Жанр: Драма
Синдикат
... - Союза писателей, другой - пропуск №37-2134,
выданный 6 июля 1998 года Новодевичьим участком ритуального обслуживания
Ваганьковского кладбища, - постоянный пропуск в колумбарий, где была похоронена ее
тетя... Он был действителен до... собственно, он был бессрочным: с печатью, с золотым
тиснением на красной обложке - убедительнейший документ.
Мы проходили по нему куда угодно, обе. Когда охранник любого объекта и любого
заведения, зависнув над ее пропуском в колумбарий, поднимал, наконец, на Марину
заискивающий взгляд (как-то люди терялись, сталкиваясь с вечной темой), она говорила,
кивнув в мою сторону, - а это со мной...
И нас всюду пускали беспрепятственно.
...К своим немалым годам она намедитировалась до такого просветленного состояния, что
на все смотрела с мудрой улыбкой Бодисатвы. Это могло взбесить даже самого
уравновешенного человека.
- Ты думаешь что-нибудь насчет Лакки? - спрашивала я ее. Лакки исполнилось уже
семнадцать лет. Он ослаб, плохо управлялся с ногами и внутренними своими органами, падал,
стал подслеповат... Выросший Сереня говорил ему: - Ах, Лакки... ты же был приятной
собачкой каких-нибудь двести лет тому назад...
- Что делать с Лакки? - напирала я. - Как быть дальше?!
Мне всегда казалось, что если побеспокоиться заранее, то беда испугается всех
сложностей, нагроможденных ей под ноги, и тихонько обойдет стороной мучительный
бурелом. Марина же наоборот - расчищала все пути настолько, что любая беда просвистывала
мимо, не успевая притормозить ни на секунду.
- Ну, что - Лакки... - светло улыбаясь, говорила Марина, - он проживет еще
двадцать лет, и в следующий раз родится капитаном дальнего плавания.
Выражаясь цирковым языком, я была белым клоуном, она - рыжим. Но то, что обе мы -
клоуны, бросалось в глаза любому непредвзятому наблюдателю, особенно, когда мы
появлялись где-то вместе.
Марина была серьезным человеком, автором многих книг, лауреатом международного
диплома Андерсена.
Я была серьезным человеком, автором многих книг, лауреатом литературных премий.
Почему наши с ней диалоги всегда напоминали цирковые репризы?
Накануне мы договорились пойти на выставку ее вязаных и сшитых вещей, открытую
почему-то в Музее народов Востока. На этой выставке фигурировал и наш Большой Семейный
Свитер, связанный Мариной, оплакивающей в девяностом наш отъезд из России. По нашему
свитеру можно было водить экскурсии - столько было вложено информации в этот кусок
вязаной материи. Чего стоили только лебединый клин и голова рыбы, вырезанные из старых
Лениных ботинок и нашитые на свитер в области груди и в районе поясницы! Чего стоила - в
области печени - лодка "Марина" (название вышито красным бисером), с рыбаком в
полосатой тельняшке! Чего стоил грустный - на уровне почек - огромный глаз с катящимися
слезами (дорожка из зеленого бисера)! А черный аист - на фоне огромного желтого солнца -
точнехонько на заднице!.. Словом, это был выдающийся концептуальный свитер такого
размера, чтобы его могли натянуть все члены семьи - одни, подворачивая рукава, другие,
наоборот, расправляя во всю длину...
Много лет он служил да и сейчас служит нам талисманом. Борис надевает его на открытие
своих выставок, я - на церемонии вручения мне литературных премий или на свои лекции в
американских университетах, наш сын - на судебные заседания, где он выступает обычно в
роли ответчика, дочь - на те особенно крутые тусовки, где надо завоевать авторитет
абсолютно безбашенной.
Словом, наш Большой Семейный Свитер должен был фигурировать в качестве одного из
центральных экспонатов на выставке вязаных произведений Марины Москвиной...
На входе в музей Марина сказала охраннику:
- Вообще-то, это моя выставка, но могу и документ показать, - и всучила ему заветный
пропуск в колумбарий Ваганьковского кладбища.
Тот раскрыл корочку, замер, оробел... Марина сказала, кивнув через плечо.
- А это со мной.
И мы стали подниматься по лестнице.
Когда проходили залом китайского фарфора, она остановилась и показала в витрине
маленькую неприметную пиалу многотысячелетней давности.
- Смотри-ка... - сказала она, - видишь, в те времена одна такая пиала стоила двух
латифундий. Затем мастер брал прекрасную, драгоценную, только что расписанную пиалу, на
которой едва высохли божественной нежности краски - и разбивал ее! Потом собирал осколки
и склеивал их специальным золотым клеем. И тогда пиала становилась уже и вовсе бесценной,
и стоила нескольких латифундий, потому что, когда человек брал в руки это произведение
искусства, в ушах его звучал и длился звон разбитой пиалы, и он проникался к ней еще
большим благоговением...
Мой свитер, как и остальные связанные Мариной свитера, висел под потолком на
распялках, раскинув рукава, точно невидимка в нем стремился кого-то обнять... А если учесть,
что еще несколько свитеров были связаны когда-то для наших общих друзей, ныне уже
покойных, эта летучая компания над головами производила неизгладимое впечатление.
Марина сказала, нежно улыбаясь:
- Довольно мистическая получилась тусовка, а?..
Часа через полтора мы уже сидели в высоком сводчатом подвале "Старого фаэтона", что
на Большой Никитской, ожидая куриные крылышки на гриле и салат из свежих овощей.
Марина сказала:
- Насчет этой премии... брось, не стоит меня номинировать, жюри плохо к этому
отнесется. Давай-ка, знаешь, номинируй Степу Державина. Вот это писатель! У него есть роман
века, который он пишет всю жизнь. Потрясающий романище! Он читал отрывки, я плакала и
смеялась.
Я прислушалась к фамилии автора, попробовала ее на язык - красиво она звучала,
литературно: Степан Державин!
- Фамилия мне нравится. Тащи роман, почитаю.
- Его пока нет, - сказала Марина, - он еще не напечатан.
- Ничего, можно рукопись предоставлять...
- Понимаешь... - она замялась, принялась накладывать в тарелку овощей... -
рукописи тоже нет. Но роман гениальный!
- Ты с ума сошла? - спросила я. - А по чему он читал этот свой роман? По записным
книжкам?
- Ну, там были какие-то листочки... Знаешь, все просто со стульев валились! Успех был
огромный...
Я начала терять терпение. Это со мною часто случается, когда я беседую с Мариной.
- Ты сдурела? - воскликнула я. - Объясняю тебе еще раз, что являюсь номинатором
новой грандиозной премии. Каким образом я могу номинировать роман, который не читала,
который не напечатан и которого, похоже, не существует в природе?
- Да нет, он существует! Просто Степа пишет его всю жизнь. Это такая сага, понимаешь?
Там такой могучий поток жизни, что даже неважно - на каком месте поставить точку. Там об
Илье Муромце, который сидит на печи тридцать лет и три года. А потом встает...
- Да, история оригинальная и, главное, совершенно новая! Короче - сколько у него этих
листков? Три, пять?
- У него нет денег отдать эти листки наборщице... Слушай, а они там, в комиссии, не
дадут ли пару тыщ на то, чтобы набрать роман? Только нельзя давать ему в руки, а то пропьет.
Понимаешь, Степа, он, в общем, бомжеватый такой славянофил, человек национального крыла,
ну, этих... патриотов...
Я откинулась на стуле, как всегда, быстро теряя терпение.
- Час от часу не легче!
- Ну, послушай, это будет концептуально, что ты, именно ты, именно его книгу
номинируешь! Такой литературный кульбит! Представляешь, он там пишет о
провиденциальной миссии русского народа, там дышит почва, мол, и судьба...
- И эти строки я уже где-то читала. И боюсь, автор их тоже был не вполне русским
человеком...
- Неважно, Степа - замечательный парень, хотя и алкоголик, и тип, склонный к
насилию...
Я перестала есть, положила вилку и нож на стол, и, по-видимому, выражение моего лица
стало таково, что Марина подалась вперед, легла локтями на стол, торопливо объясняя:
- Ну... да, как-то в Переделкино он срывал с петель дверь в мой номер... Пришел
подарить книжку лирических своих стихов, а я медитировала, и как раз ушла в астрал... И не
открывала. Он стал ломиться в номер, страшно матерился, оскорблял меня... спасибо, что кучу
не наложил под дверью. А наутро я вышла - смотрю, на ручке висит целлофановый пакет, и в
нем самодельная книжка страниц на шестнадцать, с надписью "Марине Москвиной -
единственной, одной", - и там же огрызок яблока... Мне в этой книжке, знаешь, последнее
стихотворение страшно понравилось: "Чтобы не плакать, надо скорее спать..."... Словом,
неважно, Степа - мой старый и настоящий друг... Закончил Литинститут, между прочим...
Хотя и не член Союза писателей. Да ведь это и не нужно, правда? Кто б его в этот Союз
принял? Он так болеет душой за православную идею, знаешь... Недавно понес отрывок романа
на какое-то православное радио, чтобы читать в эфире. Там его отшили, а жаль...
- Почему же отшили? - спросила я злорадным тоном.
- Редактор сказал: "Заберите свою рукопись. На ней лежит дьявол!"
Я оживилась:
- О, тогда я действительно, пожалуй, номинирую его роман! Дьявол - это нам
подходит, в смысле - Синдикату. Только... - я подозрительно уставилась на ее безмятежное
лицо. - Только ты должна гарантировать, что в этом былинном эпосе нет какого-нибудь
проклятого жидовина. А то в хорошеньком я положении окажусь перед собственной
организацией!
- Что ты! - удивилась она, - Степа так погружен в славянскую идею, что жидовинов
там и близко быть не может!
- А напрасно! - мстительно и непоследовательно возразила я, - в то время жидове
достаточно густо населяли славянские земли, так и передай номинанту от номинатора...
...Зажужжал в моей сумке мобильник, будто заводили ключиком музыкальную шкатулку,
которая и заиграла через мгновение бетховенское "К Элизе".
- Ильинишна, - прокричал в трубке голос моего водителя Славы, - Я не понял -
когда и откуда вас забирать?
- Слава, через полчасика от "Старого фаэтона" - где обычно!
- Всенепременно! - отключился.
...На этом углу, на повороте к Петровке, между рядами машин, скучающих в вечной
пробке, под рекламным щитом все с той же загадочной надписью про двойную запись
бухучета, промышляли профессиональные нищие. В приоткрытое окошко всегда всовывалась
гнойная морда одного юного поганца. В первый раз я дала ему десятку под осуждающим
взглядом Славы. Схватив десятку, паршивец немедленно сунул нос в окно и заныл: "Мадам,
выслушайте меня, мне дедушку не на что похоронить, дайте сто рублей, Христомбогом
прошу..."
Я немедленно подняла стекло.
- Видите, Ильинишна, говорил я вам - к добру ваша благотворительность не
приведет, - сказал с тайным удовлетворением Слава, - он никогда не упускал случая
повоспитывать меня.
С тех пор поганец, получив монету, регулярно пытался слупить с меня крупную купюру
при помощи так и не похороненного дедушки.
Сегодня уже издалека я приспустила стекло и крикнула ему:
- Как здоровье покойного дедушки?
Он показал мне непристойный жест.
- Тут еще у нас на Бауманской таджики появились, - сказал Слава. - Старые, грязные,
в засаленных халатах... Ужас! А монахини!
- Как, монахини - тоже?..
- А как вы думали! Набирают каких-нибудь молдаванок. Те стоят с постными
синюшными рожами, собирают "на храм". Видел я однажды такую монахиню после рабочего
дня. Сидит за рулем машины, лоток свой перекинула на заднее сиденье, плат сдвинула на
затылок, а под глазом - здоровенный фингал. То ли альфонс ее засандалил от всей души, то ли
кто-то из благодарных клиентов... Это, знаете ли, могучая индустрия - нищенство. У них своя
иерархия, свои законы, своя элита... Это целый... целый...
- Синдикат, - подсказала я Славе, и мы одновременно расхохотались...
- Да, а насчет монахов... Я, в бытность мою работником Свято-Даниловского
монастыря...
- Слава!!! Вы - и монастырь?!
- Дак, Ильинишна... все ж перепробовать надо... У меня там свояк трудился на ниве
противопожарной стражи... Он меня и пристроил.
- Кем?
- Трудно сказать... Всяким-разным... Платили полтинник в день, - а это тогда были
деньги немаленькие, ну, и полный харч... Так я там навидался, доложу вам... навидался этой
святой жизни... Первым делом проходил я собеседование с отцом Никодимом. Я ведь так
понимаю: монахи, оне должны быть вдали, так сказать, от мирских утех, а? А тут - вижу, ряса
на нем шелковая, бородка подровнена, щечки выбриты, на руце "Сейка" болтается, в офисе его
хрусталь-ковры и благолепие сверкающее...
И вот, сколько я там ящиков молотком посбивал, скольких монасей пытал: как, мол, к
вере пришел? - никто мне, Ильинишна, не мог разумно ответить. Помню, сидели мы,
выпивали с одним монахом...
- Как это, выпивали? С монахом?! Побойтесь Бога, Слава...
- Я-то его не боюсь, поскольку никаких договоров о найме на работу с ним не
подписывал, а вот монахи-то почто его не боятся, - не ведаю... Но хряпнуть за милую душу,
да добавить вслед - это они зараз... Был там такой, молоденький, вроде завхоза... отец...
Евксиний, если правильно помню... Ну, так это, - посмотришь на него - душа радуется:
животик круглый, рожа такая умильная, головушку эдак на плечико кладет, улыбается, весь
лоснится от довольства...
А однажды, помню, забрел к нам в монастырь настоящий юродивый. Как есть юродивый:
ободранный, вшивый, побитый, мочой от него - за версту, пророчества выкрикивает, глаза
горят, ну, и прочие прямые признаки. Прямо Исайя, не приведи Господь! Казалось бы -
примите с почестями, ведь это ж божий человек, а? Бац, - телефонный звонок от Главного: кто
это мол, братцы, колбасится там у ворот? Только бомжей нам тут не хватало! Ну-к, заломите
его и дайте такого пенделя, чтоб дорогу сюда забыл...
- Включите-ка радио, Слава - попросила я. - Что там в ваших новостях про нас!
- А что - новости? Сегодня с утра все - про девальвацию в Аргентине. Ну, говорю, до
чего нервные эти латиносы! Песо, понимаешь, стал шесть штук на доллар. А херово ли вам
жилось бы, ребята, если б в одно прекрасное утро вы проснулись, а песо с шести за доллар
прыгнуло бы до семнадцати? А?! И - ничего, и - похеру мороз...
Он повернул ручку, и в уши грохнуло:
Ах, люба-любанька,
Целую тебя в губоньки,
За то, что ты поешь, как соловей!
Сегодня ты на Брайтоне сияешь,
А завтра, может, выйдешь на Бродвей,
Ой, вей!
"Русское радио" передавало в основном песни залихватские, забубённые, уголовные и
далеко не русские... Но у Славы эта волна почему-то лучше всего ловилась. Еще у него
отлично ловилось православное радио "Святое распятие", ведущие программ которого с утра
до вечера боролись за спасение душ проникновенными беседами на евангельские темы. Иногда,
в поисках духовной пищи, Слава нетерпеливо переключал радио с одной волны на другую,
затем возвращался, снова переключал... а, бывало, оно само - видимо, от прыжков машины по
ухабам и рытвинам - перескакивало с волны на волну, как павиан с ветки на ветку. На слух
это составляло причудливые и неожиданные коллажи.
Мы терпеливо выслушали несколько разудалых, с псевдоодесским приторным душком,
песен, переключили на "Святое распятие", прослушали кусочек передачи об "Азбуковнике" 17
века, со стихами, прочитанными проникновенным постным голосом:
В доме своем, от сна восстав, умыйся,
Прилучившимся плата краем добре утрися,
Отцу и матери низко поклонися.
В школу тщательно иди
И товарища своего веди...
- Вона как! - восхитился Слава и переключил опять на "Русское радио", прооравшее
нам знакомым голосом:
За монетку, за таблеточку,
Сняли нашу малолеточку,
Ожидают малолетку небо в клетку,
В клеточку...
Новостей, однако, не дождались.
- Да на черта вам новости, Ильинишна? Без них спокойней. Включишь радио - жить не
захочется... Сегодня, вот, передавали - вьюноша, примерный сын, спокойный такой,
рассудительный мальчик, отличник, в школу, как мы слышали, тщательно ходил, закончил с
золотой медалью, - за ночь порешил топором папу, маму, бабушку и сестренку семнадцати
лет... Отличник, золотая медаль, а?! Говорят, он шизофреником был. А я так полагаю, достали
они его с этой учебой! Ну, думаю - насчет своего олигофрена, надо бы это на заметку взять.
Палку, мол, не перегнуть бы...
В подъезде в нос мне опять шибанул запах горелого. На сей раз, по-видимому, горела
пластмасса, запах особенно въедливый и мерзкий. Лифт стоял... Вместо кнопки вызова
оплывала, чадила черная горючая капля. Ее задумчиво обнюхивал громадный черный пес,
закрывая проход наверх. Я с минуту потопталась на почтительном расстоянии, наконец,
вежливо, но с усилием, как шкаф, отодвинула эту лошадь и стала подниматься по лестнице.
Двумя этажами выше кто-то легко, почти неслышно взбегал по ступенькам.
Перегнувшись через перила, я заглянула вверх. Увидела только мелькнувшие детские
кроссовки...
- Э-э-эй!!! Стой, мальчик!
Где-то хлопнула дверь, и все смолкло... Открыла мне дочь с незнакомым, каким-то
отупелым, опухшим от слез лицом.
- Они взорвали дельфинариум, - сказала она на иврите. Я ничего не поняла, но ее лицо
страшно меня испугало. Стылая тошнота подкатила к горлу.
- Что... где... что это?! Это где дельфины?!
- О, Господи, - зарыдала она, - мама, ты как всегда ничего не знаешь! Это дискотека в
Тель-Авиве, дискотека!!! Ребята пришли потанцевать!
И монотонно, как заученную молитву, повторяя, - "они пришли потанцевать, они
пришли потанцевать!", - закрылась в своей комнате.
Microsoft Word, рабочий стол,
папка rossia, файл sindikat
"...кажется, у Яши дома неприятности - он ходит потерянный и какой-то
заспанный, вернее, недоспавший. Он мне бесконечно симпатичен - Яша. Рубашки
всегда мятые. Видно, стиральная машина работает исправно, а вот две пары девичьих
рук, что должны бы отца выпускать на люди с иголочки, заняты чем-то другим. Чем?
Я переждала дня два, потом все-таки, на свой страх и риск, полезла в душу. В
крайнем случае, пошлет меня к чертям. Сначала он мялся, недоговаривал, потом
расстроился настолько, что все разом и вывалил на меня:
- Понимаешь, напрасно Москву выбрал. Надо было в какую-нибудь
тьмутаракань забиться, в какое-нибудь Сельцо под Брянском, где одна закусочная,
под названием "Рюм.чная".
- В Сельцо синдиков не посылают.
- В том-то и дело... - расстроенно сказал он. - Выросли мои девки,
нате-пожалуйста!.. Я ж их совсем не вижу. Где они шляются, чем заняты... На днях
прихожу домой и застаю вальяжного такого господина в кресле...
- В твоем халате?
- Да нет, - он махнул рукой, - они вообще не по этой части, они очень
нравственные девочки, если ты имеешь в виду разврат... Там похуже дела...
- Наркотики?! - ахнула я.
- Нет-нет, этого еще мне не хватало!.. Хуже, хуже...
- Подожди... - я встала, закрыла дверь своего кабинета, вернулась и заставила
Яшу сесть на диван. - Извини, как родитель - родителю: что может быть хуже
наркотиков и блядства?
Он посмотрел на меня измученными впалыми глазами и сказал:
- Непостижимая гениальность... - Он помолчал... - Не знаю - в кого это
они, говорят, у моего деда Мини были выдающиеся математические способности,
только вот образование не удалось получить... Но эти... Понимаешь, они цифры,
числа чувствуют на каком-то паранормальном уровне. Дело даже не в том, что у них
замечательные математические данные, - таких людей навалом... Но мои как-то
видят... сквозь преграду, на расстоянии чувствуют... Как Вольф Мессинг...
- Ничего не понимаю, - сказала я. - Ну и что? В чем беда-то?
Яша оглянулся на дверь и прошептал:
- Они играют.
- На чем?
- Не на чем, а в карты... Бридж. Преферанс...
- Ну и что?
- А то, - в полном отчаянии проговорил несчастный отец, - что их нанимают
богатые люди - для игры. Вот как домушники малолеток запускают в форточку,
чтобы дверь изнутри открыли... За ними охотятся, их перекупают...
- Я... не понимаю... - пробормотала я... - Никогда не играла в карты. Не моя
область интересов... Объясни, пожалуйста...
- А чего тут объяснять, - он тяжело и как-то покорно вздохнул. - Бридж,
"Роббер", игра математическая, основана на теории вероятности. Суть игры - обмен
информацией. На основе заявления партнера ты должен вычислить - какие карты у
вас с партнером, какие у противника. Так вот, им даже не нужен никакой обмен
информацией, они - обе - все карты просто видят, кожей, нюхом - не знаю чем, а
кроме того, друг друга чувствуют за тысячи километров, мысли читают...
- А сколько игроков в этой игре?
- Четверо, играют по двое, партнеры сидят друг напротив друга. Крестом.
- И что?
- Ну и богатые люди нанимают профессионала - играть в паре.
- А твои девочки...
- А мои девочки, - проговорил он упавшим голосом, - как раз и есть -
профессионалы. И похоже, это уже знает вся Москва... кроме нашего департамента
Бдительности...
Мы сидели с ним и молчали... Бедный Яша.
В тот раз я, кажется, пошутила - мол, по крайней мере, они обеспечат твою
забубённую старость... Но, честно говоря, не знаю - как относиться ко всей этой
оригинальной истории..."
глава девятая. Азария
Московский филиал Синдиката являл собой зеркальное отражение Иерусалимского
Центра, с той лишь разницей, что все департаменты в Центре были неизмеримо многолюдней.
На каждого синдика в Москве приходилось по десятку начальников в Иерусалиме. И все они
отчитывались результатами нашей работы перед Верховным Синдиком и Ежегодной
Контрольной Комиссией Всемирного Синдиката. Можно лишь представить, сколько
иерусалимских наездников сидело на горбу каждого из нас, как пришпоривали они - каждый
своего - мула, как покрикивали и щелкали бичом над нашими задами, и без того
облепленными оводами...
Время от времени по электронной почте я получала из Центра послания от самых разных
начальников: из Аналитического департамента, из департаментов - Контроля над ситуацией,
Кадровой политики, Стратегии глобальных проектов, из департамента Внедрения идей...
Первое время я пугалась, мучительно задумывалась над смыслом посланий, вытягивалась
во фрунт, становилась под ружье, писала - как требовалось в запросах - планы на будущее,
или отчеты по прошедшему. Причем, отсылая электронные эти сообщения, переживала всегда
одно и то же мистическое чувство: будто пуляю записку в черную утробу Вселенной: кому?
зачем? кто ее прочтет?
Из-за специальной выделенной линии Интернета, послания - чавк! - улетучивались в
мгновение ока. Было в этом что-то бесовское, сверхъестественное, пугающее...
Помню, на ответ по какому-то первому, бессмысленному запросу из Центра, я заставила
работать три дня весь свой департамент. Отослала отчет и стала ждать реакции. Ну, не
"спасиба", - я была уже не столь наивна, - но хотя бы какой-то знак! Спустя неделю послала
письмишко, - ребята, мол, ау, как там с нашим отчетом? В ответ - великое молчание
Вселенной.
Наконец я поняла, что начальству не нужны никакие мои инициативы. А вот что нужно -
неведомо. Тогда и я перестала отзываться, вытягиваться в струнку, бить поклоны и выстраивать
на плацу свой взвод. Увидев знакомый адрес и заглянув на минутку в требования очередного
начальника или обнаружив очередную цветную диаграмму, движением указательного пальца
по "мышке" я вышвыривала из почты этот мусор.
Однако среди прочего барахла время от времени стали появляться письма, резко
отличающиеся по тону и стилю от посланий остальной синдикатовской братии.
Отправитель - он подписывался именем Азария - ничего от меня не требовал, только
горестно сообщал о жертвах новых терактов, обличал безобразия в самых разных областях
жизни Израиля и России, размышлял над истоками нынешних бед нашего народа и даже
пророчествовал, цитируя священные тексты.
Иврит, между нами говоря, язык высокопарный. На нем говорили пророки, и это великое
обстоятельство - главный его недостаток. Письмо, которое начинается словами "Мир всем!",
а заканчивается "С благословением"... человеку с современным русскоязычным сознанием
трудно воспринимать адекватно.
Но, помню, первое его послание начиналось вполне человеческим тоном:
"Чертова пропасть денег уходит в дым! - писал он. - Тратятся десятки, сотни
тысяч долларов на никому ненужные заседания, совещания, высасывания из пальцев
идиотских проектов... Громоздкий чиновничий аппарат, неповоротливый и
нечистоплотный, превратился в обслуживающий сам себя синдикат..."
Дальше текст менялся интонационно и стилистически, словно автор письма потерял
мысль, затуманился, впал от этого в гнев или даже в эпилептический припадок, вдруг принялся
бормотать и вскрикивать, стонать и угрожать, вздымать невидимые кулаки, - словом,
ударился в библейскую патетику:
"Берегитесь гнева Господня вы, разжиревшие на деньгах бесконтрольных,
шальных; вы, забывшие честь и благородство; берегитесь вы, трясущиеся за свои
кресла, не помнящие братьев своих, ждущих помощи! Хотя бы в аду новой
кровопролитной войны вспомните слова пророка Ирмиягу: "...таково нечестие твое,
что горько оно и достигло сердца твоего. Нутро мое, нутро мое! Я содрогаюсь! Рвутся
стены сердца моего, ноет сердце мое во мне! Не могу молчать, ибо слышишь ты, душа
моя, звук рога, тревогу брани!"
Это письмо было адресовано всей московской коллегии Синдиката.
- Во дает! - подумала я с удовольствием. И немедленно позвонила Яше Соколу.
- Ты получил революционное письмишко из Центра?
- Подожди, - сказал он невыспавшимся голосом. - Я еще не смотрел сегодня почту...
Включаю... От кого, говоришь?
- Сейчас взгляну на имя... Азария какой-то...
- Нет такого...
- Смотри внимательней. Письмо отправлено всем синдикам.
- Да нет же, говорю тебе! А что там?
- Поднимись сейчас же, не пожалеешь.
Он явился, пробежал глазами текст в экране моего компьютера:
- Что это? - спросил он. - Какой-то проект?
- Какой там, к черту, проект, - сказала я. - Читай внимательно...
- Ничего не понимаю... - пробормотал Яша, читая с начала... - Кто это пишет?
- Какой-то Азария. Ты знаешь такого?
- Нет... Не из фонда ли Кренцига? Там есть парочка совершенно сумасшедших
американов, идеалистов долбанных.
- Слишком уж страстно. Ты почитай, как он неистовствует.
Яша опять уставился в экран:
- Да... Сильно, ничего не скажешь. И точно. Представляешь, как его допекли?
Минут пять еще мы таращились в экран, цок
...Закладка в соц.сетях
