеты, потом вышли через боковую дверь во двор, прошли в арку и, когда
Марина подумала уже, что он забыл о ее просьбе, и идут они совсем в другом направлении (она
вообще досматривала этот сюжет из свойственной ей великодушной любознательности) он,
наконец, открыл какую-то дверь и впустил ее, заперев снаружи.
Перед Мариной был приличных размеров зал, в центре которого на довольно высоком
постаменте, вроде трона, возвышался унитаз. Причем ступени к нему, как к вавилонскому
зиккурату, поднимались со всех четырех сторон. В этот момент она почему-то вспомнила, как
готовилась к восхождению на Анапурну...
Заподозрив, что обширный этот, гулкий туалет был возведен минуту назад специально
для достойного финала всей истории, она решительно подобрала длинную юбку и стала
подниматься по ступеням...
Она восходила по ступеням к унитазу, как восходят на коронование, - медленно и
величаво, бесстрастно, со стороны наблюдая эту картину (наше писательское воображение не
поддается контролю, оно взмывает, как летучая рыба, из любого водоема - будь то
Средиземное море или сточные воды московской канализации)... Со стороны она смотрела, как
гордо, торжественно восходит... - а это было настоящее восхождение, - и в тот момент и
вправду, чувствовала себя восходящей к совсем иной, не столь прозаичной вершине; к иной,
умозрительной, сакральной и великой, которую до нее тысячелетиями выстраивали народы и
веры...
Она восходила, подобрав длинную юбку, - так боги восходят на Олимп, - предвкушая,
как вечером живописует это мне, и как я обомлею вначале, замру, застону от удовольствия, и
как долго потом обе мы будем хохотать в унисон на разных концах Москвы, заливаясь, отирая
слезы, перебивая друг друга: - "Костя... звонков не будет... наши все в церкви...", -
добавляя деталей, наперегонки подбирая более точные эпитеты и сравнения, и всхлипывая от
счастья...
Из "Базы данных обращений в Синдикат".
Департамент Фенечек-Тусовок.
Обращение номер №11.032:
Злорадный голос Кручинера:
- А, сволочи, значит, вы там, на кораблях, в санаториях, рыбку ловить, а
Кручинер подыхай, как пес, со своим радикулитом! Я вас всех упеку за решетку! Вы у
меня поплывете по морю говна, чтоб вы утопли совсем с вашим проклятым
Синдикатом!!!.. (гудки, - Маша бросила трубку )
глава тридцать седьмая. "...Йогурты-уёгурты..."
Microsoft Word, рабочий стол,
папка rossia, файл moskwa
"...начались первые прощания... И как-то неожиданно: Аркаша Вязнин должен
был еще год находиться в Москве. Но - увы, человеческая природа повсюду
неизменна: кто-то из своих накатал на него телегу, это связано с очередным
мимолетным Аркашиным романом. Дама сердца оказалась супругой кого-то из
дипкорпуса, кто-то где-то их увидел, или она вела себя неосторожно... словом,
история обычная... Его переводят куда-то в глушь, по меньшей мере, на три года...
Вчера он звонил, интересовался, приглашена ли я к Моте Гармидеру в Безбожный, где
произойдет церемония торжественного вручения кому-то каких-то дипломов... Я
сказала - не кому-то, а новой поросли ихних щадящих раввинов, и дипломов не
каких-то, а сварганенных по просьбе Моти в моем личном департаменте, моим
личным Костяном. И я приглашена как крестная мать этих самых раввинов. Так что
увидимся...
Вот все-таки правильный у Моти подход к иудаизму - щадящий и, прямо
скажем, щедрый: стол всегда нестыдный, всегда в Безбожном и красная рыбка, и
бастурма, и вина хорошие, и фрукты...
Пожилые курсанты сначала пели душевные песни, раскачиваясь и улыбаясь,
потом читали свои стихи и эпиграммы, декламировали благодарственные речи в
стихах и неустанно благословляли Мотю, хотя надо бы американцев благословлять...
Мы с Аркашей тоже произнесли речи, высидели положенные полтора часа и,
когда бородатый курсант взял в руки гитару, тихонько откланялись и вышли...
И довольно долго гуляли под дождем, потом спустились по Остоженке к
ресторану "Тифлис"... Зашли выпить чаю. Место уютное: внутри все тщательно
сработано под богатый грузинский духан... По потолку с мощных деревянных балок
свисают виноградные листья...
Нам принесли целый чайник отлично заваренного чая, и я вдруг пустилась
рассказывать Аркаше о Ташкенте - какая это была цивилизация, благословенная
сладостная Александрия... и вот она сгинула, растворилась, рассыпалась, ушла под
воду... Рассказывала, как перекрывают досками арык, настилают курпачи, подают чай
в пиалах... Он, ленинградец, вежливо удивлялся... И тут вдруг сообщил, что его
переводят. В Эритрею.
- Куда!? - спросила я.
Он расхохотался.
Оказывается, это государство такое, в Африке, недалеко от Эфиопии. Моя
школьная тройка по географии обеспечивает мне пожизненное увлекательное
знакомство с планетой Земля. Африка?! - я пришла в ужас, он успокаивал, -
ничего, там прекрасный климат, горы, ветерок, температура среднегодовая плюс 25,
людоедства нет уже пару десятков лет... ну и так далее...
Говорит, у него чувство, что эти три года, проведенные в Москве, были ярким
праздничным подарком в его жизни, и как он благодарен судьбе, что, вот, встретил
всех тех, кто... например, меня... И не надо бояться расставаний, это ведь тоже, до
известной степени, подарок, и что жизнь еще - ого-го! В конце концов, можно
приехать друг к другу, увидеться, встретиться... и какое же это счастье...
Аркаша улыбался, щеки его превратились в два райских яблочка. Он рассуждал о
том, что, отслужив в Африке, опять вернется в Россию, может быть, купит квартиру в
Москве (о, нет, не в Питере, он слишком любит Питер, это уже похоже на
кровосмесительство, а Москва город чужой, безумно интересный), и будет этак жить
на два дома: один в Нью-Йорке, другой - в Москве. И вот ведь как хорошо, что
сейчас не рвутся связи, не рвутся души, что можно шляться туда-сюда и радоваться
жизни...
Мы сидели под густым покровом из виноградных листьев, пили зеленый, почти
узбекский чай из маленького чайника, и меня ни на минуту не оставляла мысль о
беспробудном его одиночестве... Настойчивая, неотвязная мысль о том, что никуда не
убежать. Никому никуда не деться..."
К концу моего пребывания в должности главы департамента Фенечек-Тусовок у меня
выработался стойкий неприязненный рефлекс к национальной теме. Я не могла слышать слово
"национальный", оно вызывало у меня крайнюю степень раздражения. Разговоры о русском
духе повергали меня в уныние, украинские националисты наводили оторопь, от кавказцев и
азиатов на московских рынках я шарахалась, как от чумы...
Чуть лучше дело обстояло с калмыками и бурятами, которых ни одного я не встретила за
эти три года.
Но больше всего меня тошнило от евреев.
В июне к нам должна была приехать еще одна комиссия - сборная солянка из
сотрудников Центрального Синдиката, депутатов кнессета, парочки высокопоставленных
военных чинов и Главного советника американской организации "Фонд помощи
Восхождению" с супругой...
Клавдий спешно созвал синдиков на перекличку для обсуждения этого визита. Он
распределял роли, назначал ответственных за этапы. В подобных случаях мой департамент
оставляли в покое. Американцам и депутатам кнессета требовалось показывать товар лицом:
молодую поросль, тренирующуюся на Восхождение под бело-голубым флагом, студии по
изучению языка, до отказа заполненные зубрящими глаголы учениками... Клуб Фиры
Будкиной для этого не годился... Я обеспечивала связь с журналистами, тягомотные
пресс-конференции и освещение этих визитов в российских СМИ.
- Ну... Куда бы еще их деть, чем позабавить? - Клава обвел нас слезящимся от
сигаретного дыма взглядом... Без малого три года мы обихаживали все эти делегации, знали
нравы приезжантов, как облупленных, были готовы к любому повороту событий... Все они
заранее, по телефону или факсу, требовали "Болшой", и когда правдами и неправдами мы
добывали дорогие билеты на какого-нибудь "Ивана Сусанина", супруга депутата или советника
меняла решение, желала вместо "Болшой" ехать в "Кремлин" или, что чаще бывало, - на
рынок в Измайлово, покупать "матрошка"...
Так что Клава привычно распределял роли, строил расписание визита, назначал
ответственных за исполнение. Сначала все синдики соберутся в Большой синагоге, куда Миша
Панчер должен пригнать передовой отряд восходящих, из своей Юной стражи Сиона. Затем вся
компания дружно переместится в отель "Саввой", - распорядиться, чтобы Рогов заказал у
Норувима наш "эгедовский" автобус. Значит, в "Савое" - ужин с молодежью.
Яша наклонился ко мне и сказал:
- Какие-то у них римские утехи, - ужин с юношами. Может, перенести эту тусовку в
термы?
На листке перед ним уже набросан был очередной комикс с возлежащими на левом боку
нашими боссами, на каждом - римская тога и венки на лысинах... И юноши - тут же,
готовые к восхождению, в весьма прихотливых позах...
- Тьфу! - сказала я. - Убери...
- А ты, Изя, что предлагаешь? - спросил Клава. Изя встрепенулся, отложил новый
крошку-мобильник с двумя клавиатурами, с выдвижным экраном, с электронными насадками
на антенну, которые могли превращаться в удочку, электронные отмычки и прочие
необходимые вещи, засмущался и сказал:
- Ну так это... Я ж еще в прошлом году, проект плавания по Волге... "Восходим по
воде"...
- По воде? - каркнула баба Нюта. - Ты кто - Ешуа? Нет, ты - проходимец по воде!
- Заткнись, - тихо сатанея, отвечал Изя. - Ты вообще на днях уезжаешь, уже приказ
есть...
- Уже есть другой приказ! - задорно вставила баба Нюта, - о том, что я тебя посажу на
самолет и сяду под кустик - отметить это событие большой ядреной кучей, чтоб всем вам
было что вспомнить о России...
- Анат Крачковски! - крикнул, багровея, Клава. - Мы все устали от тебя! Скажи
лучше, где твой муж?
- Да! - подал вдруг голос наш кроткий Шая. - Где твой муж, Анат Крачковски? Он не
заполняет бланк на отсутствие...
- Он с инспекцией в Челябинске! - мгновенно отрезала баба Нюта. - А завтра улетает
в Мурманск. Мой Овадья работает, света Божьего не видя, не то что все вы, бездельники...
Я промолчала.
Я могла бы рассказать - насколько полно видит ее муж Божий свет, как щедро
расстилается тот перед ним, в какие дали заманивает, как баюкает, как бережет... Но я
промолчала... У меня давно уже окрепло ощущение, что я не в силах влиять ни на одно, даже
самое мельчайшее, событие, что все, вокруг меня происходящее, должно происходить,
совершаться, идти своим ходом без всякого моего вмешательства, ибо сюжеты эти придуманы
не мною, и не мной они пресекутся...
- Ну, ладно, - великодушно проговорил Панчер, закуривая. - Везите их в
"Пантелеево", у меня как раз первый заезд в летний лагерь... Будет человек триста отборных
ребят, от 13 до 18 лет...
- Отлично... - пробурчал Клавдий. - Это то, что надо: молодые лица, новая смена
восходящих, трам-там-там и бум-бум-бум... - и, обведя всех нас строгим взглядом,
проговорил: - Не радуйтесь, замбура ! Не думайте, что свалили это дело на Панчера... Вы все
- слышите? - все, как проклятые, должны отбыть этот день в "Пантелеево", быть с
комиссией, отвечать на любые вопросы, которые придут этим типам в голову... И сделайте же,
ради Бога, что-нибудь с этой халабудой! Побелите потолки в столовой, чтоб тараканы в тарелку
не сыпались... Ты слышишь, Гурвиц, Главный распорядитель, - это к тебе относится! Ты тоже
должен там быть!
Петюня открыл глаза в розовых бессонных прожилках и спросил:
- А ты?
Клава затянулся, сбросил мизинцем пепел с кончика сигареты, и сказал:
- А я наконец зафарширую баранью ногу...
Целый день, как всегда в таких случаях, вся коллегия московского Синдиката бестолково
околачивалась в грязном и облупленном "Пантелеево"... Небольшим усталым эскортом
синдики бродили за комиссией, отвечали на вопросы, - например, я вынуждена была
объяснять: для чего и как в деле Восхождения используются литографские камни, которые два
года назад Ной Рувимыч, как и обещал, завез в "Пантелеево"... Потом все дружно хлебали
киселя в столовой с потрескавшимися гипсовыми листьями на стенах...
После обеда полегчало: комиссию уволокли в Измайлово, на покупку "матрошек"...
И вся московская коллегия стряхнула сон с усталых вежд: Яша с Изей смылись
мгновенно, забыв меня в аллеях заросшего парка, Петюня спал в буфете, приняв после отъезда
начальства свою порцию расслабляющего. Шая дежурил, как всегда, в вестибюле, важно
восседая в ободранном кресле и издавая могучей спиной и подмышками русский мат,
несвязные восклицания и обрывки команд...
Слава должен был забрать меня вечером, Борис уже два дня находился в Питере,
монтируя нашу выставку, Евд, как обычно, сидела затворницей дома... Вот я и прогуливалась
по дорожкам "Пантелеева", кляня это "имение прелестнейшее", превозмогая отвращение к
проржавевшим фонарям и ямам в проплешинах застарелого асфальта.
На очередном витке от углового фонаря перед столовой до бетонного
инвалида-летчика, - он стоял, гордо всматриваясь в даль, на двух железных прутах (бетонные
ноги молодежь аккуратно отбила, написав углем на постаменте: "Маресьев"), - я уловила со
стороны бассейна, из дальних зарослей треньканье гитары, надсадный ор и сатанинский визг, в
котором слышался беспредельный восторг...
И, главное, учуяла ненавистный, преследующий меня повсюду запах гари от палимого
тряпья, резины, еще какой-то дряни...
Ускорив шаги, через бурелом я ринулась напрямик в том направлении. И пока
продиралась, смахивая с лица и рук паутину, сучки и сухие листья, вспоминала единственный в
моей жизни пионерский лагерь, из которого я, десятилетняя, бежала ночью домой - босая,
поскольку в темноте не решилась искать под кроватью сандалии. (И больше уже никогда не
стремилась присоединиться ни к какой праздной форме человеческого сообщества.)
Над большой затоптанной поляной стлался дым.
Легендарный, всегда пустой бассейн "Пантелеева" пригрел компанию детишек вполне
половозрелого возраста... Они веселились... Декамерон, желторотый пацан, скромник Апулей
и маменькин сынок Гай Валерий Катулл в подобном возрасте гуляли за ручку со своими
римскими кормилицами... В центре круга отплясывала неплохо сложенная, но безобразно
вихляющаяся полуголая девица, другая, тоже не слишком одетая, валялась на приволоченных
сюда из номеров и уже грязных тюфяках... трое парней с воодушевлением бацали на гитаре,
сопровождая однообразными аккордами убогий матерный текст...
Дно бассейна покато уходило вниз, и вот там, внизу, кто-то палил костер... Я подошла
ближе и остановилась наверху, словно оглушенная: в рыжем мальчугане лет десяти, - он явно
был гораздо младше собравшейся там компании, - я узнала своего соседа, неуловимого
огненного ангела нашего подъезда.
Не веря глазам, я достала из кармана очки: приплясывая под гитарные аккорды, не
обращая внимания на происходящее вокруг, он подкладывал в костер ветки, какую-то ветошь,
чью-то майку, вороха газет... с такой любовью и тщанием, с которыми лишь созидают что-то...
Лицо его сияло восторгом, бледные щеки разрумянились таким теплым, нежным и
праздничным румянцем, какой бывает только от жара костра...
Я повернулась и через бурелом бросилась бежать к учебному корпусу... Там, на третьем
этаже, я и нашла доктора Панчера, на психодраме...
- Послушайте, Миша... - задыхаясь, проговорила я... - во-первых, у вас там загорелся
бассейн...
- Уже? Классно, да? - воскликнул тот, подмигивая своим бедовым инструкторам,
приглашая повеселиться надо мной, - так давайте трубить в пионерские горны, бить в
барабаны, вызывать друзей-пожарных...
- Во-вторых, за это повальное подростковое блядство всех нас еще ждут огромные
неприятности... Но, главное, - продолжала я, игнорируя шутовские его, в комическом ужасе,
вытаращенные глаза... - главное, у вас там один мальчик - рыженький, даже красноватый
такой, финикиец... Откуда он взялся?
- Что сие значит, коллега! - улыбнулся Панчер. - Это Андрюша, постоянный участник
наших лагерей... Чего вы так испугались? Он вас не съест...
- Но он даже по возрасту... почему он околачивается среди взрослых?
- Вы что-то путаете, коллега... Андрюше восемнадцать лет, и все документы у него в
порядке... мандат на восхождение... Отдохните, дорогая, вам вредно волноваться. Пусть
ребята оттягиваются, пусть самовыражаются, не мешайте вы им. Занимайтесь, на здоровье,
своими пенсионерами, у тех гормоны отыграли, они вам в подоле не принесут...
Не слушая дальше, я помчалась к Петюне, который по идее должен был бы замещать
отсутствующего Клаву... И нашла его в буфете, уже совсем размякшего, доброжелательного и
мудрого...
- Гурвиц, слушайте внимательно, я предупреждаю вас: там, в этом бассейне, наш
славный молодняк черт те что сейчас вытворяет! Но это - ладно, за их нравственность пусть
отвечает Панчер и их родители, я о другом: среди молодежи есть мальчик, очень опасный, он
маньяк, поджигатель... Он спалит сейчас всех нас окончательно, подчистую!!! И, главное, он
маленький, то ли возрастом, то ли ростом, надо разобраться, - может ли он болтаться среди
взрослых...
Петюня улыбнулся мне приятно, потер ладонями лицо, сказал:
- Насчет маленьких я вот что вам скажу: у меня в молодости был приятель, карлик... не
то что карлик... но... недоросток такой... И врачи его послали на вытяжку... Знаете, это когда
подвешивают за руки, и ты висишь, как вобла...
Я напряженно слушала, ежесекундно помня о том, что сейчас запылает все
"Пантелеево"...
- Так вот, самого-то его не вытянули, но руки сделались длинные-длинные...
- Ну и что? - спросила я, близкая к обмороку.
- Да ничего, - ответил пьяный Петюня. - Это я просто так... вспомнил... к тому, что
вы вот сейчас мне из... изложили...
..."Бежать отсюда!" - думала я, лихорадочно запихивая в сумку косметичку, колготки,
футболку... - "К чертовой матери, и даже еще дальше... Господи, когда уже закончится весь
этот бред!"
Зазвонил мобильник, и меня продрал вдоль позвоночника истеричный голос дочери.
Вернее, это был даже не голос, а задыхающийся визг:
- Ма-а-а-мы-гори-и-им!!! Тут вертолеты летают!!! Я воду таскаю, ма, что выносить?! Что
выноси-и-ить?!
- Себя!!! - похолодев, завопила я. - Бросай все, беги на улицу!!!
Что-то там стукнуло, - видимо, она бросила трубку, - и я, совершенно обезумевшая,
помчалась вниз, в холл, где сидел важный и строгий Шая.
- Шая, дай машину, у меня пожар!!! - заорала я, заикаясь от ужаса.
- Не дам! - строптиво сказал Шая. - Ты же знаешь, машина дежурит здесь для
экстремальных случаев. Если, в случае чего...
Я вылетела из холла и помчалась по аллее к воротам, потом опомнилась, остановилась,
судорожно набрала номер Славы. В конце концов, пока я стану ловить попутку на шоссе,
пока...
- Слава, миленький, спасайте!!!
- Ильинишна?! Господи, что за голос...
- Дома опять пожар, там Ева одна, связь нарушена!!!..
- Ой, только не войте, Ильинишна, вы ж крепкая баба...
- Умоляю, я в "Пантелеево", Шая машину не дает!!!
Слава колебался ровно секунду.
- Я, в общем, недалеко тут... Только не на "жигулях", а на казенном "форде"...
- Да хоть на самокате!!!
- ...и у меня тут кое-что... ну, я с некоторым... грузом... Ничего? Не выдадите?!
- Я на шоссе!!!
Microsoft Word, рабочий стол,
папка rossia, файл pokoinik
"...иногда думаю - пригодится ли все то, что второпях я записываю между
душем и завтраком, в темные эти, рассветные час-полтора, когда все пережитое
кажется вдвойне нереальным... Ну разве можно поверить, что я в действительности
пережила вчера то, что пережила?
...Слава и вправду пригнал "форд" в считанные минуты, потому что был в это
время - огромная удача - в Химках! Удача и то, что пробок на этом направлении не
было... А главная удача, что Ева, - в то
...Закладка в соц.сетях
