Жанр: Драма
Синдикат
...ельно! - сказала Угроза Расстреловна, усаживаясь
вдруг на стул... - Сегодня аудиторы закончили наконец проверку... Прямо камень с души...
- Ну и как? - поинтересовалась я ехидно.
- Все в порядке! По моей части - комар носу не подточит!
- Как... а Джеки? Вы же знаете, что...
- А это другая бухгалтерия, не моя, - быстро отозвалась Роза Марселовна... И, понизив
голос, сказала: - И потом, - при чем тут Джеки? Вы что имеете в виду?
Она поднялась и под локоть подтолкнула меня к моему кабинету, одновременно плавно
прикрывая дверь.
- Но вы же знаете новости... - тихо проговорила я. - Джеки играл на...
- Ну играл!.. - Она смотрела на меня со снисходительной иронией... - Джеки - это
беда его собственной мамы или жены, - не знаю - кто там с ним мучается... Джеки свои
проигрывал, свои кровные. Всю зарплату просаживал, это правда... Иногда буквально
голодал... Я ему часто бутерброды из дому приносила... Уважаю честность! Страсть у него,
понимаете... Бывают такие случаи. Достоевский. Некрасов. Но казенных денег он не касался...
Я, не отрываясь, смотрела на эту загадочную женщину. Она достала сигарету, закурила:
- У вас тут не курят, я знаю, но вы уж, считай, что уехали... Я одну затяжку, на
минуту...
- Но... позвольте!!!.. Куда же - деньги... на что?!.. Миллионы!!!
Угроза Расстреловна Всех усмехнулась.
- Вы уезжаете? - спросила она. - Уезжайте, с Богом... - Она махнула рукой, налила
сама себе из бутылки остаток вина... - Уезжайте... И не будите лиха... Вот, я выпью, чтоб вам
дорога была... - Она поднялась, выпила стоя. - Так вас что это - не допрашивали, нет?
Знаете, в той организации, где я работала до Синдиката...
Зазвонил телефон, и поскольку заплаканная Маша не брала трубку, чтобы не гундосить от
имени всего департамента, я - через стол - потянулась к телефону.
- Мое терпение на конце, мерзавцы, подонки, паскуды!!! - заорал мне в ухо знакомый
голос. - Я написал на вас куда следует!!! Я обещал, и я написал, обещал и написал!!! Пусть
вам жопы-то начистят в вашем детском садике! Воры!!! Воры, подонки, мерзавцы!!! И ваш
корабль паскудный, и ваши липовые евреи - это я, я сообщил, куда следует!
Я молча слушала Кручинера, удивляясь изобретательности разработчиков,
придумывающих ходы для нашего нескончаемого комикса... Я залюбовалась этим вот,
последним ходом, этим завитком, изыском, ничего уже не дающим действию... Наконец
вежливо проговорила:
- Я уезжаю, Ефим Наумович, покидаю вас, счастливо оставаться! Передаю на ваше
попечение новое начальство. Берегите его... Уверена, вы подружитесь.
И аккуратно опустила трубку на рычаг.
В последний раз с тайным торжеством, но и слабым шевелением грусти, я открыла
почтовую программу. На меня, как из рваного мешка, вывалилось тридцать восемь писем.
- Рассылка "Народного университета" Пожарского с перечнем трех конференций, пяти
семинаров и сорока девяти лекций, на каждую из которых меня приглашали особо;
- Рассылка Боевого Чеченского Союза против оккупации;
- Рассылка Панславянского союза против засилья американо-сионистского спрута;
- Приглашение от Гройса на Учредительный Пленум новой русской партии в поддержку
еврейского лобби в странах Балтии;
- Сообщение из департамента розыска потерянных колен о том, что Иващенко Василий
Федорович, 55 года рождения, по специальности тренер по плаванию, принадлежит
потерянному колену Реувена ("Реувен, первенец мой, крепость моя и начаток силы моей,
избыток достоинства и избыток могущества, стремительный, как вода...");
- Приказ по департаменту Кадровой политики об окончании каденции в должности
синдиков: Клавдия, Панчера, Сокола, Коваля, меня, Гурвица... и прочих;
- Приказ по департаменту Кадровой политики об увольнении Анат Крачковски с
занимаемой должности и немедленном отзыве ее в Иерусалим, безотлагательно, в любом виде,
невзирая на сопротивление;
- Приказ по департаменту Кадровой политики о восстановлении в должности Анат
Крачковски и продлении срока ее пребывания в России еще на три месяца в связи с
отсутствием достойной замены;
Я пролистнула еще двадцать восемь ненужных уже сообщений, воззваний, приглашений и
просьб, пока не докатилась в самый конец...
Ну, здравствуй...
Здравствуй, мой пророк, мой неведомый товарищ, мой судья, мой самый
недоброжелательный друг и самый нежный недруг...
Я неловко, левой рукой защелкала "мышкой", повторяя себе, что это ведь - в последний
раз:
"...А ты возьми кинор, обойди город, блудница забытая! Играй складно, пой
много, чтоб вспомнили тебя..."
- Ну уж! - подумала я смущенно и зло, - прямо так уж и "блудница"!..
"...когда явится Михаэль, великий владыка, защитник твоего народа, ибо
настанет время бедствий, какого доселе не знал ни один народ. Тогда спасется народ
твой - все, кто окажется записан в Книгу...
...И из тех, кто спит во прахе земном,
Многие пробудятся: одни для жизни вечной,
Другие на позор и стыд вечный..."
"А ты иди своим путем, навстречу концу. Ты обретешь покой, но после встанешь,
чтоб встретить то, что суждено, в конце времен..."
"...и уходя, напоследок вспомни слова пророка нашего, Иешайягу: "...в конце
времен утвердится гора дома Господня... и стекутся к ней все народы, и двинутся
племена многие, и скажут: пойдемте, взойдем на гору Господню в дом Бога Иакова,
чтоб научил нас путям своим, чтобы пошли по стезям его, ибо от Сиона выйдет Закон
и слово Господне - из Иерусалима"..."
"...И устроит Господь на горе Сион для всех народов пир из тучных яств, пир из
чистых вин... И сметет Он на горе этой покрывало со всех народов, и явит все
племена... Уничтожит Он смерть навеки, и отрет Господь Бог слезы со всех лиц, и
позор народа Своего устранит Он на всей земле..."
Я сидела перед экраном компьютера, обреченно уставясь в наполненные болью,
бессердечно ранящие, но и дающие великую надежду послания этого неуловимого малого.
- Все, все... - сказала я себе, - моя каденция закончена, я уезжаю...
...Закрыла глаза, глубоко вдохнула и залюбовалась плотным атласно-голубым глотком,
заполнившим мою носоглотку и медленно потекшим по гортани вниз, в легкие... По мере
продвижения он теплел, менял цвет к зеленому, нагревался до оранжевого и к концу своего
путешествия накалился, стал пунцовым и жарким, растопил нутро, расплавил мягкие кости...
Я стала медленно выдыхать, понижая температуру тела и шалея от сознания, что впервые
мне удалось проделать этот Маринкин трюк... А выдыхая, одновременно погружалась в
глубоководную пустоту, и когда выдохнула все, до последней молекулы, ощутила, что
исчезаю...
я исчезла...
оставила в покое этот мир...
отдыхала от него...
и мир отдыхал от меня...
...я вынырнула из детского садика, поднялась над тополями и, ловко отгребая упругий
воздух твердой гипсовой рукой, - единственным вещественным доказательством моего
существования, - понеслась в потоках седого рваного дыма, взбираясь все выше и выше...
прорвала головою тонкую плеву нижнего мира и вылетела вдруг на небесную стремнину,
несущуюся полно, всеохватно и мощно...
И мгновенно на бескрайнем поле передо мной закувыркались, выстраиваясь в картинки,
персонажи гигантского космического комикса: служители, наемники и обслуга Синдиката;
могущественный гордый Норувим с ктубой своего предка, Клара Тихонькая и Савва
Белужный с необходимой всем Катастрофой, Эсфирь Диамант с душевным словом... клуб
Фиры Будкиной в полном составе, Галина Шмак с двумя рулонами в обеих руках: версткой
очередного номера газеты и обоями в деликатный цветочек... Ревердатго, с лицом сокрытым в
тумане своей смертной тоски, и Марина с Пушкиным, похожим на официанта из армянского
ресторана, и блаженный старец Авадий, причисленный к лику святых, в потертой куртке
швейной фабрики города Ришон ле-Циона; тут было иудействующее племя из провинции
Гудрон, и отряд снежных людей с Тянь-Шаньского перевала... - я не успевала заглядывать в
лица, узнавать, ахать, кивать, приветствовать... - там были все, все, все, кто хоть раз звонил
мне за эти три года, кого мельком и неосознанно я видела в толпе, - все статисты,
уплывающие на эскалаторах моего метрополитена, все пассажиры раздолбанных моих
поездов... Они выкрикивали в прозрачные пузыри у рта какие-то слова бесшумными голосами
и двигались в затылочек, пристраиваясь в хвост небывалой доселе очереди...
Бесконечная вереница моего народа, моего вселенского народа выстраивалась и восходила
по широкому, как мост, трапу на гигантский корабль, в едином, - без конца и без края, -
трагическом комиксе...
И впереди были трое: папа, с отдельно упакованными в пакет ножками, мой канадский
покойник-однофамилец с размолоченной в кровь блаженно-пьяной рожей, и последний
еврейский ребенок в ночи, ангел с сияющими кудрями...
А за ними перли все десять потерянных колен, восстановленные нашими
департаментами не за страх, а на совесть, подобранные один к одному, - дети, старики и
старухи, идиоты и гении, проходимцы и праведники, пламенные борцы и вороватые пьяницы,
бомжи, академики, плясуны, слесаря... - все, забывшие, кем они были и не подозревающие -
кем станут...
И царственная стая цветных иерусалимских львов сопровождала эту неисчислимую
рать... Вел их огненный ангел-пироман, поджигающий мир в отместку за все его подлости и
безумства, в назидание народам и странам.
И я, блудница забытая, безропотно пристроилась в хвост этой великой очереди.
Легко и дружно мы поднимались по трапу на гигантский корабль, увозящий нас через
Эгейское и Мраморное моря к Земле Обетованной, мы восходили в край, обещанный
абстрактным Богом из вечно недостижимого будущего - своему безумному жестоковыйному
народу, своему забывшему, растерявшему обетование народу, играющему с огнем во все
времена...
Мы восходили в Иерусалим, лежащий на водах текущих и на водах застывших, мы
вплывали в Иерусалим - в Венецию Бога, - по каменным каналам которой текла и текла
жертвенная кровь, омывая подножия золотых львов, стерегущих неумолчный ее, звенящий
прибой...
...Очнулась я на диване в своем кабинете, со звенящей головой, в расстегнутой блузке и с
Машиным, пропитанным нашатырным спиртом, платочком на лице.
- Так. В чем дело? - строго спросила я, садясь и ловя пуговку блузки еще бесплотными
пальцами левой руки.
- Вы грохнулись в обморок, - доложил Костян. - Маша услышала какой-то шум,
вбежала, а вы лежите головой на клавиатуре...
- Дураки, - сказала я сурово, - это обычная медитация...
Они все стояли вокруг меня, растерянные и Испуганные. У Маши в руках была какая-то
папка. Я улыбнулась:
- Ну-ну, спокойно, я еще жива... Маша, что это у тебя?
- Рукопись, - сказала она... - от Кручинера, наложенным платежом, вот: "Мое
высокое Слово"...
Той же ночью мы покидали Россию.
- Э-х, Ильинишна, - приговаривал Слава, подтаскивая чемодан к багажнику, - хоть
обниму вас по случаю, на прощание-то... С такой бабой три года ездил, и кто поверит - чисто
евнух!
В последний раз мы промчались свободной Якиманкой, вылетели на мост, оставили по
левую руку празднично подсвеченный Кремль...
- Постойте! - воскликнула я, - заглянем на минуту в Синдикат!..
- Аты не наелась ли, по уши?.. - недовольно заметил Борис...
- Я забыла вычистить компьютер от разного мусора. Неудобно... Там с "рабочего стола"
надо выкинуть несколько папок... Да это секундное дело, мы успеем.
- Как скажете, Ильинишна...
Слава остановил машину на углу у "Гастронома".
Я вышла и торопливо приблизилась к воротам детского садика. В полной тьме горело
только окно охранника на первом этаже. В нем маячила голова Эдмона, - выходит, дежурил
сегодня он. Я нажала кнопку звонка.
- Кто это? - спросил он грозным окриком ночного стража.
- Эдмон, это я... - торопливо ответила я в микрофон на иврите, полагая, что в темноте
он мог меня не узнать. - Мне нужно к себе на минуту...
- Я не могу пустить тебя, - сказал он, помолчав...
- Ты что, спятил? - осведомилась я, закипая от бешенства.
- Это приказ Шаи... Каденция вашей коллегии сегодня окончена... Мало ли... В случае
чего...
- До двенадцати осталось два часа! - отчеканила я. - И эти два часа - я еще синдик!
Эдмон молчал, видимо, колебался... Он всегда пасовал перед непреложной логикой
факта.
- Да, ты права... - наконец сказал он, - до двенадцати ты еще синдик...
Я пробежала пустыми коридорами детского садика, поднялась на второй этаж, вошла в
свой кабинет, уселась за стол... Глухая ночная тишина объяла меня, заложила уши, повязала
немотой...
Завтра утром сюда, в мой... в свой кабинет должен впервые войти новый глава
департамента Фенечек-Тусовок. Он должен открыть чистую страницу деятельности Синдиката
в России.
Я включила компьютер, мысленно облачилась в броню, передо мной всплыло поле экрана
со знакомой ратью призраков, - и бросилась на их уничтожение.
Первым делом я выкинула все виртуальные конгрессы Гройса, все немыслимые проекты,
все миражи, все дурманящие зазывки, все алчные притязания, все наглые требования и
корыстные надежды...
Я уничтожала призраков, три года грызущих мой мозг, сосущих душу, выпивающих
силу... Я сражалась в ночи, как библейский Иаков, избавляя моего беззащитного пока товарища
от этого муторного наследства. А там уж - пусть набирается мужества, пусть борется сам,
пусть противостоит, обороняется, выдвигает встречную свою рать...
Наконец я споткнулась, - как Иаков, с поврежденной жилой: на экране осталась одна
единственная папка. Называлась она azarya и хранила десятки писем, адресованных мне, лично
мне.
Их необходимо было уничтожить.
Но я медлила, не решаясь направить стрелу и спустить ее с тетивы.
Наугад открыла одно из писем, полученное с полгода назад. Было оно спокойным по тону,
даже элегичным:
"...С годами жизнь отнимает у человека главное - предвкушение.
Предвкушение любви, предвкушение богатства, предвкушение удачи, предвкушение
славы... Она отнимает тот счастливый озноб, пугливое сердцебиение,
мучительно-сладкое преодоление мига, часа, дня - на пути к предвкушаемому... Нет,
Господь милосерден, у человека и в старости могут быть свои подарки. Он и в
старости может быть счастлив, богат, удачлив... И ему дается, дается с годами многое
из того, о чем он мечтал... Господь отнимает только одно... И если ты спросишь меня
- что есть молодость, я отвечу тебе: сладостное и безбрежное предвкушение..."
Слышно было, как от "Гастронома" просигналил Слава... я сидела здесь уже двадцать
минут. Надо было спешить, а я все медлила, глядя в экран...
За три года у меня накопилось около сотни страниц его страстных, сумбурных, скорбных,
гневливых, желчных и нежных писем... Такие разные, все они пронзительно длились на
одинокой ноте, перекрывающей гомон будничных звуков и голосов...
И меня озарило: торопясь, я стала открывать его письма одно за другим, по датам, за все
эти годы, - открывала их, открывала и вытягивала в один файл, в один длинный свиток,
похожий на те пергаментные свитки из шкур не родившихся телят, что по-прежнему, как и
тысячи лет назад, распяливают и дубят, и высушивают, и вычищают круглыми ножами, и
выглаживают, и выбеливают мои упрямые соплеменники, чтобы затем вписать в них
кристально твердой рукою святые пророчества, послания в будущее - неизвестное, всегда
неблагодарное будущее, которое все-таки помнит и передает эти жестокие пророчества дальше,
не меняя ни буквы, выводя их на нежной телячьей коже кристально твердой рукой...
Кристально твердой рукой я вытянула все его письма в одно, отформатировала страницы,
набрала на титуле:
"Послание Азарии, год - 5764"...
Вывела на экран...
Оставила компьютер включенным...
Бросила в аквариум щепотку сухого корма для мальков.
И - вышла из романа...
Шейлот- вопросы (иврит). (Здесь и далее прим. автора.)
Гиюр - обряд перехода в иудейскую веру (иврит).
Изкор- молитва "Вечная Память" (иврит).
"Эль меле рахамим" - молитва "Господь, исполненный милосердия" (иврит).
Миква - ритуальный бассейн для омовений (иврит).
Пуримшпиль - театральное представление, посвященное событиям праздника Пурим (иврит).
Азов - оставь, брось! (иврит)
Шофар - ритуальный рог, в который трубят в Судный день (иврит).
7
Дина Ильинична Рубина: "Синдикат"
Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru
Закладка в соц.сетях
