Жанр: Драма
Синдикат
..., узнал меня, улыбнулся приветственно и удивленно. Кажется, он удивился тому, что
увидел меня здесь, гораздо больше, чем я - при виде его.
- Привет, что здесь происходит? - спросил он, подходя. - Ничего не могу понять...
- Да так, - сказала я, - дурацкая пиар-акция одной газеты... А сейчас мне нужно
проиграть 25 долларов, и я не знаю - как. Ты знаешь, как играть?
Он резко оживился. Поволок меня к столам, стал объяснять разницу между блэк-джеком и
"пай гау покером"... Наконец, придя в отчаяние от моей тупости и всегдашней апатии в любых
играх, просто сыграл за меня, и выиграл двадцать долларов.
- Отлично, - сказала я, - пойдем, пропьем...
- Как?! - воскликнул он. - Ты не станешь играть дальше?!
- Да на черта же мне?
- Ты что... ты что, выиграв, вот так просто уйдешь?!
Джеки невозможно было узнать. Черты лица его заострились, как-то сконцентрировались
в одно, упорное выражение немедленного достижения близкой мелкой цели. Такое выражение
в детстве появлялось на лице моего сына, когда он ставил задачу выколотить из меня
мороженое любой ценой.
Голубые, всегда улыбчивые глаза парня налились красным, по лбу бежали две блестящие
дорожки.
- А ты здесь - что, сидишь все свободное время? - тихо спросила я.
- Я? Нет-нет, что ты... - он смутился, выдал короткий смешок... как-то неловко потер
ладони... - Просто... Просто сегодня меня Эсфирь обыграла подчистую, ну, я и подумал...
- Фира Ватник? - удивилась я. - Она здесь бывает?
- О, - он усмехнулся, - вот эта женщина как раз и есть настоящий профи...
Я смотрела в жалкое и напряженно улыбающееся лицо Джеки, пытаясь связать, вернее,
развязать множество нитей, опутывающих здешнее мое существование.
- Да на каком же языке вы с ней общаетесь? - спросила я. - На английском?
- Ну, язык... - пробормотал он... - Это не главное... А числительные... - да,
числительные на английском... Слушай, - он оживился, смущенно-ласково уставился на
меня. - Не могла бы ты одолжить мне эти выигранные деньги? А я, если повезет, верну тебе
завтра вдвое?
- Джеки... - сказала я мягко. - Мне не жалко, бери, вот... Но, послушай... я советую
все же тебе уйти.
Почему-то он напоминал мне одного из пингвинов там, за стеклом, в фойе второго этажа,
одного из этих бывших аристократов, проигравшихся в пух и прах, облаченных в грязные
сальные зипуны...
- Конечно, конечно! - воскликнул он, вытягивая деньги из моей руки. - Я тебе верну,
верну, вот, завтра, наверное, или послезавтра... - но отбежав на несколько шагов, вернулся и,
вглядываясь в мое лицо, сказал, улыбаясь и часто сглатывая:
- Но ты же... понимаешь, что это случайность, что я сегодня здесь? Ты не станешь
докладывать Клавдию?.. Я ведь на самом деле никогда этим не увлекался...
Не-ет, это все не для меня, не-е-т... И ответственность, которую я несу... Огромные
средства организации...
Я отвернулась, мне стало неприятно, тошно, словно нечаянно я подглядела его в
интимнейшую и тяжелую минуту жизни...
Из противоположного конца зала ко мне устремилась Марина, как всегда - улыбаясь
всем вокруг нежно и изумленно и никого не узнавая... И мы с ней стали пробираться к
выходу...
Через пять минут мы ехали в метро по направлению к Коломенскому. И вскоре, сросшись
боками в толпе, возносились на эскалаторе. В брюхе ее рюкзачка постукивали друг о друга
ролики...
...Уже зацвела вишня - зыбким белым цветом; махровыми хлопьями цветов была
облеплена груша, только-только пошла сирень выгладывать темно-фиолетовыми,
полузакрытыми гроздьями. Мы шли вдоль каких-то чудом сохранившихся плетней бывших
деревенских садов, мимо ровных посадок деревьев старого монастырского сада.
Был солнечный ветреный день. Мы спустились по деревянному мостику вниз, к оврагу.
На перилах его, среди вырезанных имен и дат, среди банальных "здесь были", попалось вдруг
умоляющее: "Наташка, люби!.." и вдруг: "Хороший был сегодня день...".
И мы с Мариной заговорили об этой неискоренимой жажде человека остановить мир,
запечатлеть минуту, миг, об этой тоске и страсти, и счастье и догадке, что ничего никуда не
девается, оно остается, - а вот, как, какими путями и способами это оставшееся оприходовать,
сохранить, в каких запасниках, какими бегущими ловчими знаками? Мы говорили о том, какое
это счастье - уметь остановить мир словами, записанными на бумаге, и какие мы счастливые,
что нам отпущено это мастеровое умение, этот знак цеха сторожей времени...
Прошли маленькими искусственными водоемами, поднялись к собору, похожему на
космический корабль на старте. Его покрасили в белый цвет. Марина, отрочество и юность
прожившая в этих краях, стала рассказывать о своих школьных бешеных годах, о том, как в
девятом, десятом классе убегала с собакой сюда поздно ночью: зима, снег и - сквозь арку
ворот на черном звездном заднике неба - эта церковь, уносящаяся ввысь...
- Посиди, - сказала она, - вот тут, на скамеечке... А я прокачусь с ветерком.
Она надела ролики, и с полчаса я сидела, провожая глазами проносящуюся мимо Марину,
ощущая этот редкий день как физически прощупываемые границы счастья, блаженный привал
в моем длинном пути, небольшой костерок на стоянке, в пути моего бесцельного и
бесконечного восхождения...
Потом мы возвращались в полуночном вагоне метро: грохот, лязг, колыхание вагона...
Все, без исключения, считанные пассажиры этого вагона были ненормальными. И огромный,
застывший дядька - мясистой рукой он держался за поручень, с большого пальца свисала
тяжелая связка ключей, которая от движения поезда тяжело моталась. Во всей его неподвижной
фигуре двигались только глаза и эта связка ключей.
Напротив него копошились двое пьяных. Один явный кавказец - жгуче черный, с
большим почему-то крестом в расстегнутой рубашке. Едва войдя, он завалился на скамейку -
спать. И от каждого рывка сползал на пол. Опять взбирался на сиденье, и через минуту
очухивался на полу. Другой обеими руками, как ребенка, держал изумительной красоты
грязного щенка коккер-спаниеля, время от времени роняя его на пол, шатаясь, опускаясь на
задницу рядом со щенком, снова заграбастывая его в объятия... Девушка на противоположной
скамье, в неестественно, пронзительного цвета, бронзовой кофточке, смотрела на них, не
отводя взгляда. Странно улыбаясь, на ощупь она медленно перелистывала страницы книги,
лежащей на коленях...
Было ощущение, что души всех этих людей, их слепые пьяные души от рывков вагона
вываливаются из тел и ощупью пытаются влезть обратно, сослепу промахиваясь, не сразу
попадая в тела...
- Видишь, как хорошо, что я вытаскиваю тебя гулять без охраны, - довольно
проговорила Марина. - А то ты совсем не познакомишься с нашим народом.
Она достала из рюкзака какую-то небольшую штуковину, обшитую телесного цвета
тряпочкой, смутно непристойную, как отрубленная деталь фаллического культа, объявила, что
это - нос Пушкина, что они с Леней делают для выставки в Гамбурге новую инсталляцию, в
которой присутствует кукла великого поэта, - в данный момент она должна закончить нос.
- ...и сегодня я поняла - каким он должен быть, - сказала Марина.
- Каким же?
- А вот таким, как этот шимпанзе в "Голубой мантии"... С цепью на шее... Он ведь в
нашем народе никогда не гулял сам по себе...
Словом, она достала этот обрубок с болтающимися, не пришитыми ноздрями, что-то там
соединила, обтянула, показала - как будет.
- Узнаешь материю? - спросила она. - Нет? Балда, это ж твои старые летние брюки,
помнишь, ты мне оставила их перед отъездом в 90-м...
- А почему у Поэта две горбинки? - спросила я. - Что за вольность?
- Такой нос, - пояснила Марина и воткнула иголку в тряпичную переносицу, делая
новый стежок...
глава двадцатая. Горящий бассейн "Пантелеева"
Растерянный и даже потрясенный Яша бродил по разгромленному "Пантелееву" в
сопровождении директора этого несчастного заведения - Николай Палыча - простого
радушного человека, всегда приветливо улыбавшегося любой группе, привезенной на любой
семинар. Сейчас он перешагивал через кучи мусора на полу, выломанные паркетины,
валявшиеся повсюду дохлые презервативы... Вокруг громоздились кровати, поставленные на
попа или сложенные шалашом...
Группа "Юных стражей Сиона" произвела страшные разрушения в и без того гнусном,
бардачном "Пантелеево".
Основным плюсом холодного "Пантелеева", с его ржавыми трубами, щербатым кафелем
пола, облезлым паркетом, облупленными подоконниками и прочими приметами нашего
счастливого детства, - была кошерная кухня. Это - если кто не знает, - предприятие
хлопотное, трудоемкое, да и недешевое. Так что до всего остального - скажем, до
нормального ремонта или какой-никакой побелки, - руки у администрации "Пантелеева"
просто не доходили...
Лаковая мебель шестидесятых годов прошлого столетия, червленые проказой зеркала в
номерах и протекающие - над кошерной столовой - потолки, вкупе с потрескавшимся и
разбитым асфальтом на заросших крапивой аллеях, встречали все новые и новые группы
потенциальных восходящих.
- Что, что можно делать на этих кроватях?! - убито повторял директор, - Это какой-то
одесский погром!
Яша подавленно молчал. Не мог же он объяснить, что наделали все это как раз потомки
тех, кого громили в Одессе...
Этот приют убогого чухонца не пустовал никогда. В "Пантелеево" проводили свои
семинары Изя Коваль, Миша Панчер и бедный Яша, которого обязали заполнять "Пантелеево"
дважды в месяц, по выходным. Он проводил там семейные семинары для готовых взойти.
Дважды в месяц проводил свои молодежные семинары еврейских лидеров Миша Панчер. Они
чередовались. И Яша, разместив почтенные семьи по номерам, вынужден был выслушивать
жалобные стенания администрации "Пантелеева", вкусившей на прошлой неделе утехи
молодежных лидеров.
- Пойдемте, я покажу вам кое-что еще... - вздохнув, проговорил директор и повел Яшу
на воздух, в парк, некогда уютный и густой... Они прошли заросшими бурьяном и лопухом
аллеями, где натыкались на изуродованных гипсовых пионеров и инвалидок-физкультурниц,
пока, наконец, не вышли, раздвинув кусты, к пустому бассейну, представлявшему собой сейчас
кошмарное зрелище. Бассейн был сожжен, обуглен... На дне его валялись прокопченные,
раздавленные голубые плитки, кучи серого пепла от нескольких кострищ, какие-то тряпки...
Эта была любимая забава молодежных лидеров, аттракцион чудес библейского масштаба:
Иона в чреве кита! Горящий бассейн "Пантелеева"! Ребятишки спускались на глубину 2, 5
метра, устраивали огромный очаг, пекли картошку, пили горячительные напитки и горланили
похабные песни... После песен воцарялась любовь без границ и без оглядок на
присутствующих...
Зато Миша Панчер, единственный из всех синдиков, рапортовал неуклонным ростом
юных стражей Сиона, желающих участвовать в тусовках Синдиката. Таких веселых, таких
безбашенных тусовках...
- А... доктор Панчер... видел он все это? - мрачно спросил Яша.
Николай Палыч отвел глаза, проговорил:
- Так вот здесь и проходили занятия по этой... психодраме... Доктор Панчер считает,
что ребята должны самовыражаться... Нельзя, говорит, стискивать их воображение, их
внутреннюю... эту...
- Понятно, - сказал Яша.
Непонятно было только одно: как можно сегодня вечером завезти сюда группу приличных
людей, семинар готовых взойти семей, как и где расселить их по номерам, как пригласить в
разгромленную столовую...
- Понимаете, персоналу у меня маловато, - уныло повторял на обратном пути Николай
Палыч, - люди за такую зарплату не желают все это терпеть и каждый раз, каждый раз...
- Но что же делать! Сегодня вечером сюда должны въехать мои семинаристы!
- Прямо не знаю, - развел руками директор. - Сейчас кликну Юрку, массажиста, и
парикмахершу Клавдию Семеновну, сам присоединюсь... Ну, прямо не знаю!
- Хорошо, - сказал Яша, снимая пиджак и закатывая рукава рубашки. - Зовите своих
орлов, приступаем немедленно...
- Вот вы ездите где-то, - сказала моя грубая секретарша, - а вчера вас Яков весь день
искал с какой-то бумагой.
- С какой? - спросила я кротко.
- Ну, почем я знаю! Вон она, лежит у вас на столе...
- В следующий раз, - так же кротко сказала я, - бумагу изучить, проблему
ликвидировать, - желательно, без моего участия. И докладывать нежно и подобострастно, как
ангел небесный. А то ведь выгоню, в конце концов, к чертовой матери. Понятно?
Она засмеялась и сказала:
- Поня-а-тно.
Бумага лежала на столе в сложенном виде, той стороной, на которой Яша, конечно же,
набросал комикс: кадр первый: двое толстощеких детей тянут какую-то огромную кошелку к
дверям хижины, приговаривая: "Тятя, тятя, наши сети притащили!.." Во втором кадре
всклокоченный с перепою тятя с вытаращенными глазами выталкивает слова в выдуваемый
пузырь: "Паразиты, сколько раз повторять: не трогайте сетей!"...
Дальше я рассматривать не стала, уже предчувствуя, что содержит внутри эта бумага.
И точно: мне сообщали, что такой-то, с моей фамилией, израильский гражданин,
свалившийся в результате пьяной драки в Ниагарский водопад, скончался в госпитале в
Монреале, не приходя в сознание. И меня просят забрать тело как можно скорее, в противном
случае...
Маша несла мне чай, но расплескала его, услышав мой вопль из кабинета.
- Свяжи с Козловым! - в холодной ярости велела я.
- В смысле, с Рамиресом?
- С Козловым!!!
Она поставила чашку на стол и, вытирая на ходу мокрые руки о джинсы, помчалась
выполнять...
- Фелип-пе... - вкрадчивой растяжечкой начала я, услышав в трубке голос Козлова. -
Зачем вы допекаете меня этим мертвецом?
- Но... разве вам безразлично, что ваш родственник?.. - сделал вид, что удивлен,
шокирован...
- Он не родственник мне, и я вам это уже говорила... - я разгонялась, раскачивая голос
и готовясь к прыжку... - Понимаю, что моя фамилия более распространена, чем, скажем,
Козлов-Рамирес... Но все-таки, запишите себе где-нибудь: если еще раз мне будет послана
депеша насчет этого парня, я действительно приволоку его из Монреаля и сгружу у ворот
Посольства...
Но тут, к моей досаде, открылась дверь кабинета, показалась голова Джеки, как всегда,
приветливо улыбавшегося. Увидев, что я на телефоне, он заполоскал в воздухе какими-то
зелеными бумажками, отпрянул, скрылся... Его обаятельная, всегда дружественная улыбка
сбила меня с драчливой ноты...
Я опустила трубку, позвала Машу.
- Что хотел Джеки?
- Деньги занес, - сказала она. - Пятьдесят долларов, говорит - долг. Страшно
благодарил...
Из "Базы данных обращений в Синдикат".
Департамент Фенечек-Тусовок.
Обращение №3.145:
Кликушечий женский голос:
- Куда мне еще обращаться, куда?! Я уже звонила в вашу израильскую церковь,
молила: - Да за ради Хоспода Боха нашего Христа, помохите!
Microsoft Word, рабочий стол,
папка rossia, файл sindikat
"... наши ледовые сатурналии в "Лужниках" подготавливаются в ситуации
тревожного ожидания чего-то страшного. Вчера на перекличке, во время обсуждения,
в дверях показалась Рутка, бледная и испуганная.
- Что?! - крикнул ей Клавдий. - Кто тебе поставил пера?
- Там... - проговорила она, как-то жалко вякая бледными губами... - там...
Клава крякнул, вышел из-за стола и проковылял к двери. Вернулся через
полминуты и мрачно проговорил:
- Мы получать телефон, что еще несколько минут мы будем "бум!".
Все воззрились на Шаю. Вернее, на его пиджак, словно тот мог сейчас запросить
духов - прятаться ли всем нам под столы, или не стоит...
Далее, ведомые Шаей и Эдмоном, все мы, как на учениях, выстроились в темном
коридорчике возле Юной стражи Сиона. Топтались, перешучиваясь... Однако под
ложечкой довольно мерзко посасывало...
Разумеется, тревога оказалась ложной...
Собственно, ничего нового не предвидится. Дни такие - день рождения фюрера,
да еще проклятый этот футбольный матч на большой арене, и буквально в те же часы.
Уже с неделю какие-то мозгляки беспрестанно звонят и голосами юных онанистов
обещают расправу. Жалко, что попадают они не на меня, с моим прославленным
сквернословием, а на Машу, которая, будучи сама грубиянкой, при звуке грубого
голоса падает в обморок - самым натуральным образом.
А вчера звонила вернувшаяся из Подмосковья, совершенно истерзанная научной
своей деятельностью Норочка Брук и с истерическими нотами в голосе рассказала о
некой только что прошедшей научной конференции в доме отдыха "Пантелеево". О
Пожарском, который на заре перестройки стал сколачивать еврейские
просветительские общества по провинциальным городам. Такой непоседливый
Минин-Пожарский, грубая просветительская работа.
Его гвардия - в основном, конечно, водопроводчики, но - еврейские
водопроводчики. С запросами. Они уже прочитали учебник университета Вечной
учебы для дистанционного образования, грянули оземь и обернулись лекторами. И
теперь желают залудить конференцию. Делается это просто - переписка учебника и
провозглашение его с амвона. И поскольку Нора возглавляет Коллегию профессоров
при Центре Иудаики, то обязана мотаться по таким вот незатейливым мероприятиям.
Ну, "Пантелеево" как "Пантелеево" - не ремонтировался лет двести, в столовой
- макароны на макаронах и макаронинами погоняют, и так далее. Но Пожарский не
хочет менять место встреч, говорит, что Клещатик дает самые низкие цены. (Еще бы
не низкие, - за этот бассейн, за это - как там, в фамильной его ктубе? -
"прелестнейшее имение под небом")...
Ну-с, наутро - торжественное открытие конференции. Пожарский сияет, горит и
провозглашает. Затем - пленарная установочная лекция - "Великие евреи -
мужчины и женщины".
На трибуне буфетчица из зенитного училища - роскошная грудь, подпертая
роскошным животом. Роскошные бронзовые кудри по плечам, видать, с утра
побывала в местной парикмахерской у Клавдии Семеновны. Начинает говорить -
профессора околевают на своих стульях. Это не лекция, это поэма! Обилие деталей,
подробности, рвущие сердце: "Юдифь ступала медленной чувственной поступью...
Садилось солнце... Ослик, привязанный к ограде позади шатра Олоферна, издал
короткое ржание"... И так далее... Короче - пилотная образцовая лекция.
Я, говорит Нора, почувствовала, что сейчас начну чесаться. По рядам ко мне
пробирался Абраша Ланской, светило и гений, зажимая рукою живот с мученическим
выражением лица (впрочем, у него, с его дисбактериозом, всегда мученическое
выражение лица). "Нора! - прошептал он задушенно, - не вздумайте
воспользоваться здесь туалетом! Нет воды!"
"Абраша, - ответила Нора, - как вы могли подумать... Я вообще им не
пользуюсь, никогда!"
- "Шатер освещало полуденное солнце... Оводы облепили морду ослика..."
Тогда поднялся профессор Конецкий - известный ученый, автор трех
монографий и двух словарей - и спросил обморочным голосом:
- Скажите, откуда вы все это взяли?
Она тряхнула бронзовыми кудрями и, торжествующе глядя на босса, - на
Пожарского, - который, сука, наслаждался содеянным, отрезала:
- Но допустим же полет воображения!..
...С Норой у нас не только взаимная симпатия. Синдикат поддерживает
некоторые научные проекты, например, ежегодные международные конференции по
иудаике, весьма серьезные. Впрочем, и УЕБ поддерживает их: на образование, на
молодость, на талант давать так же легко, как на прокормление старости. И Нора -
редчайший дипломат - старается, чтобы и на таком, весьма научном, действе
спонсорам досталась толика их удовольствий. - Послушайте-ка, родненький, -
говорит она мне, - я слышала, что ваш сайт Синдиката, - его ведь делает этот
милый мальчик?..
- Это девочка, Женя, - привычно поправляю я.
- ...ах, да? Она так похожа на мальчика... я слышала, что ваш сайт - один из
лучших... Почему бы нам в качестве факультатива не презентовать его на
конференции? По-моему, будет здорово... Так я включаю в программу, да?.."
С наступлением весенних дней как-то уплотнилась жизнь, события бегут, бегут, светает
раньше, праздники наезжают один на другой. На носу - торжественный Вечер Памяти Шести
миллионов, вокруг которого продолжаются войны, интриги, челночные телефонные
переговоры и прочая спровоцированная Кларой Тихонькой и Главными раввинами
непристойная возня.
На днях опять состоялось которое уже по счету совещание глав организаций-спонсоров. И
опять все то же: истерика Клары, брошенная сумочка, энергичное запудривание носа, мрачный
Виктор, зам. по финансам Еврейского Совета, отсутствующий, но приславший теплое
приветствие и ценные советы Гройс...
И лукавый Берл Сужицкий, при виде которого я опять вспомнила веселого хулигана,
катившего обруч вдоль арыка, по запятнанной солнцем ташкентской улице.
В разгар Клариного скандала я написала, скатала в шарик и пульнула ему через вишневый
стол записку: "надо поговорить". Он кивнул и после совещания мы с час примерно сидели в
ближайшей кондитерской... Он действительно очень образован в специальных религиозных
вопросах. И вообще, вызывает у меня смешанное чувство опаски, симпатии и уважения.
- На что вам эти раскопки, землячка? - спросил он, улыбаясь, с узбекским акцентом:
"зэмляшькя"...
- Нужно, - коротко ответила я. - Поверьте. Нужно.
- Ох... Так, с чего начать... - он помедлил, взял пакетик с сахаром, надорвал и высыпал
содержимое в стакан, неторопливо размешал...
- В целом, в еврейской традиции достоверной считается информация, записанная в
Талмуде или переданная кем-нибудь из великих законоучителей, вроде Рамбама или Саадии
Гаона. Непререкаемый авторитет источника - гарантия того, что непроверенную, искаженную
или недостоверную информацию они от своего имени передавать не станут.
В Талмуде, как вы знаете, есть два источника информации: Мишна и последующая за ней
Гемара...
- Слушайте, Берл, - перебила я, - пожалуйста, не церемоньтесь и не деликатничайте
по поводу моих комплексов и амбиций. В этой области я не знаю ни черта. Так что валяйте,
разъясняйте подробно...
Он одобрительно засмеялся, кивнул, покрутил ложечкой лимон на дне стакана...
- Отлично! Итак, два источника информации: Мишна и Гемара - то есть комментарии
Мишны и Агада. На основе Мишны выводятся законы, следовательно, все, что записано в ней
и в Гемаре, - абсолютно достоверно... Ну а Агада - это сборник этических постулатов и
тайных знаний, зашифрованных так, чтобы недоумок или чужой самостоятельно из них ничего
извлечь не смог.
Так вот, о коленах есть два упоминания. Одно в Мишне, другое в Агаде.
Трактат Санхедрин в 11 части, страница "куф" - что, кстати, в гематрии равняется 100
или 10 умноженное на десять - цитирует Мишну. Передаю приблизительно к тексту, смысл
таков: два колена (мы, то есть), в будущем вернутся в Эрец Исраэль, а десять не вернутся, ибо
утратили свою долю в будущем мире из-за оголтелого идолопоклонства. Имеется в виду,
конечно, не конкретный человек, - среди сегодняшних евреев есть, несомненно, потомки
разных колен, - а именно колено, как некое национальное целое... Например, Рамбам в своих
письмах - игрот, - упоминает, что часть колена Дана ушла в Эфиопию с царицей Савской, и
приводит информацию, соответственно которой они живут там и придерживаются еврейского
образа жизни. Нынешние эфиопы - их потомки, перемешавшиеся с местными племенами и
утратившие почти все признаки еврейскости. Кроме внешности... Вы, конечно, встречали в
Израиле эфиопов, поразительно похожих на какого-нибудь вашего родственника, только
черных... ну, и Пушкины у вас там и сям бродят...
Более романтичная Агада, - я не помню точно на какой странице, - повествует о
волшебной реке Самбатион и 10 коленах, якобы проживающих на ее берегах, но это не более
чем намек на какие-то духовные реалии или скрытые сущности. Почему только намек? Ну,
посудите сами: евреи всегда очень заботились о своей родословной и тщательно выбирали, с
кем породниться.
Скажем, в Трактате Явамот есть целый раздел, - в конце, кажется, 9 части, где
обсуждается - что будет, если "мамзер", рожденный во грехе, женится на девушке из семьи
"кознов", священников, или когда юноша из хорошей семьи женится на "штуки", - то есть на
безотцовщине... Представляете, там подробно и скрупулезно описывается, в какой местности
Вавилонии жили какие части колен, и кто являлся потомком рожденных во грехе, а кто из
других видов смешанных и незаконных браков.
Вообще, Талмуд приводит... вы не устали следить за этой вязью, уважаемая? - спросил
он, вновь добавляя в речь узбекского акцента, отпил чаю из стакана... - Насколько все-таки,
разумнее и удобнее, чем стаканы, наши узбекские пиалы... вы не находите? Так вот, Талмуд
приводит десятки названий городов и мест, подробно указывая - в какой местности
преобладало население с определенным ущербом в родословной, где селились потомки
иностранных рабочих, строивших Храм Соломону, и женившихся или просто переспавших с
еврейками, где жили потомки женщин, изнасилованных вавилонскими солдатами во время
изгнания... Все про всех всегда знали, как, впрочем, и мы сегодня. - Он улыбнулся. - Начни
наводить справки про какого-нибудь знакомого, хоть в Австралию он забейся, хоть на остров
Пасхи, и на втором телефонном звонке тебе начнут такое о нем и его семье рассказывать, что
только рот раскроешь от удивления.
- Значит, вы считаете, что никакого чуда с обнаружением того или иного колена быть не
может? - спросила я. - А версия Эли Визеля о неких землях в Америке и проживающих на
них, забывших свою историю коленах... - то, из-за чего Колумб пустился в плавание? А
известная теория о том, что японцы - потомки этих колен, смешавшиеся по пути с племенами
где-то в отрогах Гималаев? Причем, насколько я знаю, эта теория подтверждается...
- Бросьте, - перебил он. - Невозможно, чтобы вдруг возникла неизвестно где
находящаяся страна, с волшебной рекой и чудесным образом уцелевшими коленами. Это
аллюзия на нечто, чего я не знаю. А те, у кого я интересовался в Бней-Браке, - тоже не знают.
Скорее всего, эта информация потеряна или относится к части тайного знания, куда меня с
моим свиным рылом суетного функционера не подпустят никогда. - Он взглянул мне в глаза и
твердо проговорил уже без акцента: - Вот что я вам скажу, землячка: тайное потому
...Закладка в соц.сетях
