Жанр: Драма
Синдикат
... Не через тысячи, а уже через десятки лет. Лет
через сорок-пятьдесят внуки этих людей станут рассказывать, что деды их взошли на корабль, и
из далекой России... Станут сочинять про это книги, делать фильмы... писать учебники,
наконец...
Я вздохнула, отвернулась к окну, через которое никто так и не выстрелил мне в затылок за
все эти три года... И вдруг удивилась все тому же рекламному щиту, словно ожидала увидеть
уже за спиной Масличную гору и прочерк шатуна коршуна на пустынном небе...
- Ной Рувимыч, - прервала я его. - Я скоро уезжаю... Давно хотела спросить: ваша
редкая фамилия, по крайней мере я не встречала никого еще с такой, - откуда она? Ведь уж
вы-то наверняка первым прошли все знаменитые анализы на принадлежность к коленам?
В моем голосе не было ни капли насмешки. Но Клещатик замкнулся, нахмурился,
откинулся к спинке дивана.
- Охотно, - отозвался он с вызовом. - Могу рассказать, хоть и знаю, что вы, с
присущей вам иронией...
- Никакой иронии! - возразила я. - Более того: хотела вам кое-что показать.
Я развернула листок, который столько времени лежал между страниц ежедневника, кочуя
из недели в неделю, из месяца в месяц, из лета в зиму, из осени в весну; старинный брачный
контракт, в котором жених посвящал невесте все прелестнейшие имения свои под небом и даже
мантию на своих плечах... а я все не решалась свести праправнука с прапрадедом... И вот
наконец выпал срок, и подошла тема, - вот как тесто подходит для выпечки хлеба... Или не
успевает оно подойти, и тогда мы бежим с ним в другие земли, в другие пустыни, преломляя
сухие опресноки и ежегодно обещая себе преломить их в будущем году в отстроенном
Иерусалиме, и все-таки вновь и вновь ускользая на обходные тропинки и окольные пути...
- Что это? - спросил Ной Рувимыч, по-прежнему хмурясь, но бумагу взял.
И я, сцепив руки и упершись в них подбородком, принялась жадно рассматривать его
лицо, отмечая, следя, ловя эту великую перемену, эту внезапную бледность и разом опавшие
щеки, и брови, взлетевшие на лоб, и трепыхание листа в пальцах...
"принялъ все это на себя жених сей въ... звуковъ чистого серебра... чтоб было
уточено со всъхъ наилучшихъ и прелестнъйшихь имънiй и прiобрътенiй, который есть
у меня подъ небомъ... даже съ мантiи, что на плечахъ моихъ, как при жизни моей,
такъ и по смерти моей отъ нынъшняго дня вовъки..."
- Ради Бога... - наконец хрипло выдавил он... - Откуда это у вас? Из какого архива?!
Я сокрушенно развела руками:
- Боюсь, что не смогу вам сказать... Могу лишь подарить, - этот документ случайно
оказался в моей электронной почте.
- Вы... вы не представляете... - он достал платок и высморкался. Прокашлялся. - Это
ктуба моего предка... Моей семье принадлежала чуть не треть Киева... И есть даже семейная
легенда, по которой улица Крещатик... Но... неважно... Все было потеряно. Впрочем, моя
семья теряла свои богатства не единожды... Моим предком, не удивляйтесь, был дон
Абарбанель, да-да, тот самый, что бросил в Испании все свои земли, дома, виноградники да что
там - половина Гранады ему принадлежала! - и первым взошел на корабль, уводя свой народ
в изгнание... Он уводил в изгнание свой народ!!!.. Так почему же, почему другой человек, в
другое время не может собрать на совсем другом корабле... и вернуть, вернуть даже тех, кто
все позабыл!.. - Он опять высморкался. - Неважно! Не в этом дело! Я потрясен... Вы не
знаете, как я умею благодарить!..
- Ну что вы! - вздохнула я, - какая там благодарность! Я ведь этот листок долго
держала у себя... как некое даже оружие против вас, в случае, если...
- Понимаю, вы не обязаны объяснять... И все-таки, - что я могу для вас сделать?
- Ной Рувимыч... - я помедлила. - Я все равно скоро уезжаю... и сейчас узнала, что
кошелек моего департамента пуст.
Клещатик подался вперед, словно желая мне что-то разъяснить или оправдаться, но я
остановила его:
- Не желаю напоследок пускаться в разыскания, хотя считаю, что правда интересует не
только следователей. Я прошу вас об одном: оплатите Сереже Лохману издание альбома
старинных еврейских надгробий Украины и Беларуси. Это последний наш проект... Альбом
немедленно станет редкостью - ведь эти кладбища скоро придут в полное разрушение, и не
останется никого, кто бы...
- Разумеется, разумеется! - воскликнул он.
- ...я просто знаю, что Сережа все равно издаст альбом, - продолжала я, - но
останется без штанов, это ведь штука недешевая.
- Ради Бога, не беспокойтесь! Пусть только позвонит мне.
- Он не позвонит. У него нет на все это терпения.
- Хорошо, черкните его телефон...
И глядя, как я разыскиваю на столе хоть клочок бумаги, проговорил:
- Признаться, думал, что вы раньше выскажетесь... Ждал даже, на перекличках был
готов к отпору... Почему вы молчали?
- Видите ли... - пробормотала я, - на третьем году службы в Синдикате "все слова
утомляют"...
Записала на листке телефон Лохмана, отдала Клещатику и встала из-за стола. И он
поднялся с дивана. И где-то там, высоко над нами, с облегчением зашевелились наши
охранители, вздохнули, размяли затекшие ладони, вложили в ножны клинки...
- Мне жаль... - сказал Ной Рувимыч, приоткрыв дверь и, видимо, не решаясь протянуть
руку. - Жаль, что за эти три года мы не сблизились. Но мне кажется, что вы бы этого и не
допустили. Я прав?
Я засмеялась и кивнула. Мне было все легче, все легче дышать. Хамсин сломался...
Когда этой же ночью позвонил Яша, мы минут пять не брали трубки и даже голов не
отрывали от подушек, абсолютно уверенные, что звонит наш дуся Ревердатто. Обычно тому
надоедало трезвонить на третью минуту, а тут звонки все летели и летели из кухни к нам в
спальню, словно пытались убедить меня подняться. Я поднялась и, чертыхаясь, побрела на
кухню. Определитель показывал Яшин номер. Я испугалась.
- Умоляю, - проговорил в трубке его хриплый голос. - Приезжай немедленно. Тебя
они уважают...
- Что случилось?!
- Возьми такси, я тут один с ними с ума сойду...
- Борю захватить?
- Не надо, они говорить откажутся...
Девицы сидели на диване в столовой, в одинаковых желтых пижамках, тесно прижавшись
друг к другу... Интересно, как это у рослого широкоплечего Яши получились такие щуплые
дети. В Маню, наверное...
Видно, основная часть допроса - с воплями, угрозами и обещаниями отца покончить с
собой - осталась позади. Все трое выглядели измученными... Яша, едва открыв мне дверь,
выпалил:
- Кому, ты думаешь, принадлежит "Пантелеево"? Мне и моим аферисткам!
- Свари кофе, - попросила я, и он молча ушел на кухню...
Девочки тоже сидели молча, обе уставившись куда-то безадресно, в угол комнаты.
Вообще, сейчас, ночью, эта абсолютная идентичность внешности и жестов меня даже пугала. И
хотя я шла под дождем к такси, а потом минут пятнадцать ехала, пытаясь унять тревогу, - то
есть вполне проснулась, - мне казалось, что я все еще сплю.
- Девицы, - сказала я, - вы хоть бы научили меня масти разбирать. А то умру и ни
разу в карты не сыграю...
Они одинаково усмехнулись, и одна сказала:
- Да это просто... Вас бриджу поучить? Есть "Роббер", есть "партийный"... Надька!
Надька вскочила, подбежала к тумбочке и достала из ящика колоду, которая в ее руках
немедленно ожила: задвигалась, заструилась, заскользила...
- Всего 52 карты на четверых, да? Раздаем каждому по 13... Значит, картинки: туз - 4
очка, король - 3, дама - 2, валет - 1. Во всей колоде - 40 очков...
Раздаем карты, начинаем торговлю...
В дверях появился Яша с джезвой и кофейной чашкой в руках.
- Что?! - крикнул он, выкатывая глаза, - опять карты?! Вы слово давали - на сколько
месяцев?!
- На три, - торопливо проговорила одна из близнецов.
Я совсем их не различала.
- Пап, уговор дороже денег, мы честные. Просто Дина просила объяснить...
Он налил мне кофе, подвинул...
- Значит, так...
- Значит, так, - перебила я его. - Ты сейчас сядешь и без ора-скандала тихонько
расскажешь, что произошло. Вы вместе расскажете...
Яша вскочил и забегал по комнате.
- Да ты не представляешь, что творится!!! - крикнул он. - Эти-то что! Это - моя
личная семейная беда, а вот Синдикат... Синдикатище наш невероятный! Слушай: мои
паразитки, вот эти, выиграли! в карты! "Пантелеево"!
- Поздравляю, - сказала я. - У кого?
- У Посла Ирана!!!
Я откинулась на стуле. Мы замолчали.
- Так вот оно что-о-о... - протянула я... - Так вот где Синдикат проводил свои
семинары... И сколько же времени "Пантелеево" принадлежало персу?
- Минут двадцать, - отозвалась Надька. У нее в руках все еще вилась, перетекала из
руки в руку, нежилась цветной шелковой лентой колода карт... - Он, как выиграл у
Нойрувимыча "Пантелеево", сразу поставил его на кон. Нойрувимыч в конце обычно
отыгрывает. Особенно если он со мной на линии... Это их "Пантелеево" у нас по кругу ходит...
ну, такой прикол... такой призовой фонд...
- Да, - оживилась другая, Янка, - Рувимыч и сам все видит... Он и сам сечет молча...
Но тут его вызвали куда-то, и я уселась в партнеры к Надьке, и тут уж покатилось...
- Представляешь, - сказал Яша, - представляешь завтра лицо Клавдия, когда я вхожу и
говорю, что приношу семижды обгорелое "Пантелеево" в дар родному Синдикату...
- Это какой-то ночной бред, - отозвалась я...
Но бредом оказалось все: наша здешняя жизнь, ночные турниры наследного абарбанеля
Ной Рувимыча с Послом Ирана, семинары в полуразрушенном "Пантелеево", постоянно
пылающий, как Геенна Огненная, его бассейн...
- Да нет, постой... Посол выиграл "Пантелеево" не у Рувимыча, а у Джеки... -
поправила ее сестра.
- У Джеки?! - вскрикнула я.
- Ну, да но Джеки же быстро проигрывает, он такой невезучий...
Мы с Яшей молча смотрели друг на друга. Бездна разверзлась пред нами, ночная бездна
невиданной глубины и смрада...
Уже не глядя ни на девочек, ни на Яшу, я быстро набрала номер Клавы. Конечно, он не
спал, бедняга...
- Клавдий, - осторожно проговорила я, - есть некоторые новости насчет...
- ...Его нашли, - прервал он... - Ребята взяли его тепленького прямо в "Голубой
мантии"... Он только за вчерашний вечер проиграл пять тыщ "зеленых"... Ну ничего, завтра он
покатит в Иерусалим на собственных яйцах... которые, надеюсь, там ему оторвут... Ты почему
не спишь? Где ты?
- ...Я? - и посмотрела на измученного Яшу, на его девчонок в желтых цыплячьих
пижамках... - ...я дома...
- Ну так иди спать, - проговорил Клавдий устало... - И за меня поспи...
- Марш отсюда! - велел Яша дочерям.
Те неохотно поднялись и гуськом отправились восвояси, разочарованные: жизнь
только-только опять начинала быть интересной, появилась новенькая балда, с которой можно
было позабавиться...
Мы с Яшей ушли на кухню, он и себе сварил кофе покрепче...
Надо было многое обдумать. Что делать и чего не делать ни в коем случае. Куда
двигаться, а куда не то что не двигаться, но даже и взглядом не вести...
Гигантская вавилонская башня из кубиков была выстроена над нашими головами, и
каждый кубик означал человека или целую организацию, группу интересантов, посольства, или
даже, как говорили девчонки, "линию"... Не то что движения пальца - дуновения губ
достаточно было, чтобы вся башня зашаталась, накренилась, посыпалась и погребла бы нас -
людей здесь, в сущности, посторонних, прохожих, неискушенных - под своими рухнувшими
блоками... Скоро, очень скоро мы покидали Россию, оставляли Синдикат, возвращались -
каждый к своему уделу. Чугунное равновесие мира застыло над нашими головами, грозя от
легчайшего дуновения обвалиться на наши головы...
Мы сидели с Яшей на кухне и переговаривались шепотом, словно боялись разбудить не
девчонок, а некое чудище, библейского Левиафана, чей скользкий драконий хребет возник на
мгновение из мутных вод мрачной бездны перед нашими потрясенными взорами...
Мы уже все обговорили: близнецов надо завтра же выслать домой, пусть оставшиеся
недели резвятся там, на вьющихся по горе Кармель хайфских улицах и переулках...
"Пантелеево" же пусть догорает, осыпается, оседает, гниет и распадается в бесконечном - по
кругу - карточном розыгрыше, в безумном турнире послов, воротил, мошенников и
банкротов...
А корабль? А корабль пусть плывет, если этого так хотят его пассажиры, любители
прокатиться; пестрый их табор, подобранный Синдикатом по признаку принадлежности к
мифу...
Когда, часа через полтора, я стала собираться, дверь кухни приоткрылась и показалась
веснушчатая, абсолютно не сонная физиономия одной из близняшек...
- Как, - спросила она, - вы уже уходите? А как же в карты научиться? Другого случая
не выпадет...
Значит, не спали, подслушивали, знают, что сегодня улетят домой...
- Эх! - сказала я, снимая плащ, - ладно, минут двадцать, не больше...
Немедленно появилась другая, с колодой карт... Физиономии у обеих оживленные.
- Начина-а-ется?! - ахнул отец...
- Пап, мы всего один разик, поучить!
- Пап, садись четвертым, а то играть нельзя!
- Ни-за-что!!!
- Да ладно тебе, - сказала я, - это же в шутку... Разыгрываем вот... колечко...
Сняла с пальца серебряное кольцо с яшмой, положила на блюдце...
Яша вздохнул, покорно сел... Девчонки вдохновенно забормотали, перебивая друг друга:
- Черви-пики - 30 очков!
- Кресты - 20 очков!
- Называется масть или говорят - пас! Все четверо могут сказать - пас!
- Бескозырная карта - самая сильная.
- Максимальное число взяток - 13...
- Раздавай...
- Мастерство игрока - в чем? Скрывать свои эмоции...
- Главное - этика, этика игры: в карты не подглядывать, знаки партнеру не делать...
- Какие знаки? - уточнила я.
- Ну, нос чесать, подмигивать, кашлять...
- Игра аристократическая... - добавила другая.
- Я не стану играть, - встрял отец, - они же все и так знают, они все без подмигивания
видят!
Девчонки хором, возмущенно:
- Пап, мы ж сейчас друг против друга играем! Сыграли сдачу...
Часа через полтора в кухне забрезжил рассвет. Мы сидели за столом, четверо, крестом,
бормоча:
- Пятая дама!
- Седьмой марьяж!
- Одна трефа, душа моя!
- Пас!
- ..."Моя карта бита, сердце мне разбито"... - напевал под нос Яша, качая головой и
пытливо всматриваясь в лицо Янки напротив, и были они в эти минуты очень, очень друг на
друга похожи...
Телефон звонил и звонил, как будто вознамерился добудиться бесчувственного Яши,
лишь час назад вернувшегося из Шереметьева, где с огромным облегчением посадил дочерей
на самолет компании "Эль-Аль". Наконец он снял трубку.
- Яков Михалыч! - возбужденно закричал Павлик. - Вы "комсомолку"-то читали?
- Нет еще, а что там?
- Так целый же отряд, целый отряд, понимаете?!
"Елки палки, - подумал Яша, взглянув на часы, - ну что делать с этим...
праведником..."
- Они знаки чертят на снегу, понимаете, - горячечно рассказывал Павлик, - камнями
выкладывают фигуры, отдаленно напоминающие щит Давида...
- Кто? - спросил Яша, зевая... Честно говоря, ему за три года уже поднадоел энтузиазм
этого чудака... - Альпинисты, что ль? Или полярники?
- Да нет, евреи, наш святой народ, абсолютно наш контингент! Их там до хрена, Яков
Михалыч!
- А где это?
- Где-то на перевале, в горах Тянь-Шаня... Целый отряд снежных людей! Женщины,
мужчины, дети... обросшие волосами, лохматые, голые...
"Нет, это мне снится", - подумал Яша... А Павлик продолжал, захлебываясь словами,
торопясь вывалить новость до конца:
- Понимаете... Я подумал... Ведь Синдикат ищет людей, которые забыли, что они
евреи... Ну, эти, колена потерянные... Так если эти, лохматые, дикие эти... если они -
потерянное колено, а, Яков Михалыч? - ведь бывает же, что человек теряет божественный
облик?..
- Бывает... - глухо проговорил Яша. - Это бывает и не в столь экстремальных
условиях... Только, знаешь что, Павлик... Пусть они там остаются, а? На перевале. В
Тянь-Шане... Пусть и дальше гуляют, а то я уже что-то маленько подустал...
И не слушая больше восторженное бульканье Павлика, опустил трубку на рычаг.
Марина забрала с выставки "Наши привязанности" своего плюшевого мишку, которому
недавно исполнилось сорок пять лет, отряхнула с него пыль, отчего зазолотилась его старая
шерстка, чуть тронутая молью на спине и правом ухе, заиграла, заискрилась. Она обняла его
привычным движением, и так, вдвоем, они спустились в метро...
Мы должны были встретиться на Новокузнецкой, в центре зала...
В вагоне она смотрела на людей, как обычно, - отрешившись и зная ВСЕ о каждом, и
думала, как было бы замечательно, если б в этом вагоне каждый из пассажиров взял бы в руки
свою любимую детскую игрушку и ехал так, в обнимку с ней. Вон тот дядька, с угрюмым
желчным лицом, держал бы на коленях деревянный грузовик с отломанным колесом, который в
сорок девятом году подарил ему дядя Федя, мамин брат, вернувшийся из лагеря... А тетка с
иссушенным профилем коммунальной стервы баюкала бы на коленях куклу Марьяну с
полуотклеившейся паклей волос...
Впервые в жизни она приехала на свидание раньше меня, потому что просто перепутала
время. Она давно уже не слишком сверялась с обычными людскими часами, давно уже
существовала в пространстве, размеченном другими вехами... Сидела на лавочке в центре зала,
глядя на пробегающих мимо людей полуприкрытыми глазами. Медитировала...
...Меня рядом она почувствовала не сразу... Так и сидела, полуприкрыв глаза, пока я
доставала пудреницу и красила губы...
- Ты бы хоть научила меня чему-нибудь своему, - жалобно попросила я, завистливо
глядя на ее, ополоснутое отрешенным счастьем, лицо, - что там? медитации какой-нибудь...
Не меняя выражения лица, она проговорила:
- Да, ты затоптана... Тебя залягали копытами мелкие демоны нижнего мира... Сядь-ка
спокойно... Так... Не обращай внимания на грохот... Это даже хорошо. Здесь никто никому не
нужен, и никто никому не важен... Закрой глаза... Так... Теперь вдохни глубоко, снизу живота,
и мысленно проследи движение этого шелкового тугого глотка воздуха... как он движется по
гортани, чувствуешь?.. спускается в пищевод, проходит по желудку, и вниз, вниз, - заполняя
внутри каждую клеточку; гони его вниз до самой последней чакры!..
А теперь не торопись... медленно и радостно выдыхай его, выдыхай до дна, до последней
молекулы, отходи, отплывай... Замирай... затихни... И перед тем как вдохнуть опять,
мысленно изнутри ощути себя совершенно не причастной этому миру. Пустой... и абсолютно
свободной. Да при чем тут свобода! Тебя просто нет, нет тебя! Перед тобой бесконечное
голубое полотно, на котором ты вольна рисовать любые картины... Да они и сами будут
возникать, сами по себе... Ты - ничто, ты - субстанция прозрачного воздуха... Эти семь
мгновений - отдохни от мира, и дай миру отдохнуть от тебя...
И гулкий, грохочущий поездами перрон сомкнулся вокруг, разомкнулся, стал огромной
сферой, уходящей бесконечно вверх, а внизу, пересекаясь, сталкиваясь, разбегаясь, все сновала
и сновала толпа...
глава тридцать девятая. Последний отпуск
...По перрону тель-авивского вокзала прогуливался красавец с орлиным, что называется,
профилем, роскошными высокомерными бровями, огненным взором ярких и сумрачных
зеленых глаз, с изумительного красноватого оттенка каштановой бородкой...
Все это великолепие водружено было на непрезентабельное тулово с низкой посадкой,
плоским задом и какими-то неуверенными ногами - фигуру, вполне пригодную для заурядной
мужской особи, но отнюдь не для этой царственной головы, которой не хватало лишь чалмы с
изумрудом во лбу или королевской шляпы с плюмажем. Голова совершенно разоблачала
невзрачное тело и даже обличала его, словно владелец этих кривоватых ног и сутулой спины
украл где-то уникальный музейный экспонат.
Он сел с нами в один вагон, и когда проходил контролер, я мгновенно представила, как
захваченный врасплох преступник снимает голову с плеч, прячет под мышку, но не тут-то
было: из подмышки торчит гордый нос с гневно раздувающимися тонкими ноздрями и
выразительно посверкивает зеленый глаз... И чуть ли не до Хайфы, куда мы ехали в гости к
друзьям, я придумывала приключения украденной головы и очень этим развлекалась.
Например, поняв, что ему от расплаты не уйти, вор прячет голову в мою сумку как раз тогда,
когда я отлучаюсь в туалет, и убегает по проходу в тамбур - без головы, разумеется. Тут
забавна реакция наших левантийских, ничему не удивляющихся обывателей. Возможно, кто-то
кричит ему вслед - Мотек, что у тебя горит? - ну, как обычно они реагируют, если
обстоятельства требуют пошевеливаться. Будет ли стрелять вспыльчивый и вооруженный
пистолетом поселенец в резво бегущее туловище? Не решит ли он, что это бежит террорист,
подбросивший свою начиненную взрывчаткой, голову (начинять удобно, много отверстий) в
полный людьми вагон? Ну, и так далее...
Борис, когда я описывала все эти картинки, меланхолично заметил:
- Но ведь это нос майора Ковалева.
И я скисла.
К тому же я забыла дома книгу, пришлось всю дорогу листать газеты... В "Джерузалем
пост" целый цветной разворот был отдан иерусалимским львам: оранжевый, с серебряными
крыльями, лев. Лежащий, расписанный кубистским рисунком, черно-белый, с гордой гривой.
Зеленый, как яблоко, грозно набычивший голову, лев. На площади в клумбе сидели два льва,
хвостами друг к другу. Один красный, в белых яблоках, другой полосатый, как бурундук.
Стоящий, ковровой выделки, расписной, как узбекский ляган. Не было только нашего,
утреннего-золотого, улыбающегося, стерегущего главную улицу рынка Маханэ-Иегуда... Ах,
жаль...
На соседней странице известный политолог комментировал "худну" - перемирие с
арабами, слепленное на скорую руку, - предрекал, что долго оно не продлится, и до конца
недели мы наверняка еще сотрясемся в каком-нибудь взрыве...
Все шло своим, уже накатанным, ходом:
Арабы взрывали евреев. Евреи расписывали львов...
Американцы давили с мирными переговорами. Евреи расписывали львов.
Европа лгала, изворачивалась, подмахивала своему насильнику, от которого лет пятьдесят
уже рожала детей ислама. Зато евреи расписывали львов...
- Смотри! - сказал вдруг Борис и подвинул мне русскую газету.
Это была огромная, на разворот, статья известного журналиста о скандальных событиях в
российском Синдикате. "Восхождение по карте" - и иллюстрация, коллаж: человечек
карабкается вверх по отвесной гигантской игральной карте, изображающей марьяжного короля
с лицом Джеки Чаплина. В жизни у нашего симпатичного Джеки никогда не было такого
циничного лица... Мне было страшно жаль его...
Да: Синдикат пленных не брал... Организация старая, почтенная, с большой ветвистой
биографией, в которой немало попадалось укромных уголков, темных тупиков, загаженных
подворотен... - ему не привыкать было переживать скандалы. Крепкий фрегат, сработанный
из цельных бревен, - ему приходилось пережидать и не такие шторма... Он плыл дальше в
неохватном океане, забрасывая трал, вытягивая улов, лавируя меж берегами континентов и
материков, огибая острова... все плыл и плыл по маршруту, разработанному каждый раз новым
капитаном... И когда тот или иной матрос поднимал на судне бунт или крал шмат солонины из
бочки, или просто сходил с ума от безбрежных, никем не учтенных пространств, - по приказу
угрюмого капитана из Долины Призраков тело безумца, зашив в мешок, просто вываливали за
борт...
На этот раз у начальства в Долине Призраков я была раскована и даже весела, причем, не
изображая это веселье, а именно испытывая его в предвкушении свободы...
Более всего меня поразило, что Иммануэль ни словом не обмолвился о "наших
монастырских новостях", словно никакой статьи в газете и не было, словно вся страна не
обсуждала в радио - и теленовостях последний скандал в Синдикате. Он по-прежнему говорил
о поисках новых путей и новых способах овладения массами восходящих...
- Да, я помню, что ты заканчиваешь каденцию, - энергично говорил Иммануэль, - но
Синдикату понадобится твой опыт, твои советы и твои идеи!
Я улыбалась и отмалчивалась, твердо зная, что совсем скоро все эти люди станут
призраками в моей жизни, а я, в свою очередь, превращусь в неуловимый призрак для их
секретарш, вызванивающих меня по телефону...
- К кому бы ты посоветовала обратиться за новыми идеями? - спросил он меня, когда
мы уже прощались в дверях его кабинета...
Я внимательно посмотрела в его глаза, ни на секунду не оставляющие беспокойный поиск
чего-то, что безнадежно надеялся он увидеть и еще не увидел ни разу.
- Тут у вас в каком-то департаменте служит парень... - сказала я. - Фамилии не знаю,
зовут Азария... Вот у него куча идей...
Иммануэль бросился к столу:
- Как? Азария? - он записал... - Не помню такого, но поищу обязательно.
Мы попрощались, и я рысцой выбежала на улицу - в солнце, в скорую свободу, свободу,
свободу...
...и, главное, я наконец куплю у старого мошенника шляпу! О, моя шля-а-апа! - поется
на мотив "О, база да-а-ан-ных!"... Она дожидалась меня три года! Она заслужила почет и
уважение! Она удостоилась венчать мою крашеную гриву старой львицы, которая и сама
достойна украсить любую иерусалимскую подворотню... И я не пожалею семидесяти - да,
семидесяти и ни агорой меньше, - шкалей для своей шляпы!
Представляю, как вытаращатся глаза старого барыги, когда после жесточайшего торга я
выложу цену до копейки - за все: за то, что дождался меня из обширной страны России, за то,
что ни разу не был в отпуску, за то, что тридцать восемь лет не слезает со своего табурета, как
Илья Муромец с печи, - в неизданном, да и вряд ли написанном романе Степана Державина.
За то, что...
...У лотка со шляпами на высоком, знакомом мне табурете сидела пожилая, с застылым
лицом, женщина. Вот те раз! Неужели старик все-таки дал себе поблажку и уехал куда-нибудь,
посмотреть мир?
Я подошла - моя шляпа висела набекрень на том же крюке, дожидалась меня. Я сняла ее,
примерила...
- Дай-ка зеркало...
Она молча подвинула знакомое мне круглое зеркало на ржавой ноге.
Эта шляпа нравилась мне по-прежнему. И я себе нравилась в ней... Куплю, куплю... Ну,
пусть обогатится за мой счет...
...Все-таки меня раздражала эта неподвижная баба.
- Ну, как? - спросила я, разглядывая в
...Закладка в соц.сетях
