Жанр: Драма
Синдикат
...- проскрипел Оболенски. - Синдикат - пять? И мы - пять.
Опять выехала с показательной программой Клара Тихонькая. Как это так - наши
спонсоры, наши международные фонды оглядываются друг на друга в самом святом, самом...
- Она подбавила надрыва в голосе, раскинула руки, приготовилась к коронному двойному
тулупу.
Оболенски поморщился. Он не любил Клару. Сказать по правде, мало кто ее любил.
- О'кей. Файф.
Наконец девочки разнесли кофе и печенья.
Я ждала гвоздя программы: распределения по Вечеру Главных раввинов России. Тем
более что спустя минут двадцать после начала обсуждения появился Берл Сужицкий,
заместитель и правая рука Залмана Козлоброда - умный, отлично образованный молодой
человек, прекрасный оратор и фигурист высшего пилотажа. Все знали, что он очень многое
решает в РЕЗе - " Ревнителях Еврейского Закона" - так расшифровывалась гигантская и
богатейшая организация Козлоброда.
Мы с Берлом были земляками и даже, как недавно выяснили на одном из банкетов, жили в
Ташкенте на соседних улицах. Каждый раз, когда мы встречались, я вспоминала одну картинку
из детства - босоногого пацана, весело гнавшего обруч по переулку. За ним мчались двое
дружков с возмущенными воплями, - очевидно, он превысил лимит времени гона, а может,
это был общественный обруч, или даже принадлежал одному из преследователей, а пацан
угонял его, как угоняют в плен, как Салманасар угнал все десять колен израилевых...
Беззаботно смеясь, он все гнал и гнал обруч по переулку, ловко подправляя его, чтоб не
свалился в арык, и одновременно умудряясь ударами босой пятки точно лягнуть
преследователей, то одного, то другого...
Конечно же, то был не Берл, но почему, почему при виде его я вспоминала переулок, весь
в заплатах ослепительного солнца сквозь листья чинар, и босоногого пацана-хулигана, ударами
пяток отгонявшего своих преследователей? И за этот, всегда неожиданный, клочок солнца была
ему смутно благодарна...
- Уважаемые господа... На такое святое дело, - деликатно улыбаясь, проговорил
Берл, - мы дадим столько, сколько понадобится. Безоговорочно! Но с одной оговоркой:
вступительное слово должно быть отдано Главному Раввину России. Он прочтет кадиш по
жертвам Катастрофы.
Не было нужды уточнять - какого Главного Раввина России он имеет в виду.
- Торжественное открытие Вечера должно начаться с приветственного слова Посла, -
вставил Козлов-Рамирес.
- Если дать ему слово, - угрюмо заметил Виктор, зам. по финансам в Совете, - никто
уже ничего больше не скажет...
Его стенографистка строчила, не поднимая головы. Она была плоской и аккуратной, как
дощечка. Я подумала, что при отсутствии бумаги, она могла бы писать на себе, как до
изобретения бумаги писали на глиняных дощечках в глубокой древности.
Все понурились. Пасьянс распадался с самого начала. Вступительное слово Залмана
Козлоброда автоматически означало отпадение от всей затеи самых денежных - Синдиката и
УЕБа. Те не признавали Козлоброда, считали его варягом, самозванцем, ставленником
российских властей...
Встрепенулся Миша, бухгалтер ОРЕРа, вотчины обиженного Колотушкина, - и с
горечью вопросил:
- А почему, собственно, мы должны одалживаться у РЕЗа? Мы и сами можем дать...
500 долларов. Если Синдикат (горький взгляд в мою сторону), и УЕБ (подобострастный в
сторону Оболенски) повысят ставки, мы обойдемся без этих шантажи...
Поднялся шум. Громче всех вопила Клара. Если сейчас же ей не дадут слова, если будут
по-прежнему возмутительно игнорировать...
- О'кей, ты можешь покинуть наше собрание, - сказал Оболенски через Митю.
Клара достала пудреницу и стала пудрить нос, как ни в чем не бывало...
Зам. по финансам Совета Виктор сказал:
- Прежде всего я уполномочен заявить от лица моего руководства, что мы и так тратим
огромные суммы на поддержку молодежных проектов.
- Вы?! Вы?!! - завопила Клара. - А кто отказал фонду "Узник" в проведении двадцати
молодежных семинаров по Катастрофе?!!
Я очень надеялась, что она запустит в зама пудреницей. Или разобьет что-нибудь на
столе. Я почему-то всегда тянусь к таким вот скандальным поворотам сюжета и подсознательно
жажду их. Но, видно, время еще не пришло.
- Я не могу говорить в таких условиях, - сказал Виктор. - Сделайте что-нибудь с этой
дамой.
Стенографистка строчила с бесстрастным лицом.
- Кларочка, Кларочка... - примирительно проговорил Миша, кассир и бухгалтер в
кошерной лавке ОРЕРа.
- Все знают, что и так главной фигурой на вечере будете вы, - добавил
Козлов-Рамирес... - После вступительного слова Посла...
- Господа... - продолжал зам. по финансам Еврейского Совета. - Однако с Главными
Раввинами нужно что-то решать... Не заменить ли их всех на одного Гройса?..
- Гройса, кажется, в эти даты не будет в России, - вспомнил Миша, кассир и бухгалтер.
И, понизив голос, добавил сидящему рядом Оболенски: - Он ведет челночные переговоры об
организации нового Дальневосточного Еврейского Конгресса...
Тут встрепенулся Мотя Гармидер.
- Мне, конечно, плевать, - начал он. - Я бы и сам мог, как Главный раввин России,
прочесть кадиш по усопшим. У меня есть классная девчонка, которая пропела бы это под
гитару, как соловей... Но чтобы уж соблюсти политесы, я предлагаю вот что: пусть Манфред
Григорьич скажет два-три слова вначале, а Залман, хрен с ним, пусть проблеет кадиш со сцены,
у него это неплохо получается. И все будут довольны. Потом Кларочка повыдрючивается на
сцене со своими узниками гетто. "Псалмопевцы", само собой, прогундосят пару гимнов... А я
на закуску могу спеть что-нибудь из кантри, печальное, согласно купленным билетам...
Все оживились, приободрились... Мотя Гармидер, дай ему Бог здоровьичка, был
человеком здравомыслящим и - редчайший случай! - не искал врагов, а наоборот, стремился
со всеми поддерживать приличные отношения.
- Нет-нет, кантри, - это не тот случай, - вступил Козлов-Рамирес. - Я здесь,
собственно, с предложением Посла. Посольство, как главное израильское представительство,
тоже должно внести лепту в это важнейшее для еврейской общины Москвы мероприятие...
У всех присутствующих застыли лица. Даже намек на то, что Посольство может выдать
хотя бы копейку на что бы то ни было, высекал в душах бывалых евреев искру божественного
чуда, как если б воскресший Моисей получил на Поклонной Горе от Господа новые целенькие
скрижали...
- Ну, вот видите! - ликующим голосом возопил Миша, посланник вечнообиженного
Колотушкина. - Все славно выходит: Посольство вкладывает недостающую сумму, и мы...
- Нет-нет! - прервал его Рамирес, на глазах перевоплощаясь в Козлова, черты лица
которого немедленно приобрели чеканную надменность дипломатической персоны. -
Посольство, как известно, участвует в любом празднике на более серьезном, чем материальный,
уровне. Мы придаем вес.
- О, Го-о-осподи!!! - бестактно проорала Клара, закатывая глаза к потолку. - Держите
меня! Они вес придают! - и припала спиной к сидящему рядом Савве, закинув руки за голову
и задрав ногу в очень дорогой туфле итальянской фирмы.
- Да! - холодно отозвался Козлов. - Для того чтобы Вечер приобрел статус
подлинного события в культурно-политической жизни столицы, вам просто необходимо
присутствие Посла, иначе на черта вы сдались российским журналистам, Клара? Но я хочу
предложить еще кое-что, менее официальное: мы готовы привезти замечательную израильскую
певицу Моран Коэн, которая для этого события разучит "Песни борцов гетто".
Тут уже не выдержала я.
- Одну минутку, Фелиппе... Насколько мне известно, Моран Коэн - исполнительница
мелоса евреев стран арабского Востока...
- Ну и что?! - он вскинул голову, рассматривая меня, словно впервые видел.
- Вы уверены, что "Песни борцов гетто" - это ее репертуар?
- Да она выучит, выучит! Она лауреат конкурса в Барселоне!
- Ладно, хрен с ней, пусть поет, не жалко!
Мотя Гармидер сидел между мной и Кларой.
Его доброжелательность прорывалась не только в дружественности тона. Стараясь всех
примирить со всеми, он оглаживал, приобнимал за плечи, целовал ручки сидящих вокруг дам.
Были бы у нас все такие Главные Раввины России, мы бы горя не знали...
- Нетужпосто-о-ойте!!! Посто-о-ойте!!!
Клара вскочила, бурно дыша, сжимая в руках вишневую сумочку в тон туфлям и столу.
Вот интересно, подумалось мне, это цветовое совпадение или намеренно подбиралось...
Очевидно, она почувствовала удобный для истерики момент. Уже несколько раз я
присутствовала при истериках Клары, грянувших в нужном месте и в нужную минуту, словно
она каким-то сверхчутьем ловила ТО мгновение, словно кто-то стрелял над ее ухом из
стартового пистолета...
- Сижу и слушаю!!! Не могу пости-и-ичь!!! Не укладывается в моей голове-е-е!!! Значит,
выступают все, кто угодно: раввины, певички, послы и ослы... а мы, стражи Памяти
Народной!!! Мы, беззаветные служители вечного набата Катастро!!!..
Достигнув высочайшей трагической ноты, она оборвала вопль, зарыдала, и, швырнув
сумочку на пол, выбежала из конференц-зала. Савва вскочил, подобрал сумочку, бросился за
ней следом.
Наступила тишина. Все вздохнули с облегчением.
Биньямин Оболенски попросил Митю налить еще чаю.
Сидящие вкруг роскошного стола в этом уютном зале в новеньком офисе УЕБа сделали
вид, что только что произошедшая сцена - просто раскат грома, пророкотавший за окном.
Собственно, так оно и было.
- Господа, - сказал, поднимаясь, Берл Сужицкий. - К сожалению, я должен покинуть
это достойнейшее общество. Главный раввин России Залман Козлоброд в три часа участвует в
телемосте между Папой Римским, Главным муфтием России и еще несколькими официальными
лицами. Я обязан присутствовать... (веселый обруч катился и катился по переулку, мелькали
босые пятки, ловко лягая преследователей)... Подводя итог нашей беседы, могу только
повторить: мы рады участвовать в Вечере Памяти Шести миллионов, мы готовы удвоить
сумму. Но господин Залман Козлоброд, как официально признанный властями Главный раввин
России, должен открывать наш Вечер...
- Береле, а к ночи ты освободишься? - спросил Мотя Гармидер, вскакивая и провожая
Берла к дверям, обнимая того за плечи... - Ты помнишь, что задолжал мне партию в
бильярд...
Они скрылись за дверью. Виктор, зам. по финансам Совета, вздохнул и проговорил:
- Вот как хотите, а следует покрыть всех раввинов одним Гройсом. И все выиграют. И
Вечер выйдет просто конфеткой!
Митя перевел его реплику Оболенски.
- Нет! - сухо проговорил глава УЕБа, сверля всех сидящих за столом тяжелыми
глазками кобры. - Гройс и так за последнее время приобретает какой-то непропорционально
значимый вес в международном еврейском движении. Он - везде. Того и гляди придет
открывать Вечер Памяти, а по инерции откроет еще один новый Конгресс Шести Миллионов
Погибших.
Я с интересом взглянула на Оболенски. Впервые в нем проявились проблески юмора, хоть
и мрачноватого.
- Полагаю, на сцене все же должны появиться и Колотушкин и Козлоброд, надо только
продумать порядок выступлений...
- ...при условии, что вести Вечер и объявить минуту молчания должна только я! -
добавила Клара, появившись в дверях с сумочкой под мышкой.
- ...если ты помолчишь хотя бы минуту, - сострил за ее спиной вернувшийся Мотя...
Стенографистка строчила... Бумаги у нее было достаточно. Пепел погибших, как и в
прошлые годы, исправно стучал в сердца.
Рутинное собрание глав еврейских организаций Москвы продолжилось.
Из "Базы данных обращений в Синдикат".
Департамент Фенечек-Тусовок.
Обращение №1.837:
Спотыкающийся женский голос:
- Ох, к вам не дозвониться... Значит, так... нас четверо: бабушка, мать,
восьмиклассник и труп моего погибшего брата. Все хотим взойти в Страну... Что эт
вы не понимаете? Ну, прах, пепел, в урне... Мы без него - никуда... Я что звоню: я
слышала, что у вас там к пеплу плохо относятся... ну, в смысле, против, чтоб
покойников жечь... Так куда ж мы... Ах, да?! Можно?! Вот это здорово! Тогда
запишите нас, мы все - Прохоровы: бабушка, мать, восьмиклассник и прах... В
смысле, - пепел...
глава четырнадцатая. "...со всех прелестнейших имений..."
...Вечером "Красной стрелой" я выехала в Санкт-Петербург... Где-то там, на берегу
Финского залива, в пансионате "Балтиец" мои питерские коллеги проводили тусовку по
технологии пиар-компаний, и меня пригласили выступить перед участниками...
Microsoft Word, рабочий стол,
папка rossia, файл piter
"...к номерам, подобным тому, в какой я вселилась в "Балтийце", привыкнуть
невозможно, как невозможно привыкнуть к неизбежным унижениям... Дело не в
бедности. В самой неказистой комнатке какого-нибудь дешевого пансиона
Амстердама, Парижа или Рима все же нет этой удручающей безлюбости
пространства, заброшенности, бесконечного безразличия к тому, кто войдет в эту
комнату, ляжет на колченогую кровать, упрется взглядом в ободранные тусклые
обои...
...Моя лекция была назначена на три, оставалась еще бездна времени. Я надела
толстый, в три нитки, свитер, вышла и, спустившись к дороге, с километр шла в
соснах, по тропке, бегущей вдоль шоссе. И все время помнила, что слева от меня
тянется тускло-белесое зимнее море, море моей первой любви и первого крушения,
после которого - пора уже в этом себе признаться, - я двигаюсь по жизни наощупь,
проверяя людей и предметы на прочность, не доверяя собственным ногам,
ступающим по твердой земле...
Потом все-таки свернула к морю...
Я не была здесь двадцать семь лет... Зимний берег оказался пустынен, широк и
застлан снегом, испещренным вороньими и чаечьими следами...
Как, в сущности, жалка и мимолетна наша молодость, с ее непобедимой
уверенностью в несокрушимости мира - моря, сосен, мерной бесконечности прибоя,
гладкости собственных бедер, тонкости рук, густоты кудрей... Смешная и
трогательная вера во владетельную уместность твоего существования во всем этом
всеохватном бессмертии... Между тем, проходит лето, проходит еще двадцать шесть
лет, и вот ты идешь вдоль ломкой ледяной кромки все того же берега, мимо
скрипучих чаек, - в теплом свитере, сутулясь, покашливая и думая о том, что надо
бы наложить перед сном на лицо питательный крем, а то кожа сохнет..."
...Мне приснились морские львы, какими я видела их на причале в Сан-Франциско. Они
громоздились друг на друга, переливаясь антрацитово-атласными черными телами, и сверху, с
террасы ресторана, где мы стояли с пожилой внучкой великого русского композитора, были
похожи на огромных слизней. И они ревели. Мы разговаривали громко, стараясь перекричать
их, но это было бесполезно. Что-то она говорила мне важное, что-то такое, что говорят нечасто
в жизни чужим людям, и по лицу я видела, что она хочет быть услышана... Но ее слова тонули
в ревущем лае морских львов, - или котиков? - и ничего, ничего не было слышно...
Я проснулась от их рева и несколько мгновений лежала, не понимая - где я, откуда сюда
доносится любовный рев морских львов. Потом вспомнила - убогий номер пансионата
"Балтиец". Я потянулась и нащупала кнопку допотопного бра над головой, не веря, что оно
зажжется. Но оно зажглось. Часы показывали два тридцать ночи. Откуда котики?!
Наконец поняла: всюду жизнь... Любовный рев за тонкой стенкой соседнего номера шел
на "крещендо" - незримая баба выслуживалась. Верный признак фригидности, - ибо
по-настоящему чувственная женщина всегда немного эгоистична, и в этой совместной охоте, в
этой спаренной погоне за вспышкой наслаждения, она вслушивается в себя, ловит сполохи
приближающегося глубинного огня, чутко сторожит безмолвный взрыв в потаенном ущелье...
...Где-то в стороне окна, на подоконнике, куда вчера вечером после лекции я забросила
сумку, звонил мой мобильник. Утробно и назойливо зудела мелодия "К Элизе", - изящная
бетховенская штучка, которую когда-то я так любила... Я поднялась, принялась в темноте
отыскивать своего бурундучка в недрах сумки, не находя, чертыхаясь... Наконец нащупала...
- Ты знаешь война и мир? - спросил голос Клавдия.
Черная стена елей и пихт за окном кривыми ножницами изрезала лист бледного северного
неба...
- Что ты имеешь в виду?
- Ну, ты знаешь Толстой?
- Знаю, - сказала я глухо, не веря, что это я стою здесь, босая, что это я здесь стою
перед окном, глядя на черную аппликацию леса на застиранном драненьком небе, вслушиваясь
в нереальный голос, коверкающий русские слова...
- Тогда ответь - сколько там слов!
- Клавдий, ты где? - спросила я после паузы осторожно. Судя по тому, что Клава
говорил по-русски, рядом с ним находился кто-то, заинтересованный в результате нашей
беседы. - Откуда ты звонишь?
- Я в Самаре. Неважно. Ты знаешь Толстой или нет?
- Что тебя интересует?
- Сколько слов в эта книга?
- Я не считала, - сказала я терпеливо. - На что тебе?
- Говорят, в ней триста слов.
- Это глупости, - сказала я. - Толстой - великий писатель. "Война и мир" - великая
книга, это несколько толстых книг.
- Значит, ты не знаешь, сколько в ней слов.
- Нет, не знаю.
- Ага, вот видишь! - торжествующе закричал он, - значит, есть того, что ты не знаешь!
- У тебя все в порядке?
- У меня все в толстом порядке! Я в аэропорте, и я поспорил на бутылка водка, что в эта
книга больше триста слов.
Это означало, что Клава сильно пьян. Обычно ему не изменяла здравая солдатская сметка.
Я даже предполагала - с кем он поспорил. Был там, в Самаре, еще один интеллектуал - наш
синдик широкого профиля Кузя Кавалерчик. Вот он-то как раз и мог быть родоначальником
подобных мятежных идей, да еще глубокой ночью.
- Будь здоров, - пробормотала я.
- Постой! Ты любишь корабль?
- Что-что?! Какой корабль?
- Мы будем делаем круглосветлый восхождение. Тут умные люди придумать проект,
его маму. Ты когда-нибудь знаешь, как мыкать невеста на Кавказ?!
- У-мы-кать, Клавдий. Умыкать невесту.
- Да, да, - воскликнул он нетерпеливо, - ты знаешь русского языка лучше меня. Мы
будем у-мы-кать растерянных му-до-зве-ней, да?
- Мудозвонов...
- Да, большой пикник! Мы им делать большой круглосветлый пикник, чтобы они
вспомнить свою маму - Исраэль. Да, Норувим! Ты будешь рыбак? Ты ловишь большая рыба в
Синдикат, да?
В отдалении пророкотал что-то неразборчиво ласковый баритон.
- Ну, ладно, спи, - миролюбиво сказал Клавдий то ли мне, то ли Клещатику, который
почему-то оказался в Самаре, в аэропорту.
Я свернула мобильнику шею и рухнула на хлипкую койку пансионата "Балтиец".
Microsoft Word, рабочий стол,
папка rossia, файл sindikat
"...бывают моменты, и довольно часто, когда мне хочется ущипнуть или уколоть
себя - настолько происходящее напоминает сон. Нет, скорее, все это напоминает
какой-нибудь Яшин комикс.
Когда, в первые же выходные после приезда, мы поехали в Переделкино -
показать дочери музеи Чуковского и Пастернака, она вдруг крикнула посреди
Минского шоссе:
- Смотрите!!! Смотрите!!! Наш автобус!!!
- Ты совсем спятила со своей ностальгией, - сказала я.
- Говорю тебе, это автобус "Эгеда"! Они даже надпись на иврите не закрасили!
- А я говорю тебе, что ты сошла с ума.
И еще минут пять мы ссорились, мирились, ссорились... на эту богатую тему...
А вчера на перекличку синдиков заглянул Гоша Рогов - выяснить у Панчера
сколько юных стражей Сиона тот намерен отправить в "Пантелеево", и, пожевав
губами, обронил, что закажет, пожалуй, через Ной Рувимыча "два этих ваших,
красно-белых аиста"... Что означает это, о, Боже, как не сон?
...А на днях, совершенно случайно, узнала - чем подрабатывает мой Слава днем,
в свободные от наших поездок часы. Это произошло неожиданно, когда,
попрощавшись с Норочкой Брук у метро "Динамо", я решила заскочить в Литфонд,
взять на три свободных праздничных дня путевки в Переделкино. Возле подъезда
одного дома на Красноармейской стоял приметный минибус с черной надписью на
боку - "Ритуал". Задние дверцы его были раскрыты, двое мужчин вытаскивали
пустой гроб. Из минибуса доносились знакомые позывные радио "Святое распятие",
что вполне уместно монтировалось со всей картиной скорбного ритуала.
- "Бог есть огнь, согревающий и разжигающий сердца и утробы. - Зазвучал из
открытой машины возвышенный тенор. - Итак, если мы ощущаем в сердцах своих
хлад, который от Диавола, ибо Диавол хладен, то призовем Господа, и он..."... -
возвышенный тенор вдруг оборвался, что-то щелкнуло, захлебнулось икотой, и
бойкий тенор же, отчего показалось, что мгновение назад звучавший голос воспрял от
святых раздумий, вдруг заголосил:
Шел по улице Тверской,
Меня ёбнули доской!
Это что за мать ети -
Нельзя по улице пройти!
Пораженная совпадением радиодуэта, я ускорила шаги и поравнялась с
минибусом. Третий мужчина - тот, что стоял в машине посреди бумажных венков,
лент, черных туфель-лодочек... плоских, словно отутюженных, белых тапочек... и
придерживал пустой гроб, помогая двум другим осторожно спустить его на землю,
поднял бритую голову, и я увидела знакомый татарский прищур и белый шрам на
скуле. Секунду он смотрел на меня, и вдруг подмигнул, как ни в чем не бывало.
Между тем гроб был спущен на попа и прислонен к дверям подъезда, Слава
захлопнул задние дверцы, на которых немедленно сложилась наклейка: "Мужчина,
что это вы тут стреляете?!" - и один из парней расписался на бланке, который Слава
аккуратно опустил в карман куртки.
- Ильинишна! - крикнул он мне, - не жмитесь, сирота, в сторонке! Карета
подана, не прокатить ли вас до дому с ветерком? У меня есть полчаса неучтенных,
пока родные обрядят старушку...
Я вспомнила свою поездку в похожей карете не так давно, дома, в Израиле, и
подивилась таким странным созвучиям, таким странным дуэтам моих тем...
- Спасибо, Слава, - сказала я, делая вид, что совсем не удивлена. - Сейчас не
могу, заскочу еще в Литфонд...
Мы распрощались.
И вот уже несколько дней - ни он, ни я даже звуком не упоминаем о нашей
встрече, словно бы ее и не было... Только когда Слава слишком нетерпеливо
переключает в машине "Святое распятие" на "Русское радио", и очередной хит
выплескивает в салон машины очередную рифмованную непристойность, я
вспоминаю об эпизоде и задумываюсь. Хотя, что уж тут думать! Семью-то надо
кормить! Чем, в конце концов, "Ритуал" хуже Синдиката?.."
Зато в последние две недели мой таинственный, не откликающийся на вопросы,
корреспондент Азария завалил меня целым ворохом странных документов, - это обрывки
чьих-то писем, незаполненные бланки, листки беглых записей из чьих-то блокнотов, - похоже
на то, как в один прекрасный день закоренелый лодырь все же вознамерился навести порядок в
своем столе, и вот в корзину летит все ненужное, случайное, мусорное... Порой мне кажется,
что он безумен. Например, вчера прислал небрежно сканированный бланк старинной ктуб ы -
свадебного контракта, переведенного с идиш на русский, с ятями, язык неким господином
А.Дзиканским. Многие слова полустерты, имена брачующихся зачеркнуты по всему тексту. Я
сначала хотела выкинуть из почты этот ненужный мне вздор, но вдруг стала читать, потрясенно
обнаружив, что впервые в жизни читаю перевод текста традиционной ктубы, заключенной по
еврейскому летосчислению в пять тысяч пятьсот девяносто седьмом, а по христианскому
летосчислению в 1837 году. В ктубе заявлялось, что некий господин, имя которого тщательно
вымарывалось на всем листе, сочетался браком с девицей, тоже совсем затертого имени, в год
- если я посчитала правильно, - когда простреленный Пушкин лежал на снегу и целился в
красивого и растерянного блондина.
"...и сказал сей господин (затерто) дочери господина (зачеркнуто) "будь мнъ
женою по закону Моисея и Израиля, а я буду работать на тебя, почитать, кормить и
содержать тебя по обычаю сыновъ Израилевыхъ, работающихъ, кормящихъ и
содержащихъ женъ своихъ прилично..."
- читала я, пытаясь понять - зачем мне прислали этот чужой, очень ветхий документ, -
"...и дам я тебъ въно и зузовъ, слъдуемыхъ тебъ по закону, пищу твою, одежду
твою, содержате твое, и буду жить съ тобою совмъстно по обычаю всего мтра. И
согласилась госпожа (затерто) и стала его женою. Приданное, принесенное ему отъ
(зачеркнуто) деньгами, золотомъ, драгоцънностями, платьями, хозяйственною
принадлежностью и постелью принялъ все это на себя жених сей въ (неразборчиво)
звуковъ чистаго серебра. Женихъ господин (неразборчиво) согласился добавить еще
(нечитаемо) звуковъ чистаго серебра, всего - (неразборчиво) звуковъ чистаго
серебра. Далъе женихъ господин (зачеркнуто) заявилъ: "За приданное я принимаю на
себя и на наслъдниковъ моихъ послъ мъня, чтобы было уплочено со всъхъ
наилучшихъ и прелестнъйшихъ имънiй и прiобрътенiй, которыя есть у меня подъ
небомъ... даже съ мантiи, что на плечахъ моихъ, как при жизни моей, такъ и по
смерти моей отъ нынъшняго дня вовъки"
Отвътственность по сему брачному контракту принялъ на себя женихъ господин
(неразборчиво) по силъ и строгости всъхъ брачныхъ актовъ, практикуемыхъ въ
отношенiи дочерей Израиля составленныхъ по постановленiю блаженныхъ
мудрецовъ. И мы совершили обрядъ чрезъ прикасанiе къ платку между женихомъ
господином..."
Стоп!!! Я вздернула "мышкой" текст повыше, шаря ошалелым взглядом по строчкам. И
теряла, и не могла поймать знакомую, но с ятем, фамилию, рука дергалась, как всегда, когда я
психовала. Скорее всего, почудилось, говорила я себе... Нет, не почудилось, вот:
"...между женихомъ господином Ноахомъ Клъщатикомъ, сыномъ господина
Реувена Клъщатика и невъстою госпожою Лъей Снятковской, дочерью господина
Биньямина Снятковского, и все твердо и въковъчно..."
Минут двадцать я сидела, снова и снова перечитывая этот весьма любопытный документ.
Теперь-то я понимала, что внимательно и пристрастно должна всегда прочитывать все, что
возжелает присылать этот проклятый, свалившийся мне на голову иллюзионист... На черта, на
черта, о, Господи, - думала я обреченно, - нужна мне ктуба какого-то предка Ноя
Рувимыча?! Что мне с нею делать?! Подарить Клещатику, страшно его удивив? Или выжидать
удобного повода? Но для чего? Интересуют ли предки этого многоопытного господина, -
предки, более близкие, более реальные, чем потерянные колена?
Я опять п
...Закладка в соц.сетях
