Жанр: Драма
Синдикат
...да никакого интереса...
И далее Миша с удовольствием говорил уже вовсе непонятное о потерянных
коленах с точки зрения Кабалы: мол Творец, дабы проявиться в своих созданиях,
распространился в десяти свойствах, создав лестницу Его постижения...
Я зевнула и выключила телевизор.
...На другой день, перед выступлением, - а Маша сняла зал на пятьсот мест, и он
- как обещает она - будет полным, - меня везут в резиденцию - местное
отделение Синдиката. Это непременная часть визита. Каждый синдик считает своим
долгом похвастаться перед москвичами своим хозяйством. Как правило, у всех
действительно прекрасные офисы. И только мы в Москве продолжаем сидеть в своем
оборонном детском садике.
Мы проходим анфиладой каких-то просторных помещений, все встают,
вытягиваются, и - не скажу, что падают ниц, но впечатление такое, что весьма к
этому близки. Пройдя мимо подчиненного, Маша вполголоса комментирует,
представляет, рекомендует:
- Рая Фирман, весит 20 кеге в тапочках, но баба хорошая.
- Фима Крутик, хороший парень, еврейская душа, жлоб, работал вышибалой в
пабе в Израиле...
И на ходу, чуть притормозив:
- Рая, как папа?
Рая, одесским зачином:
- Ой, он опять хочет кого-то в дом... Я говорю, - папа, ты приведешь шиксу,
она отсудит квартиру, ты кончишь на скамейке... Вчера соседка завела к нему свою
сестру, Клаву, хорошую женщину... Так он поставил пластинку, "Аидише мамэ",
сидит, плачет... Говорит - Клава, а почему вы не плачете? - А почему я должна
плакать? - Если вы не плачете как я, вы - антисемитка, Клава... Она обиделась и
ушла. Так шо он уже обратно свободный мужчина...
...Разумеется, мне "показывают Одессу" по полной программе: Дюк...
лестница... Приморский бульвар... Какой-то пожилой господин, приветственно
машущий из окна угловой гостиницы.
- Сеня Бужерович... - говорит Маша, посылая тому воздушный поцелуй... -
Приехал в Израиль лет тридцать назад, валялся на скамейках в парке - ночевал там,
больше негде было. Потом - без паузы - стал адвокатом, не зная иврита, и не узнав
его никогда. Он нашел нишу: права инвалидов войны. Посадил писать прошения
старого еврея из Польши, и дело пошло... Довольно быстро на моих глазах
разбогател. Когда встречал меня на улице, кричал: - "Люба моя! Зайди в контору!"
Он был писаный красавец. Сейчас ему 75, он и сейчас интересный мужчина со
слуховым аппаратом. Регулярно приезжает в Одессу, - ты видела эту гостиницу?
Одна из самых дорогих... - много жертвует, ставит памятники. Привозит старых
евреев-одесситов с Брайтона, из Филадельфии, из Балтимора...
...На Дерибасовской мальчик лет 17-ти, с фотоаппаратом и каким-то зверьком в
руках, кричит нам:
- Молодые люди, обратите внимание! Секунда времени и память на всю жизнь!
Мы подходим. Это шиншилка, юркая, пепельно-серая, теплая...
Он мне:
- Вы знаете, сколько таких вам нужно на шубку?
И мы торжественно снимаемся с шиншилкой на фоне памятника Утесову.
Наутро водитель Жора, бывший судовой механик, заезжает за мною и - так
Маша велела! - на прощание делает мне круг по Одессе. Со мной он говорит много,
охотно и откровенно, - вероятно, чувствует во мне это нежелание начальствовать.
Очень самостоятельные суждения. Своеобразная лексика. Говорит не "развалили
Союз", а "разваляли". Мы совершаем круг по центру Одессы, по Молдаванке -
темной и облезлой, мимо синагоги Бродского, некогда великолепной, а ныне тусклой
и серой, - сейчас там городской архив... Наконец Жора привозит меня к какому-то
скверу. Сюда, говорит торжественно, с соответствующим накатанным выражением
лица, - в войну евреев сгоняли и отсюда увозили в разные гетто...
Интересно: когда подобные места мне показывают чужие и рассказывают о
происходившем здесь, - возможно, действительно, сочувствуя, - я не ощущаю
ничего, я - камень, скорлупа моллюска, скрывающая свое пульсирующее нутро.
(Так было в Лейпциге, где милая женщина, редактор моей книги на немецком,
показывала мне памятник на месте сожженной синагоги: высокий подиум, на котором
рядами стояли привинченные к бетону стулья, просто - пустые металлические
стулья.
Я вежливо слушала, спокойно смотрела.
Вечером, оставшись одна в номере гостиницы, вспомнила ряды этих пустых
стульев и вдруг расплакалась, - жалея, что не позволила себе сесть и посидеть на
одном из них).
...Напоследок - ожидание вылета в VIP-зале, в котором сидим только я и еще
одна пара: молодой человек, тот самый, что летел сюда со мною, так желал припасть к
родной земле и так скоро, как выяснилось, вновь ее покидал, и юная с ним,
длинноногая спутница.
Он кричал кому-то в мобильник: - ну, короче, нас тут обыскивают, и типа
допрос снимают... Сейчас заломят-поведут... Все, короче, - целую в десны!!!"
глава двадцать шестая. "...и колеблются основы земли"
На элитарную телепередачу "Ультра-литература" Марина явилась веселая,
раскованная, - как всегда. После долгой прогулки по летней зеленой Москве. Конечно же,
опоздала, поэтому сразу ее усадили гримироваться. Зашел ведущий, Кирильцев, предупредил:
- Мы с тобой поговорим о Войновиче.
Не отрывая взгляда от зеркала, Марина сказала легко, через плечо:
- А я его не читала.
Повисла пауза, как пишут в подобных случаях. Все окоченели - редактора, гример,
операторы и осветители...
- Как?! Вы не читали Войновича?
- А что там? - доброжелательно спросила Марина, - ну-ка, расскажите мне
быстренько, - о чем там, кто там герой? Сделайте мне ресницы подлиннее...
- Ну... как же... Ты что, не читала "Чонкина"? - спросил великолепный Кирильцев.
- Нет, а что? Ну, давайте, расскажите мне по-быстрому, а я всегда готова поддержать
разговор... Мы что, передачу о Войновиче делаем? Я могу. Там - когда происходит? Война?
Какая? Про что? Да вы, друзья мои, сами ничего не знаете... Забыли уже... Сделайте мне тогда
румянец во всю щеку!
- Ну, там он хохмит... - наконец выдавила помощник режиссера Ира.
- Ага, это что, - нечто среднее между "Василием Теркиным" и "Приключениями
Швейка"?
- Да нет... - с досадой проговорил Кирильцев. - Девочки, принесите энциклопедию...
Пока Марине делали начес и пудрили нос, кто-то приволок энциклопедию, нервно, всей
группой, искали нужную страницу, наконец открыли ее и прочли, что знаменитый роман
Владимира Войновича "Чонкин" по литературному своему исполнению представляет нечто
среднее между "Теркиным" и "Приключениями Швейка"...
Я в это время сидела на террасе кафе, в скверике перед консерваторией, где мы
договорились встретиться. Большая Никитская улица - плотная, неширокая, очень
по-столичному насыщенная, кипела пешеходами, машинами, велосипедистами.
Я пила чай без сахара и разглядывала купол церкви наискосок напротив - звездчатый,
как елочная игрушка... И думала о том, что торцы старых домов - желтые, осыпающиеся
известкой и осколками красных кирпичей, - на всех этих Масловках, Мясницких, Пятницких,
Ордынках, - разоблачают тайны квартир. Словно разрезали дом гигантским ножом, а на срезе
- окна не вровень, а вразнобой, одно выше, другое ниже... как разбросанные по столу карты...
За соседним столиком сидела целая компания.
Женщина, по виду японка, обернулась и спросила у приблизившейся к ним девушки в
длинном черном, явно концертном платье... - ...Отыграла?!
Мне одного взгляда на нее, на этот багровый желвак слева на шее достаточно было, чтобы
определить - на каком инструменте она "отыграла". Родимый знак скрипачей, родимое
уродство цеха... Девушка была хрупкой, черноволосой, очень красивой, несколько сутулой.
Облокотившись на перила террасы, она тихо и освобожденно улыбалась, положив щеку на сгиб
локтя. Несколько минут что-то неразборчиво для меня они обсуждали, я не прислушивалась...
Странно, что и спустя двадцать пять лет после расставания с моим ремеслом, все это -
всех этих людей, бурлящую и бубнящую музыку из окон, я до сих пор воспринимала как свою
братву, своих людей, мой цех...
Наконец явилась Марина, и мир вокруг, - как обычно, - сразу удвоился, расцветился,
раздался и одновременно - как под линзой - выпер, - мы стали спускаться вниз по улице, и
сразу перед нами, за нами и вокруг нас закружились сумасшедшие старухи и бомжи,
замелькали по правому и левому борту "кислотные", как говорят теперь, юнцы и юницы с
оголтелыми физиономиями.
Первой - набежала, как волна, растрепанная баба в шароварах из материи в турецкий
огурец.
- Вы не знаете где акции? - тревожно-умоляюще воскликнула она. - Где здесь
продажа акций?
И не дожидаясь растерянного нашего ответа, устремилась дальше. На углу висела реклама
"Продажа..." - но не акций, а авиабилетов. Кстати, за углом, на Большой Никитской, к дверям
одной забегаловки вынесли треногу, на которой было-таки вывешено: "Акция - Японский
ланч". Но и это была, скорее всего, не та акция. Улица кренилась, растягивалась и строила
рожи, как в кривых зеркалах.
Это проверенный эффект: просто мы с Мариной вышли на охоту. И весь мир
подготовился, выстроился, расселся на лучших, передних местах - поглазеть на нас вволю, -
мир безошибочно чувствует клоунов.
Словом, мы шли, а они так и сигали мимо - по одиночке, парами и стайками, словно
просились на страницы ненаписанных еще книг. Мелькнула старуха в каракулевой шубе - это
в сентябре-то! Потом сзади, с громкими криками: - Скотина, скотина еврей Кац, - ты такой
же мэр, как я пьяная! - с нами поравнялась и обогнала нас совершенно пьяная, на опухших
старых ногах, с седой стрижкой учительницы младших классов на пенсии (а может быть, она и
была учительницей младших классов на пенсии?) фурия. Затем проскакала девица в колготках,
алых, как вечерняя заря перед дождем...
Неожиданно по правому борту возникла ослепительная витрина очень дорогого магазина
ковров; Марина толкнула дверь и затянула меня внутрь.
На полу и на стенах красовались персидские ковры авторской работы - ни одного
повторения, каждый тысяч по пять, по семь "зеленых". И как бывает в таких
никчемно-роскошных бутиках, - к нам сразу устремились трое предупредительных молодых
людей, до той поры в полной нирване блуждающих средь ковров, как юные восточные принцы
по дворцу падишаха.
Мы немедленно подхватили "оп-ля!", - Марина предъявила свой бессрочный пропуск в
колумбарий Ваганьковского кладбища, молодые люди уставились в него, переглянулись и
растерянно посторонились... Мы ринулись в просторы радужного ворса, всячески показывая,
что не прочь подыскать штуку-другую вот этих вот, - для своих загородных вилл...
Марина остановилась над стопой волшебных ковров-самолетов, расстеленных на полу,
принялась ахать, припадать к ним, как мусульманин в молитвенном трансе, нежно гладить ворс
и объяснять мальчикам - сколько тут узелков в узоре, и какая техника, и как достигается такой
размытый нежный цвет, - мол, ковры моют в семи водах, - ну, и прочие глупости.
Мальчики тоже опустились на корточки и, стремясь понравиться таким тонким
ценителям, стали заворачивать ковры, как блины, один на другой, - чтобы показать расцветку
еще одного, и еще одного... и вот, еще того, что под ним... А уж вот этого-то!.. И после
каждого такого заворота, когда распахивалась нежно-палевая с бирюзой, или сине-бордовая, с
райскими птицами, или кремово-розовая, с алым медальоном, тканая гладь, мы с Мариной
долю секунды держали паузу, потом издавали протяжный стон, волнующе-восторженный
вопль; то вскакивали и отбегали на шаг-другой, как живописец, оценивающий положенный на
холст мазок, то вновь опускались на карачки, как мусульмане на хадже, припадали ладонями к
нежной щетинке, к шелковым разводам, охали, томно вздыхали, закатывали глаза, качали
головами, помавали руками...
Наши плутовские физиономии профессиональных коверных озарялись все новыми и
новыми отсветами райских узоров на павлиньих хвостах...
- Вот, пожалуй, этот - в залу... - говорила мне Марина громким полушепотом...
- Нет, - возражала я горячо, - в залу больше подходит малиновый с колокольцами. А
тот, с розовыми фазанами, - в кабинет...
Кажется, если б в момент распростертого нашего восторга один из ковров поднялся вдруг
в воздух, унося нас обеих к чертовой матери, мальчики совсем бы не удивились.
В завершение заложив еще один вираж по этому зачарованному царству радужного ворса,
в котором, разумеется, никогда ничего не собирались покупать, и самым величавым образом
распрощавшись с юнцами, две моложавые дамы - престарелые опытные комедиантки, -
отчалили в дальнейший круиз по Тверскому бульвару...
Ежегодный грандиозный Слет синдиков в этом году начальство собрало в Минске. Это
была старая добрая традиция - свезти в какой-нибудь недурственный отель все коллегии из
стран бывшего СССР, ухнув на трехдневные бдения, обеды, экскурсии и банкеты страшные,
непредставимые деньжищи...
Первое время я, со свойственной мне убогой мелкой хозяйственностью, пыталась
выяснить у Яши - зачем Синдикату такие гигантские траты и почему бы не потратить деньги
толково, с пользой для дела. Отвлекаясь от какого-нибудь докладчика, который открывал
новые, неизвестные мне доселе данные, я снова и снова приставала к нему с идиотскими
вопросами:
- Ты слышал? - в странах Азии и Кавказа проживают 50 тысяч имеющих мандат на
Восхождение. - Я придвигала к себе калькулятор и - нерадивая ученица Маши! -
принималась по нему щелкать... - Все, работающие там синдики, получают за год около
полумиллиона зарплаты. Если разделить эту сумму на каждого, проживающего там
потенциального восходящего, получим около 10 тыс. долларов на человека. Дайте людям эти
деньги, и они немедленно помчатся покупать билеты на самолет. Почему это не делается?
- Неинтересно же, - объяснял мне Яша. - Пропадает элемент игры.
К тому времени я уже привыкла проплывать мимо этих многочасовых заседаний в
огромных аудиториях гостиничных комплексов, пропуская мимо ушей отчеты, доклады
контролеров, перспективные планы и прочие заморочки, не имеющие к нашей работе в Москве
никакого отношения... Обычно мы сидели рядом с Яшей, тихо переписываясь и шепотом
обсуждая разные вопросы. Я даже не заглядывала в листочек программы.
- ...Погоди, - сказал вдруг Яша, прослеживая взглядом фигуру высокого, седого
неприбранного с виду человека, идущего к кафедре. - Знаешь, кто это? Профессор Гедалья
Бакст - эколог, демограф...
- Ну, это совсем худо. Все экологи и демографы страшно портят настроение.
- Этот - классный мужик! Он читал у нас на курсе... - и отмахнулся. - Погоди,
потом... Сейчас он всем вломит, мало не покажется...
Действительно, профессор Бакст начал свое выступление с места в карьер, сразу же
посадив двух предыдущих докладчиков пренебрежительным замечанием о полной их
неспособности оценить ситуацию в стране. Говорил он грубости рявкающим тенором, не
заботясь о выражениях, неприлично тыча пальцем в зал, попеременно в каждого из
начальников:
- ...Бедуины покупают себе арабских женщин в Газе, их роды записывают как роды
законной бедуинской жены, - она приезжает рожать с документами той, после чего весь
обширный клан получает денежное пособие от государства Израиль на всех этих детей! И
никто из врачей не удосужится проверить компьютер и убедиться, что некая жена бедуина в
этом году родила уже четыре раза! Сядьте и проверьте базы данных в Институте национального
страхования! Я проверял, глаза мои лезли на лоб: сотрудники этого института, мои приятели,
ухмыляясь, рассказывают, как анекдот, о некоем покойном ныне бедуине, чья разветвленная
семья уже без него самого стоит государству Израиль 60 тысяч шекелей ежемесячно!!! А я,
осел, плачу из своего кармана налог на эту семейку!
Он выкрикивал, как пророк Исайя, грозные обвинения, предрекая, - как и положено
пророку, - скорый апокалипсис. Его интонации, его грубость и почти физически ощущаемая
душевная боль так мне кого-то напоминали!..
- За последние два месяца 70 тысяч арабов из окрестных сел, узнав о строительстве
защитной стены от террора, мгновенно перебрались в Восточный Иерусалим! Как вам нравится
эта демографическая динамика?! А иностранные рабочие?! В Израиле триста тысяч
иностранных рабочих, и сейчас уже ясно, что они никуда не уедут! У них уже родились здесь
дети, чей родной язык - иврит! Они учатся в гимназии Бялика!!! И главное, все эти дети хотят
пить, а воды не становится больше! Можно только представить, что будет через двадцать лет с
водой, воздухом, окружающей средой, наконец! С геологическим слоем... впрочем, мне лично
уже будет все равно, к тому времени я сам стану геологическим слоем!!!
Черт возьми, думала я, а может, он и есть - Азария? Может, он взял себе это имя, чтобы
анонимно высказать все, что думает обо всех этих людях, о стране, о своих соплеменниках? Но
- почему все это - мне? Что же я могу? Я-то? Что я могу?!
В холле гостиницы "Минск" выступал дуэт: арфистка аккомпанировала певцу - совсем
юному мальчику. У него был прекрасный тенор, и это очень шло к его внешности скворца - с
острым клювиком, круглыми глазами, медленно закрывающимися пленкой, к белой сорочке на
выпуклой грудке. Он пел "Санта Лючию", улыбаясь, поводя клювиком...
...После ужина, заскучав, Яша спустился в бар... Из компании девочек,
подкарауливающих клиента, к нему за стол подсела высокая, тонкая, явно за тридцать,
женщина. В былые времена он легко шел на подобные приключения, которые часто
перерастали в полуприятельские связи... Но здесь, под недреманным оком главы департамента
Бдительности, он обязан был хранить кристальную верность делу Восхождения.
Но не мог же он турнуть даму, подсевшую к нему за стол... К тому же черты лица этой,
остервенелой на вид, брюнетки, наводили на мысль о возможном у нее наличии мандата на
Восхождение... Яша оглянулся и, конечно же, увидел за стойкой бара Эдмона, равнодушно
поглядывающего на него сквозь высокий бокал с каким-то безалкогольным коктейлем.
И он разозлился. Заказал даме пятьдесят коньяка. Хрен с ними, скажет потом, что
проводил беседу с потенциальным восходящим...
Она, как это ни странно, вела себя довольно вызывающе для курочки, которая хочет
залучить петушка... Он все понял, когда, так же вызывающе, она объявила, что сама
получеченка, полуосетинка. Подрабатывает здесь. Дома - муж, сын. Дома, конечно, не знают,
чем она здесь занимается. Яша поставил ей еще коньяку, и она стала откровеннее.
Яша умел разговаривать с этими птичками просто потому, что никогда не считал их ниже
себя, потому, что встречал среди них отличных девок - душевных, надежных, потому, что
понимал их, и часто нанимал - позировать. Это было вечное сочувствие художника к
полуголодной шлюшке-модели...
Выпив вторую рюмку, она потеплела лицом, глаза оживились... Стала рассказывать: вот
так и живет здесь.
- Прямо здесь, в отеле? - спросил Яша.
Да, прямо здесь. Мазу держит милиция. В день она платит милиционеру 50 долларов и за
номер в гостинице - 50. Итого, вынь да положь сотню в день. Вот вчера, говорит, был пустой
день. Ну, потеряла сотню. А позавчера заработала 300. Минус сотня, двести - чистый
заработок. А заработать ей нужно 5 тыщ. Две у нее уже есть.
- Почему именно пять тысяч? - спросил Яша.
- Дом для сына строю, - ответила она. - У нас там примерно эти деньги нужны на
дом...
Она поинтересовалась - откуда Яша, он сказал - из Питера. Правила департамента
Бдительности он знал неплохо. На Эдмона не оборачивался, просто спиной чувствовал, что
уже оба они - и Шая тоже, - торчали у выхода, на случай, если Яакова заманят и
вознамерятся брать в заложники...
Яша заказал рыбный салат на двоих, еще по пятьдесят коньяку, они с Анджелой выпили
(имя она, конечно, придумала...), он стал расспрашивать о жизни там у нее, дома... о событиях
последнего времени.
Она сказала:
- Зря сунулись в Афганистан. Не надо затеваться с исламом. Плохо будет. Не стоит
трогать ислам!
Яша, все еще помня правила Бдительности, осторожно заметил что-то о методах ведения
войны мусульманами, об их излюбленной манере - резать головы пленным гяурам.
- Так мы же сначала предлагаем принять ислам! - запальчиво возразила она.
- А вот ты, - спросил Яша, - если б тебе предложили христианство принять, - ты как,
согласилась бы?
Она искренне удивилась:
- Конечно! Можно согласиться, а потом опять молиться своему богу. Жизнь же дороже!
А если ты такой дурак, что тебе жизнь недорога, так поделом тебе: голова с плеч!
Потом она уже прилично захмелела, стала слишком громко рассказывать о своей жизни,
жаловаться, убеждать Яшу подняться в номер. Он оглянулся на входную дверь. Стоят...
Маячат...
- Нет, детка... - вздохнул он... - Ты не гляди, что я такой здоровущий на вид... Я
знаешь какой больной... Ужас!
И она смирилась с убытком на этот вечер. Яша еще поставил рюмочку, решив, что насрать
ему на этих героев там, за дверью... Слушал сбивчивый рассказ неюной женщины о жизни в
бывшей республике Союза ССР... Вот, говорила она, вот до чего вы, русские, нас довели...
И когда, назло стоящей в сторонке нашей хунте, он проводил ее до лифта, напоследок
она сказала ему:
- Я рада, что наконец-то нашла такого русского, чтобы высказать ему в лицо все, что о
вас думаю!
...В холле все еще пел скворец под аккомпанемент арфистки. Даже сидя, та выглядела
высокой: спина натянута, как струна. Ладонью она успокаивала струны арфы... Странно,
подумал Яша, за всю свою жизнь ни разу не встречал некрасивой арфистки. Все они были
хрупкими и статными одновременно, со строгим лицом и сильными руками старательной
прачки...
Microsoft Word, рабочий стол,
папка rossia, файл sindikat
"...непременный "экшн" любого гранд-слета синдиков, где бы тот ни проходил
- торжественная Церемония поминовения жертв.
Это удобно: наша история в середине двадцатого столетия сложилась таким
образом, что чуть ли не в каждом лесу вы наткнетесь на какое-нибудь кучное
захоронение от десяти - чего там мелочиться! - до ста, а то и больше тысяч народу.
Так что гранд-слет можно назначать, вслепую ткнув пальцем в карту...
В Минске это знаменитая "Яма" - нечто вроде киевского Бабьего Яра.
Нет ничего более унылого, более для меня принужденного, чем эти церемонии.
Сентябрь, слякотный, мелко моросящий дождем день, чиновные бонзы Синдиката;
впереди и позади автобусов - нанятый эскорт милицейских машин; казенные венки,
фальшивящий хор девочек местной еврейской школы; высотный жилой дом, так
буднично, так пошло громоздящийся на краю ямы, и несколько жителей, с
любопытством глядящих из окон на толпу евреев внизу.
Все было собрано, все согнано так, чтобы и эта церемония прошла обыденно и
сухо, как все вообще человеческие церемонии с установленным каноном.
Но вышел рарвин, стал читать простуженным голосом "Изкор" , потом "Эль
меле рахамим" , девочки запели слабыми голосами какую-то молитву, и - готово
дело: все это замкнуло во мне мгновенно хороводом желтых листьев в сером тяжелом
небе, отчаянным, страстным, обморочным порывом любви ко всем этим моим
братьям и сестрам - и тем, кто упал здесь под головокружительной каруселью голых
ветвей, и тем, кто стоял сейчас, бормоча "Амен" перед лицом полной неизвестности в
самом ближайшем будущем...
И горло сжалось от безнадежной этой, обреченной любви.
Что это? Что это? Откуда это во мне, к чему, и когда все это кончится?.."
Из Минска вернулась я вечером, и хоть очень устала, сразу полезла под душ. Все-таки
вода лечит, производит, как в старину говорили, - умягчение злых сердец...
Потом долго сушила волосы, и крики поначалу не слышала из-за ровного гудения фена...
И только когда Борис заколотил в дверь ванной кулаком, я испуганно выдернула штепсель из
розетки.
- Мама!!! Выходи!!! - кричали они оба. - Горим!!!
Я выскочила - в халате на голое тело, босая... Дверь на лестничную клетку была
распахнута, оттуда в квартиру валил едкий вонючий дым. Борис набросил на меня плащ, я
поймала ногами какие-то его сандалии, Ева схватила бело-голубую тряпицу своего флага...
Втроем мы скатились вниз по лестнице, вылетели из подъезда. Там уже толпились соседи из
всех подъездов, стояла пожарная машина... - знакомая, в общем, картинка...
- Гос-ссподи!!! Кончится это когда-нибудь?! - надрывно крикнула рядом со мною
соседка с третьего этажа, та самая, с которой я столкнулась в лифте в первые дни. Все мы
стояли, в чем придется. Дочь, обернутая в свой штопанный израильский флаг, тряслась мелкой
дрожью рядом...
- Вон он!!! Во-о-он!
- Где?! - вскрикнуло несколько голосов.
- Где?! Где?!
- Да вон побежал, вон, за углом!
Несколько мужчин бросились куда-то за угол, где рядом с клиникой
"Дента-вита-престиж" всегда стояло множество машин... Но вскоре вернулись ни с чем...
Мерзкий мальчонка опять улизнул...
Часа через полтора нам позволили войти в дом. На месте лифта зияла черная дыра,
прогорела насквозь вся шахта. Я дрожала от холода и явно уже простудилась, - иначе меня
невозможно было бы загнать в эту смердящую душегубку. Измазанные летающей в подъезде
гарью, мы поднялись к себе, раскрыли все окна и двери...
Зазвонил телефон.
- Возьми трубку! - крикнула я дочери из ванной. - Только глянь на определитель.
- Мама, тебя...
Я подошла. Это был певец из Нью-Йорка, Фима Долгинцев, исполнитель идишских песен,
он должен был на днях выступать в Москве на нашем концерте, посвященном еврейскому
Новому году.
- Миленькая... дорогая... - проговорил он каким-то странным, насморочным
голосом. - Вы понимаете, что я не смогу вылететь...
- А что случилось, Фима?! - воскликнула я. - Вы заболели?
- А вы разве еще не знаете? - спросил он, словно в обмороке. - Включите
телевизор. - И повесил трубку.
Я включила телевизор и попала на кадры одного из тех тупых боевиков, снимаемых в
студиях на макетах, которыми уже объелись даже подростки: в башню небоскреба на полном
ходу врезался самолет и пробуравливал ее насквозь, так что от башни, как от торта, отваливался
аппетитный кусок и валился вниз с хвостом чернобурки... Я принялась скакать по каналам,
пытаясь хоть где-то поймать новостную передачу. Но повсюду почему-то гоняли именно этот
идиотский боевик...
Когда-нибудь они доиграются со своими апокал
...Закладка в соц.сетях
